Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Ферматист

Сборник
Весенний конкурс (2022)

Падение студента механико-математического факультета Московского университета из окна – не редкость. Аспиранты прилетают к подножью величественного здания на Воробьёвых горах значительно реже, всё-таки люди закалённые, пообвыкшиеся. Последний прыжок профессора или доцента – дело совсем уж экстраординарное: красивый жест – удел молодости. С возрастом пожар души затухает, и редкий везунчик к тридцати годам может похвастаться парой тлеющих головешек.

Выпрыгнув из окна корпуса А – той самой центральной башни, которую видно со всей Москвы (если вы, конечно, забрались достаточно высоко – или находитесь в радиусе пары-тройки километров), не удастся красиво упасть перед главным входом – вам непременно помешает крыша корпуса Эн. Красиво, впрочем, выпасть из окна нельзя нигде – в смерти красоты нет. Однако, бесславно приземляться на крышу вовсе не обязательно. Если окно тринадцатого этажа выходит на северо-восток, вполне можно упасть во внутренний дворик перед корпусом Вэ, где находится общежитие.

Белое платье Веры, студентки географического факультета, окрасилось красным – словно она была персонажем компьютерной игры, по мановению ока сменяющим наряды. Некоторые ситуации имеют обыкновение перегружать человеческое восприятие сверх меры, а потому закричала Вера не сразу. Она подняла дрожащие руки, на которые, словно пиявки, налипли кусочки плоти, после чего она завопила. Крик Веры был не первым – уже вопили Надя и Люба с геологического. Наверное, примерно так звучит хор в аду. Они изредка делали паузы, чтобы набрать воздух и продолжить вопить. Именно такие редкие паузы делают музыку живой, когда слушаешь её в записи – то флейтист отрывисто вдохнёт между тактами, то пошелестит нотами пианист.

Не все, впрочем, разделяли воцарившийся энтузиазм. Семён, который два года занимался проблемой эллиптических кривых и три месяца – третьекурсницей психфака, подумал о том, что неплохо бы применить один метод к анализу статистики суицидов, о которой он вчера разговаривал со своей девушкой. Паша подошёл к красной каше и с интересом начал рассматривать тонкие струйки крови, медленно растекающиеся по выступам плитки – он учился на отделении механики и специализировался на динамике жидкости. А Вера, Надя и Люба продолжали кричать.

Небольшая комната была заполнена книгами, стопками бумаг, пылью и запахом кофе. Посреди ютился обшарпанный столик. Два человека склонились над ним, словно заговорщики, и по очереди черкали ручкой по исписанному мятому листочку.

– Велиев, попробуйте своими словами! – человек в поистёршейся за годы беспрерывной носки кофте перевернул листок и отложил его в сторону.

– Так, э, а можно мне условие ещё раз, Семён Львович? – сказал молодой парень в выглаженной рубашке с выбритыми висками. Семён поморщился. От студента исходил сильный запах одеколона. Он нарушал микроклимат кафедры и семёновой души больше, чем неумелые попытки Велиева сдать явно списанную задачу.

– Ну, вот. Читай, – сказал Семён, подвигая к Велиеву листок с условием.

Семён посмотрел на старые часы с огромными цифрами. Уже пять. Пять ноль одна. Уже можно идти домой, где он будет сидеть над диссертацией. Или играть в одну из тех игр, которые остаются милы сердцу спустя годы. В основном аспирантура Семёну нравилась. Учёба позволяла ему продолжать бездельничать и откладывать взрослую жизнь, готовность к которой он с каждым годом ощущал в себе всё меньше. Однако, некоторые обязанности наводили на него тоску.

Семён испытывал острое чувство неловкости и стыда за студента. Велиев, прекратив гипнотизировать листочек с условием, нёс откровенную чушь. Семён, вздохнув, попытался придать верное направление его сумбурным измышлениям, которые из области теории чисел начали перетекать в откровенную нумерологию. Велиев не сдавался и продолжал гнуть свою линию.

– Достаточно, – сказал Семён, доставая ведомость. – Напомните, какая у вас группа?

– Третья.

Семён пролистнул скреплённые листы. Он довёл ручкой сначала до фамилии, а затем – до соответствующего окошка, и поставил плюсик.

– Семён Львович, можно ведомость посмотреть?

– Держи.

Велиев начал водить пальцем по строке с своей фамилией, поглядывая на Семёна.

– А вот тут у меня не стоит, – сказал он, тыкая в пустое окошко. – А я ведь вам в прошлом месяце рассказывал эту задачу.

«Он что, серьёзно?» – подумал Семён. Он снова посмотрел на часы. Тик. Так. Тик. Так. А, чёрт с ним. Семён поставил плюсик.

– Спасибо! И вот эту я тоже рассказывал, не помните?

– Велиев, – сказал Семён, не сдерживая раздражения. – Если вы сдавали эту задачу, то вам не составит никакого труда рассказать её ещё раз.

Студент, после нескольких мгновений, отвёл взгляд.

– Семён Львович, я сейчас спешу, в следующий раз тогда!

– Ага. Тогда до следующего раза.

– До свиданья!

Семён кивнул. Хлопнула дверь, поднимая столбики пыли. Семён потянулся и подошёл к окну. Надо проветрить, своим парфюмом остолоп провонял всю кафедру. Семён почувствовал укор совести, однако быстро успокоил себя тем, что, скорее всего, экзамен у Велиева будет принимать Александр Осипович. Так. Теперь точно пора. Семён закрыл окно. Когда он собирался уходить, его взгляд остановился на распечатанном конверте.

Большинство писем подобного рода приходили по электронной почте, и одной из почётных обязанностей Семёна, как аспиранта, было отвечать на них. До него этим занимался Алешковский, но год назад он уехал в Принстон. Семён посмотрел на имя, указанное на конверте. Нет, этот не из завсегдатаев. Он вытащил из конверта два сложенных листка. Один из них, с письмом, он сразу отложил в сторону. Содержание этих писем практически не менялось: «Я совершил прорывное открытие…», «Представляю Доказательство Великой теоремы Ферма, которое умещается всего на одну страницу…»

Отдавая дань традициям, Семён открыл на компьютере специальную форму, которую в своё время придумал Эдмунд Ландау. «На стр. _ , в строке _ имеется ошибка…». Он подвинул к себе листок с очередным доказательством. Такие поступали на кафедру с завидной регулярностью. Людей по всему миру привлекала внешняя простота утверждения, которое легко объяснить ученику средней школы. Для натуральных больше двух уравнение вида  не имеет решений в целых числах, отличных от нуля.

Пьер Ферма сделал короткую запись на полях «Арифметики» Диофанта касательно того, что нашёл простое и короткое доказательство. Почти четыре века эта история продолжала возбуждать у людей энтузиазм, далеко не всегда здоровый. В 1994 году английский математик Эндрю Уайлс уже опубликовал доказательство, уместившееся на паре сотен страниц. Ферматистов – так называют людей, которые одержимы этой теоремой – этот факт ничуть не смутил. Они продолжили рассылать результаты своих трудов представителям математического сообщества.

Присланное доказательство умещалось на половине листа. «Приятное завершение дня», – подумал Семён. После Велиева в его душе поселилась жажда математического искупления, и ответ на очередное письмо городского сумасшедшего вполне подходил для этих целей.

Прошла минута. Ещё одна. Семён раз за разом водил ручкой над строками с доказательством.

– Чёрт! – сказал он, хватая первый попавшийся листок. Основное его пространство занимал отпечатанный конспект лекции, и писать пришлось на полях. Когда место закончилось, пришла очередь приказа. Игнорируя свежую печать и подпись, Семён покрывал свободное место на листе формулами, время от времени хватая листок из письма, изрядно уже помятый.

– Чёрт! – повторил Семён, отбрасывая ручку. «Ох уж этот Велиев. Весь мозг мне вынес своей тупостью», – подумал он. Толстая стрелка часов подкрадывалась к нижней отметке. Ладно. Подумаю завтра. На свежую голову. Семён открыл было ящик, чтобы сложить туда исписанные бумаги, однако, помедлив, убрал их к себе в сумку.

– Алексн Осипвич! Алексн Осипвич! – закричал запыхавшийся Семён, схватив за рукав твидового пиджака низкого сухого человека, подходящего к тяжёлым дверям Университета.

– А, Курочкин, – с ударением на второй слог произнёс Александр Осипович, профессор кафедры теории чисел и по совместительству научный руководитель Семёна. – Попрошу вас отпустить мой рукав. И вот ещё что, суета не красит учёного, – сказал он, глядя на Семёна через толстые очки в металлической оправе.

– Прос… Тите… Я… Вчера пришло… – стараясь отдышаться, выпалил Семён.

– А, Владимир Петрович! – прервал Семёна профессор, обращаясь к высокому человеку с обрамлённой чёрными кудрями лысиной.

– Утречко добренькое, Александр Осипович. Вы ведь к нам на семинарчик-то заглянете? – сказал Владимир Петрович!

– Коне…

– Александр! Осипович! Это! Срочно! – прервал профессора Семён.

– Курочкин! Кого-то убивают? Где-то пожар? Вы рожаете? Если на эти три вопроса ваш ответ отрицательный, а я осмелюсь полагать, что так и есть – попрошу не мешать нашей с Владимиром Петровичем беседе.

Семён с трудом сдержался, чтобы не нагрубить в ответ. Он знал, что если упрямый старик что-то вбил себе в голову, то остановить его не сможет ничто. Александр Осипович посмотрел на своего ученика. Взгляд его немного смягчился, когда тот заметил, что Семён выглядит более растрёпанным, чем обыкновенно.

– Подходите после первой на кафедру.

– Хорошо, – кивнул Семён подрагивающей от возбуждения головой.

– Молодёжь! – сказал Владимир Петрович с усмешкой. – Вечно им всё…

На семинаре Семён попытался отвлечься. Он начал разбирать со студентами лемму Гаусса, затем перешёл к квадратичному закону взаимности, после чего начал рассказывать о своей диссертации. Вопросы он с нетерпением отметал: «потом, потом, сначала закончим доказательство этой леммы…». К концу семинара самые прилежные студенты прекратили попытки уследить за мыслью Семёна, а он почти перестал поглаживать карман, в котором лежало выбившее его из колеи письмо.

Звонок, который ломался через день, на этот раз сработал, выдернув Семёна из уютного мира чисел. Он оборвал очередное доказательство на середине, чего не делал до этого ни разу, и выбежал из аудитории. Хорошие пары никогда не заканчиваются вовремя, а потому в коридорах, обшитых деревянными панелями, почти никого не было.

Лекция, что на соседнем этаже читал Александр Осипович, и не думала кончаться. Семён, стоявший у дверей, прикидывал, сколько времени потребуется профессору, чтобы завершить очередное доказательство. Из года в год Александр Осипович читал один и тот же вводный курс, и по подсчётам Семёна, оставалось чуть больше двух минут. От нетерпения он переминался с ноги на ногу.

– А, Курочкин. Пойдёмте. У меня есть для вас, – Александр Осипович посмотрел на часы, – семь минут.

– Ага. Да. Вот, смотрите… – Семён протянул профессору измятый листок.

– Ну чего же вы мне бумажку суёте? Вы изложите сначала, в чём, собственно, причина вашего… Нетерпения, – сказал профессор, направляясь к кафедре.

– Понимаете, вчера пришло одно письмо. И там было доказательство теоремы Ферма.

Профессор поправил очки, улыбнулся и сказал:

– Весна наступает, просыпается, кгхм, мафия. Так что же в этом доказательстве? Очередной, стало быть, гений спешит поделиться великим открытием. Помнится, когда я был аспирантом, я и сам отвечал на такие письма. Дело ведь совершенно обычное. Собственно, какой ваш ко мне вопрос в связи с этим письмом?

Парочка дошла до кафедры. Александр Осипович положил на стол папку с бумагами и сел в скрипучее кресло, обтянутое чёрным дерматином. Семён сел напротив и подвинул листок, который до этого теребил в руках, к профессору.

– Понимаете, я не могу найти ошибку.

– Что же это вы, в самом деле? Скажу вам честно, после таких слов я начинаю сомневаться в правильности своего решения относительно вас.

Семён, кусавший ногти, ойкнул. Из пальца потекла кровь.

– Да что это с вами сегодня? Не переживайте, Курочкин, я шучу. Давайте сюда ваше доказательство.

Профессор взял листок и принялся изучать его.

– Это копия? – спросил он через минуту. – А, впрочем, неважно, – сказал он, взяв ручку. Профессор начал что-то писать на полях измятого листка.

– Хм. Странно, – спустя какое-то время сказал Александр Осипович. Он посмотрел на часы. – Знаете что, Курочкин, у меня сейчас ещё одна лекция, а потом и семинар. Давайте я вечером посмотрю, и завтра мы с вами всё обсудим.

– Может, Владлен Маркович, правда, он сейчас болеет… – сказал Семён, которого прервал холодный голос профессора:

– Кто ваш научный руководитель? Я или Владлен Маркович? Давайте вы не будете говорить ерунду. Знаете, в конце концов, в начале девяностых я и сам был весьма близок к доказательству. Уверен, будь у меня в запасе несколько лет, я бы вполне смог получить результат. Если я не смог сходу найти ошибку в этих записках сумасшедшего, то Владлен Маркович не сумеет и подавно.

Александр Осипович в самом деле был одним из тех, чей научный потенциал был растрачен впустую на решение задачи. В то время, как его однокашники брались за более осязаемые, и даже – это слово на мехмате было почти ругательным – практические задачи, Александр Осипович хотел блеснуть. Ему нужно было всё, в итоге он не получил ничего. После того, как Эндрю Уайлс опубликовал доказательство, что-то сломалось в Александре Осиповиче.

Жизнь математика подобна жизни спортсмена. Лучшие научные результаты люди получают в молодости. Эварист Галуа, который придумал современную алгебру, умер в двадцать лет. Нильс Абель, в чью честь названа самая престижная математическая награда, не дожил до двадцати семи. Математика требует максимального напряжения умственных сил, возможного лишь в юности.

В 1995 году, прочитав опубликованное Эндрю Уайлсом доказательство, Александр Осипович спокойно отметил про себя, что жизнь его кончена. Он по-прежнему ходил в университет, продолжал пописывать статейки, но от прежнего блестящего юноши, подающего большие надежды, не осталось ничего. Александр Осипович стал сварливым, мелочным, озлобленным. Одним из его врагов был Владлен Маркович, которому удалось получить очень интересный результат по числам Фибоначчи, принесший тому широкое признание в математических кругах.

– Никакого Владлена Марковича. Я же вам сказал, я посмотрю, посмотрю! В конце концов, я лучший специалист по теореме Ферма в России. Это, наверное, чего-нибудь стоит?

– Извините, Александр Осипович.

– Ладно, Курочкин. Мне пора. Завтра у вас есть пары? Нет? Подъезжайте к пяти.

По пути домой Семён успокаивал себя, как мог. Наверное, он просто заработался. Александр Осипович наверняка сумеет найти ошибку в доказательстве. В самом деле – ну не может решение одной из величайших задач математики, над которой бились не одну сотню лет, уместиться на половине страницы. Этого просто не может быть. Фальтингс, Фрай, Рибет, Тейлор, Уайлс в конце концов – неужели всех их посрамил какой-то недоучка? Нет, нет, Александр Осипович во всём разберётся. Вот завтра…

Весной в Москве рассветает очень рано, а потому Семён не удивился, когда вибрации телефона раскололи тревожный сон.

– Алё, – пробормотал он хриплым голосом. – Алё, кто это?

Спросонья он не посмотрел, кто ему звонит.

– Приезжайте на кафедру. Сейчас, – раздался голос из трубки, вслед за которым последовали короткие гудки.

Семён узнал голос Александра Осиповича. Он посмотрел на часы на экране. Не было и шести утра. Он почувствовал, как его тело слегка вздрагивает от каждого удара сердца. Вчера Семён лёг спать в одежде. Не из-за лени и ощущения бессмысленности переодеваний, как обычно, а от истощения сил. Сейчас он мысленно похвалил себя за это мудрое решение, которое сэкономило ему лишние минуты. Семёну хотелось как можно скорее встретиться с Александром Осиповичем.

Но почему сейчас? В конце концов, могут быть разные причины, зачем профессор мог вызвать его так рано. Может быть, он сегодня весь день будет занят и не сможет встретиться позже. Или, наконец, нашёл досадную ошибку, и ему не терпится поделиться с Семёном? А почему в шесть утра – ну, у всех свои причуды. Семёну, как любому математику, было знакомо упоительное чувство, которое возникает, когда расколешь сложную задачку. Иногда самообман – единственный способ поддержать хрупкое душевное равновесие.

С начала пятидесятых годов, когда было построено главное здание Университета, не было ни одного дня, когда не выходил из строя хотя бы один центральный лифт. Хозяйственный отдел отчаянно экономил на техниках, невольно соучаствуя поддержанию физической формы студентов. Сегодня не работал ни один лифт. Задыхаясь, Семён добрался до тринадцатого этажа. По пустым коридорам он добрался до кафедры.

Александр Осипович сидел посреди исписанной горы бумаги. Неизменный пиджак, без которого Семён ни разу не видел своего научного руководителя, валялся в углу. На рубашке профессора белели пятна засохшего пота. Александр Осипович до половины догрыз ручку, синие осколки которой лежали на столе, словно конфетти.

– Александр Осипович? – сказал Семён. Профессор никак не отреагировал. Семён поднял один из листков. Да, это он тоже проверил. Семён посмотрел ещё несколько листов, и убедился, что профессор проделал всё то же, что и он сам.

– А, Курочкин. Курочкин. Курочкин. Вы пришли, это хорошо.

– Ну так что? – сглотнул Семён, присаживаясь напротив.

– Что? А, ты об этом. Да тут, это… Конверт. Он у вас?

Семён похлопал себя по карманам. Да, он так и не выложил его. Александр Осипович резко вырвал конверт из рук Семёна и достал письмо.

– Так… Бла бла бла… Нашёл решение… Не уверен… Решил обратиться сначала к вам… Баловался математикой… Наткнулся на любопытный факт… До широкой публикации результатов хочу убедиться… В силу отсутствия у меня образования полагаюсь… – бормотал профессор, поднеся письмо к лицу. – Выходит, он ещё не… Не показал.

– О чём вы, Александр Осипович?

– Курочкин, вы же никому не говорили?

– Про что?

– Не старайтесь показаться глупее, чем вы есть, юноша.

– Я… Нет. Не говорил. А что, неужели…

– Да, да, да! – крикнул профессор и ударил по столу. Он тут же огляделся по сторонам и вжал голову в плечи, словно испугался своей горячности. – Я ведь и сам, и сам бы мог… Понимаете, та геометрическая интерпретация, равновеликость эн-мерных кубов… В моей статье за девяносто первый год… Я бы и сам вполне… Да, да, я ведь и сам, и сам бы мог…

– И что теперь? Это ведь эпохальная вещь! Давайте пойдём к Владлену Марковичу, я как раз вчера…

– Душно здесь, правда? – оборвал его профессор. Он подошёл к окну и распахнул его. Прохладный поток весеннего утра ворвался в пропахшую профессорским потом комнату. – Вам не душно, Курочкин?

Семён ни разу не видел своего научного руководителя в таком состоянии. Чопорный степенный старик напоминал ему обезумевшего сатира. «Наверное, это из-за растрёпанных волос» – подумал Семён.

– Нет, не душно. Александр Осипович, теорема, мы должны срочно…

– А как здесь красиво, ммм… Подойдите, посмотрите!

– Да не хочу я смотреть! Давайте я схожу за кем-нибудь. Вам надо…

– Никуда ты не пойдёшь, стервец! – рявкнул профессор.

Семён начал пятиться к двери. Александр Осипович кинулся к нему, но задел стол и повалился на пол. Семён отшатнулся. После непродолжительного замешательства он повернулся к двери и схватился за ручку. Тут он почувствовал, как рука рванула его за лодыжку, и упал. Александр Осипович навалился на него и начал душить. Семён схватил сухие морщинистые руки и начал пытаться отодрать их от горла. Бесполезно. Он обхватил голову профессора и надавил на глаза большими пальцами. Сознание медленно уплывало. «Откуда в старике взялось столько силы?» – подумал он перед тем, как потерять сознание.

Александр Осипович подтащил тело к окну. Покряхтывая, он приподнял его, взвыв от боли в пояснице.

– Сука. К Владлену Марковичу он пойдёт. Выблядок. Я его к себе взял, приголубил, и вот благодарность! – сказал профессор и плюнул Семёну в лицо. Затем, воровато оглядевшись, стёр плевок рукавом.

За мгновение до того, как тело Семёна упало во внутренний дворик корпуса Вэ, к нему вернулось сознание. В вспышке агонии оно угасло навсегда.

Падение студента механико-математического факультета Московского университета из окна – не редкость. Потому следователь Борисоглебский, прибывший для расследования, не проявлял особого рвения. Он вполуха слушал одного из проректоров. Тот мотал руками так, словно намеревался смахнуть случившееся. Борисоглебский намеревался как можно скорее закрыть это очевидное, как ему казалось, дело, и вернуться к расследованию серии домовых краж.

Борисоглебский недолго потоптался у мясной лужи. Оставив её наедине с криминалистом, он пожелал осмотреть «место преступления». Несмотря на то, что суицид в России не считается незаконным, Борисоглебский для себя полагал каждого самоубийцу преступником. Бездарная трата государственных ресурсов, затраченных на человека. И, что важнее, его – Борисоглебского – рабочего времени.

– Математики, сами понимаете, – лепетал проректор, подходя со следователем к «шайбе» – круглому помещению на первом этаже, где, среди прочего, продаются самые вкусные в Москве молочные коктейли. – О, а вот и Александр Осипович! Бедненький…

Им на встречу шёл растрёпанный бледный профессор. Он прижимал к груди раскрытый чемодан, из которого торчали помятые бумаги. Одна из них вырвалась на свободу и спикировала на красную гранитную плиту пола.

– Сан Осипыч? Кто таков? – прохрипел Борисоглебский, не вполне ещё проснувшийся.

– Научный руководитель разбившегося аспиранта. Ох, поглядите, какой вид! А у него ведь слабое сердце…

Профессор словно не видел, куда идёт. Он чуть не врезался в следователя.

– Майор Борисоглебский. Сан Осипыч, верно?

– А? Что? – сказал профессор, растерянно смотря по сторонам.

– Пара вопросов. Семёнов – ваш студент, так? Что можете о нём сказать?

– А? Семёнов – мой аспирант, – сказал профессор, поправляя съехавшие очки. – Был.

– Так вы уже знаете?

– Весь университет знает, – ответил профессор, к которому начало возвращаться самообладание.

– Что можете пояснить по существу? Последнее время студент…

– Аспирант.

– Кгхм. Аспирант проявлял признаки депрессии? Делился суицидальными намерениями? Проблемы в личной жизни?

– В личной жизни? Вы переоцениваете confidentialité между аспирантом и его научным руководителем. Впрочем, его диссертационное исследование в последнее время зашло в, своего рода, тупик.

Тем временем проректор зацыкал и замахал руками, разгоняя стайку любопытных студентов, слетевшихся, словно пираньи на кровь. Покончив с организацией подобия порядка, он сказал:

– Ах, товарищ майор, давайте, может быть, в другом месте?

Борисоглебский тяжело вздохнул. Чем больше времени он потратит на эту возню, тем меньше останется на реальные дела. Его выручил профессор:

– Знаете, мне что-то нехорошо. Я хотел бы, если это можно, пойти домой. Мы не были близки, но он был моим аспирантом. Я мог, должен был заметить, что что-то не так…

Профессор зажмурился и начал тереть сухие глаза.

– Гхм. Да, идите. Дело видится ясным. Студент… Аспирант перегрелся. Выпрыгнул. Свяжусь, если потребуются детали.

Профессор кивнул, всё ещё потирая глаза, и направился к выходу. Борисоглебский раскрыл блокнот и собрался было сделать заметку, но затем махнул рукой. Проректор тем временем сурово глядел на проходящих студентов, с помощью знаков показывая, что глядеть им тут не на что. Учащиеся упорно делали вид, что не понимают его сигналы. Борисоглебский подобрал выпавший у профессора листок.

– Сан Осипыч! Уронили!

Профессор то ли не услышал, то ли сделал вид. «Быстрее пошёл» – автоматически про себя отметил Борисоглебский. И сразу вспомнил про Козырева – жулика, который может что-то знать про серию краж. Следователь огляделся в поисках мусорки, после чего скомкал листок и положил в карман.

– Ну что же, пойдёмте осмотрим место… Э… Происшествия, – сказал проректор, лицо которого искривлялось каждый раз, когда Борисоглебский говорил «преступление».

Борисоглебский вздохнул. Скорее бы закончить с этой ерундой и вернуться к работе.

Останки весеннего света растворились в желтоватом московском сумраке. Если бы сейчас кто-то из коллег увидел Александра Осиповича, то ни за что не узнал бы его. Кофта с капюшоном вместо неизменного пиджака, чёрные очки на половину лица – он скорее напоминал наркодилера, а не профессора. Александр Осипович, оглядываясь, подошёл к подъезду обшарпанной многоэтажки и дрожащей рукой ткнул в домофон. Ту ру. Ту ру. Ту ру. С чего вообще он взял, что кто-то будет дома? Профессор развернулся, когда гудки сменил глухой голос:

– Кто это?

Дверь квартиры с глазком, заклеенным почему-то снаружи, раскрылась, и профессор отшатнулся. Пахло в точности, как у помойки, куда Александр Осипович раз в два дня ровно в восемь вечера выносил мусор. На пороге стоял сгорбленный мужчина неопределённого возраста. Длинные волосы не мыты несколько месяцев. Торчащая в разные стороны борода усыпана крошками.

– Чего встал? Проходи, а то воздуху напустишь.

Сверху донёсся звон ключей. Александр Осипович поспешил войти. Изнутри квартира напоминала заброшенный притон. В слое из мусора и несвежей одежды, покрывавшем пол, были проложены аккуратные тропинки.

– Водку бушь? – спросил хозяин, направляясь на кухню. – Ток с закусью у меня не особо. А, вот, хлеб есть, – сказал он, доставая покрытую ровным слоем плесени буханку. – Ты не думай, я ща ножичком пройдусь – как новый будет.

Профессор засомневался. Может, перепутал адрес? Хотя, в домофонном разговоре мужчина удостоверил его, что он – тот самый Иван Кузнецов, что доказал теорему Ферма.

– Вы знаете, я не пью. Я бы хотел обсудить с вами…

– Мне больше достанется! – прервал его Иван и начал пить из горла.

– И всё-таки, насчёт вашего…

– Падажжи. Я на сухую ваще не соображаю. Дай заправиться человеку, – сказал Иван, оторвавшись от бутылки.

Иван махнул рукой в сторону табуретки, пока пил. Профессор, помедлив, сел. Иван рухнул напротив.

– Ну что там? – спросил Иван, покончив с бутылкой. Его взгляд стал более осмысленным, будто водка и в самом деле привела его в чувство. – Нигде я не накосячил?

– Расскажите, как вам это удалось? Вы где-нибудь учились? – сказал профессор, помедлив.

– Я-то? В школе учился. Хотел в институт, но старая сука, по совместительству моя мать, затаскала по врачам. Шизофрения, ха! Разве смог бы шизофреник доказать теорему Ферма?

– Так у вас…

– А ты как думаешь? – сказал Иван, схватив профессора за рукав. Тот отдёрнул руку и чуть не упал со стула. – Конечно же нет. Я здоров как turritopsis dohrnii. Слышал о такой? Бессмертная медуза. Не умирает – и всё тут. И я не умер, хоть и пытались меня таблетками накачивать. Ну хоть пенсию платят. Репарации, точнее, за насилие над личностью.

– Как же вы, в таком случае, пришли к этому доказательству?

– Что, понравилось? Ловко ведь вышло. Я тут одну книжку читал, – Иван махнул рукой в сторону одной из мусорных куч, в которой вперемешку с одеждой и упаковками от еды лежали книги. – Как там её?

Иван подошёл к книжному кургану и начал в нём копаться, раскидывая в сторону пустые бутылки, фантики из-под конфет и местами разбухшие от пролитой воды томики.

– А, к чёрту. Короче, книжку читал. И там было про этого вашего Ферма. И там было про эту твою теорему. Так вот, он же говорит, мол, нашёл крутое доказательство, но ему лень записывать. И ещё говорили в книжке, что сотни лет доказать потом не могли. Какой-то перец из Англии чё-та там наковырял. Я хотел почитать – интересно же, блин, над чем столько лет бились. Пошёл в библиотеку – у них не было. А интернетом я не пользуюсь, за мной ведь следят.

– Следят?

– Да, они всегда… Стой, ты не из них, нет?

– Нет, не из них.

– Точно?

– Я даю вам своё честное слово.

– Ну ладно. Так вот. Не смог я почитать. И стал думать. Ну а чё, этот Ферма сказал, мол, доказательство проще пареной репы. И я стал думать. Там ведь эта, как её…

Иван подошёл к холодильнику и достал из него ещё одну бутылку.

– Бушь? Не? Чёрт с той, – сказал Иван и приложился к бутылке. – А, во, геомтричскя интерпртация. Эт ведь тип как выходт. Есть два куба. Эн мерных. И они по объёму как третий. Вот я и, ик, прикинул хуй к носу, ха-ха.

– Да я ведь тоже, знаете ли, думал в этом направлении…

– Думал-думал, да не додумал.

Александр Осипович побагровел. Он запустил руку в глубокий карман кофты.

– Так шо, мне чёт будет за это? Прмия там ккая?

– Скажите мне, показывали ли вы кому-нибудь ещё ваше доказательство? – сказал Александр Осипович дрожащим голосом.

– Не, ток вам отпрал.

– А у вас имеются ли копии? Записи?

– Я ж не дурак. Нахя мне запси? Всё здесь, – сказал Иван, постучав по голове.

– Вы уверены?

– Ты чё, говоришь, чё я те пижжу? Охел?

Иван вскочил на ноги, но тут же повалился на пол – давала о себе знать выпитая водка. Он попытался подняться, но повалился на один из мусорных холмов.

– Слуш, я тут отдхну малёх, – сказал он, закрывая глаза.

Профессор не предполагал, что всё будет так просто. Он подошёл к побулькивающему Ивану и пнул его – тот не двигался. Александр Осипович чувствовал, что какая-то сила будто сама толкает его вперёд, подводит к этому. Он достал из кармана кофты шокер. Электрический разряд пробежал между тараканьими усами. Профессор вздрогнул, словно шокер ударил его самого. Он почувствовал пьянящую бодрость. Александр Осипович подошёл к Ивану и ткнул его шокером. Тот замычал, начал ворочаться.

– Ах ты пьянь! – крикнул профессор, пиная Ивана. – Ты? Доказал теорему Ферма в пару строк? Не смеши меня! Шизофреник! Алкоголик! Да я сам ведь думал над геометрической интерпретацией! Эта сука, Эндрю, этот мудак… Ты мудак… Это должен был быть я! Это я! Не ты, я! Ничего ты не доказал, сука, падла, не доказал, не докажешь…

Профессор достал из-за пояса спортивных штанов офицерский кортик, которым наградил одного из его предков лично император. Впервые за двадцать семь лет он почувствовал жизнь всем стариковским телом.

На заседании московского математического общества от девятого апреля, мероприятия обычно скучного и формального, были почти все. Помимо бесчисленных журналистов и исчислимого количества математиков наряду с прочими любопытствующими присутствовал министр Арктики, корреспондент газеты «Бетон и железобетон» и даже посол Гамбии, который на ломаном русском жаловался всем, кто готов был его слушать, на тесноту и отсутствие стола с закусками. Александр Осипович блистал. Александр Осипович сверкал. Александр Осипович даже немного излучал. Только отсутствие Владлена Марковича в профессорском акме́ – как называли греки пик жизни человека – подгрызало корни триумфа. Профессор, мысленно помявшись, списал на зависть, и тем успокоился.

На пресс-конференции Александр Осипович по-стариковски многословно отвечал на по-детски наивные вопросы журналистов. Профессор чувствовал, как исходит из него вся блеклость печального бремени провалившегося идеалиста, которое он нёс на себе все эти годы. Рассказывая о том дне, когда он узнал про доказательство Эндрю Уайлса, которое похоронило его заживо, старик разрыдался. Но это были слёзы счастья. Наконец-то груз сброшен. Ведь это он, он нашёл доказательство, простое и красивое, понятное даже журналисту «Бетона и железобетона». В это мгновение Александр Осипович окончательно поверил, что это он, он доказал теорему.

О бедном Курочкине, выпавшем из окна, забыли почти обитатели мехмата. Помнил о нём лишь Владлен Маркович. Вместо того, чтобы слушать рассказы Александра Осиповича о том, что он – величина масштаба, как минимум, Гаусса, он сидел в прокуренном кабинете Борисоглебского. Вялая герань на столе следователя всеми силами пыталась продуцировать оксигениум, по-донкихотовски борясь с десятой утренней сигаретой.

– Дело закрыто.

– Говорю же вам, он написал мне за день до смерти!

– Ну, написал, и что?

– Как – что? Я отлично знал Курочкина. Он никак не мог покончить с собой.

– Вот вы мне скажите, как он был в смысле математики?

– Блестящий студент, пусть и несколько, э, необязательный. А при чём тут это?

– Все хорошие математики – немного шизофреники, – повторил Борисоглебский фразу, которую услышал от проректора.

– Вы не понимаете! Саша не мог это придумать. Говорю вам, дело нечисто.

– Саша?

–Александр Осипович.

– А, этот. Видел новость, – сказал Борисоглебский, кивая на телефон. – Зависть – один из семи смертных грехов. Порадовались бы за коллегу вместо того, чтобы доносы строчить.

Владлен Маркович покраснел. Он и сам до конца не был уверен, что именно привело его в кабинет следователя – письмо Курочкина, в котором был текст доказательств с просьбой посмотреть, или гаденькое подлое чувство, которое он всеми силами старался оглушить.

– Прошу вас, подумайте, вспомните, не было ли чего-то необычного.

Борисоглебский тяжело вздохнул – то ли от того, что слишком много курил, то ли от того, что недавно в копилку дел, над которыми он работал, добавилось странное убийство. Следователь пошарил в кармане, ища зажигалку, и нащупал помятый листок. Перед тем, как выбросить его, Борисоглебский развернул и пробежался глазами, которые по ходу чтения расширялись, словно окулист накапал в них атропин. Изношенное сигаретное сердце застучало, словно лапа пьяного кролика, когда он дошёл до конца. С уважением, Иван Кузнецов. Именно так звали убитого, по заключению судмедэксперта, клинком с ромбическим сечением.

Дело Курочкина уже было закрыто, поэтому Борисоглебский, прежде чем столкнуться с начальственной яростью, решил действовать осторожно и обстоятельно. Телефон Александра Осиповича не отвечал, и следователь отправился на улицу Колмогорова, дом один. У университета толпились люди. Они шумно переговаривались и тыкали пальцами в сторону крыши корпуса Эн. Вокруг них, размахивая руками, сновал проректор. «Наверное, в прошлой жизни он был лебедем или типа того», подумал Борисоглебский.

– А, вы уже здесь! Быстро! – крикнул проректор подошедшему следователю.

– Быстро?

– Ну да, минуты две назад звонили в отдел, в половину девятого.

– А что, собственно, случилось?

– Как это – что? Александр Осипович выпрыгнул из окна!

Содержание предсмертной записки, как и все прочие обстоятельства произошедшего, большая часть из которых, впрочем, была вымышленной, как всегда случается с подобными историями, быстро стало достоянием общественности. Единодушное большинство сочло три последних слова профессора – «я ВСЁ сделал» (слово ВСЁ подчёркнуто дважды, а кто-то говорил, что и трижды) – признанием в двойном убийстве и, что страшнее, в плагиате.

В материалах дела, которое сдал в архив потрёпанный карающей рукой отчётности Борисоглебский, среди прочего, было написано следующее: «при осмотре была также обнаружена предсмертная записка, написанная на самоклеящемся жёлтом листке (улика №27), приклеенная к документу (улика №28)». Улика №28 представляла собой распечатанный текст доказательства теоремы Ферма. Имя автора – Александр Александрович Осипов – было обведено карандашом, рядом с ним стояло три восклицательных знака.

Математический факультет Принстона – место довольно беззубое в сравнении с мехматом МГУ. Однако, Алешковский работал в Америке всего год, и потому не особо удивился, когда девятого апреля в половину второго прямо перед ним на землю по параболической траектории рухнула фигура, забрызгав кровью его новенький твидовый пиджачок, который он носил в подражание своему бывшему научному руководителю. Выпала она из окна седьмого этажа, а потому умерла не сразу. С любопытством антрополога, изучающего первобытные ритуалы, Алешковский присел рядом с хрипящим человеком, в котором он узнал знаменитого Эндрю Уайлса. Перед тем, как испустить дух, он успел прошептать: «All I did was nothing».