Риверсайд Драйв, сразу за поворотом
- Сборник
- Весенний романтический конкурс (2021)
В воздухе отчетливо начинало пахнуть дождем. Энни нажала кнопку дверного звонка еще раз, уже собираясь вернуться домой, пока не поздно. Наконец дверь открылась.
— А, Дженни. Элла скоро будет.
— Энни. Я подожду внутри?
— Да, извини. Конечно.
Майк пропустил ее внутрь, обдав запахом бурбона. Напивался он только в одиночку, и Энни стало не по себе от этой мысли, но делать было нечего.
— Садись, я сделаю тебе кофе.
Энни опустилась на диван в гостиной. Подушка с одного края была чуть примята, должно быть, Элла как обычно сидела облокотившись. Энни села поближе.
Майк опустился рядом, передавая ей чашку кофе. Такие паузы должны бы заполняться глупыми разговорами, но говорить было не о чем. Обычно, если Эллы не было дома, Майк был занят другими гостями — молодыми девицами с потухшим взглядом и отметинами на бедрах. Энни включала кофеварку сама и слушала поскрипывание кровати наверху, задумчиво отстукивая ритм носком теннисной туфли. Однажды она столкнулась в дверях с одной из них и та, уходя, бросила на нее сочувственный взгляд. Видимо, у Майка была та же идея, зачем она здесь, и он вскользь мазнул пальцами по ее бедру. Энни с ужасом скинула его руку, будто по ноге пробежал таракан.
— Ну хорошо, — просто согласился Майк. Поднявшись, он выудил пачку сигарет из кармана и закурил на ходу, оставляя узкий след дыма, повисший в воздухе. Они с Эллой никогда не говорили ее муже. Да и она бы не послушала, Энни представила, как она пожимает плечами — ее любимый жест — и темные волосы оглаживают перехваченное тонкой бретелькой плечо.
— Энни! — ее фантазия оказалась перед ней, теперь ее волосы быть чуть влажными от дождя и липли к коже, — я как раз хотела поехать с Майком в ресторан. Ты должна поехать с нами.
— Я не одета для ресторана.
— Возьми мое. Пойдем, я что-нибудь подыщу.
Это было узкое черное платье, нежно сжимающее ее, все еще слабо пахнущее духами Эллы. Трудно было представить большую интимность, хотя Энни часто пыталась в постели или ванне. Элла подвела ее к огромному зеркалу в полный рост, провела руками по боковым швам от груди и вниз к бедрам. Подошло идеально. Также для нее нашлась пара туфель на шпильке.
— Мне малы, — сказала Элла, надевая их на ее ноги.
Туфли были впору, но ноги не слушались, разъезжаясь по мокрому тротуару. Когда она добралась до машины, Элла уже расположилась на переднем сиденье, ремень безопасности лежал между ее грудей и придерживал за талию. Энни торопливо отвела взгляд. Заднее сидение было достаточно просторным чтобы лечь — наверняка, с ним не раз так и поступали. Она переглянусь со своим отражением в рыдающем окне, будто оно знало больше нее. Майк тем временем сел за руль, любовно пройдясь по нему ладонями.
— Ну что, Вики, — Краун Виктория, еще одна роскошная женщина в его жизни, всецело принадлежащая ему и подчиняющаяся. Это была такая страстная безумная любовь, что Энни почти чувствовала между ними что-то общее. Играла какая-то старая песня, такая старая, что в ней слышался скрип граммофонной пластинки. Все стремилось стать декорациями для Эллы, будто ожившей из черно-белого фильма. Афродита, вышедшая из целлулоидной пены. Свет уличных фонарей уже почти слился в сплошной поток, будто каждый не мог дождаться очереди прикоснуться к ней, бесконечная череда ярких вспышек. Головная боль не заставила себя ждать, похожая на тупой штопор, и Энни прикрыла глаза, отодвинувшись от окна. Майк, кажется, начинал что-то говорить, но фраза оборвалась на полуслове. Скрип пластинки нарастал, превращаясь в оглушающий грохот, затем все стало вращаться, будто само было пластинкой. Уличный фонарь ослепительно вспыхнул и сразу же погас, и все прекратилось.
Энни неловко поднялась на локте правой руки — левая не слушалась. Закончив с этим, она вытерла мокрое лицо и осмотрела ладонь — кровь, смешанная с водой. Она лежала на сиденье, осыпанном мелкой крошкой битого стекла, и дождь успел порядком его залить. К счастью, ноги не пострадали, и дверь не покорежило. Она выбралась наружу, и на нее нахлынуло осознание.
Элла была на своем месте, на вид абсолютно невредимая, только прядь волос растрепалась и упала на лицо. Почти забавно, только чуть испорченная прическа. Энни бездумно ее поправила, влажную кожу похолодило дыхание. Грудь медленно вздымалась и опускалась, как у спящей. Энни была готова поверить в бога, или во что угодно. Она с трудом обошла широкий капот и заглянула на водительское — Майк лежал лицом на руле, все еще сжимая его в руке. Энни вспомнила, как мечтала стать медсестрой — и не стала, черта с два ты будешь выносить утки, сказала ей мать — и осторожно прощупала пульс. Его не было. На шее тоже. Что теперь? У Майка должен был быть с собой телефон, он обожал пижонские новомодные штуки. Пришлось открыть дверь, чтобы обшарить его карманы — из салона удушливо пахнуло свежей кровью, на секунду ей даже показалось, что ей сейчас хлынет на ноги, но это была всего лишь небольшая лужа под рулем. Телефон нашелся почти сразу.
Теперь нужно было успокоиться и подумать. Сколько человек живет после остановки сердца? Энни не знала. Так ли это важно? Но это был ее единственный шанс. Она медленно отстучала носком туфли по мокрому асфальту шестьдесят раз, для надежности, затем набрала службу спасения.
— Риверсайд драйв, сразу за поворотом, — сказал голос, не похожий на ее, и утонул в темноте.
Как ей потом рассказали, ее нашли лежащей на дороге под дождем, и ей пришлось лечиться от пневмонии. К тому же, у нее было выбито плечо. Но кроме этого, она никак не пострадала. Что с Эллой, ей не говорили. Но удача, похоже, не думала от нее отворачиваться — присмотреть за Эллой приехала тетушка из Юты, Энни смутно помнила ее со дня благодарения, который ей было не с кем отметить. Узнав, что Элла была не одна в машине, она стала навещать и ее, и охотно ей все рассказывала. Ретроградная амнезия, как считает врач. Она, похоже, ничего не помнила из событий того дня, и даже не знала, что она стала вдовой. Бедная девочка, вздыхала тетушка. Они сняли с ее пальца кольцо. Решили пока ее не травмировать, чтобы не ухудшать течение заболевания. На следующей неделе она сможет вернуться домой.
— Может, нам убрать все вещи ее мужа? Фотографии и все такое.
Лицо тетушки просияло.
— Да, да, конечно. Хочешь помочь? Вы были хорошими подругами, ведь так?
— Очень хорошими.
В его собственном доме — но теперь это, конечно, дом Эллы — его вещи умещаются всего в пару коробок, которые отправляются на чердак. Тетушка все время уборки не переставала расспрашивать ее и рассказывать бесконечные истории. Она, оказывается, сама была вдовой — сердечный приступ в 78 году. Какое горе, бедная Элла. В конце концов выясняется, что ей скоро нужно возвращаться, но раз уж они такие хорошие подруги, ей не придется волноваться. Правда, скоро оказывается целым месяцем. Каждый вечер они все вместе ужинают за общим столом, будто семья. К Элле понемногу возвращается память, конечно, ей не слишком подробно рассказывают, что произошло, но она и не особо стремится узнать.
— Все будет хорошо, — говорит тетушка, и похлопывает руку Эллы своими морщинистыми пальцами. Завтра утром она уезжает. Теперь они будут жить вдвоем, в этом огромном доме. С утра Энни помогает донести чемоданы до такси и возвращается к завтраку — Элла, оказывается, любит готовить.
— Расскажи мне о себе. Мы были близки?
— Хм, да, — Энни давится от двусмысленного вопроса, — мы долго дружили.
Лицо Эллы принимает ее любимое непроницаемое выражение. Будто поверхность воды, подернутая тонким льдом — только дотронься, и он исчезнет. Но прикосновение обжигает.
Вечером Элла просит принести ей полотенце в душ — забыла, ха-ха. Энни подает его, но Элла вместо полотенца обхватывает ее запястье и затягивает внутрь. Полотенце падает и накрывает слив, грозя затопить комнату, и Энни кидается его поднять. Элла услужливо отходит к стене, но это не слишком помогает.
— Ты ведь присматриваешь за мной не просто так? У нас что-то было? Что?
Энни не знает, что ответить. Проклята, если сделает это, и проклята, если не сделает.
— Что-то ужасное, — говорит она в ее ключицу, но Элла, кажется, не слышит. Ее кожа настолько гладкая, что не похожа на ощупь на кожу, а тело поддается на каждое прикосновение. Некстати Энни думает, что она была такой же податливой с Майком, и делает все грубее, чем хотела, но Элла принимает и это. После она кладет голову Энни на плечо, даже, кажется, тихо мурчит. Просто очаровательно, но мокрая одежда липнет к коже, и Энни приходится неловко отстраниться.
— Я принесу новое полотенце.
— Может, разденешься здесь? С тебя течет.
И правда, на полу уже собралась лужа. Почему-то ей ужасно неловко раздеваться, особенно под таким препарирующим взглядом Эллы. Ее саму нагота нисколько не заботит, так расслаблена, будто ткань в жизни ее не касалась. Энни думает о ее горделиво расправленных плечах всю дорогу. Вернувшись, она застает Эллу у зеркала, пристально смотрящей на свое отражение.
— Вспомнила что-нибудь? — спрашивает Энни, набрасывая полотенце на ее плечи.
— Нет, не вспомнила. Мы занимались этим раньше?
Энни катает недолго ложь на языке, пока она не сглаживается.
— Почти начали встречаться.
— И что помешало?
Ее отражение в зеркале затравленно с ней переглядывается. Скажи что-нибудь, черт тебя возьми.
— Не могла решиться.
Элла удовлетворенно кивает. Будто Сфинкс, загадку которого разгадали.
— Ну, ты не похожа на кого-то, кто бы воспользовался потерявшей память девушкой. Пойдем спать.
В одной постели, подразумевает она. В ее — Энни довольствовалась узкой кроватью в гостевой комнате, предоставив Элле ее бывшее супружеское ложе. Похоже, оно вернуло свой статус. Руки Эллы оборачиваются вокруг нее, не давая ни двинуться, ни повернуться. Наутро спина невыносимо болит. Зато, Элла, похоже, проснулась в духе — она подхватывает ее за талию и кружит по гостинной под свои скрипучие граммофонные записи, теперь нашедшие новое обиталище на кассетах. Видимо, Майк включал их для нее. Он-то, думает Энни, воссоединился со своей любовью в вечности — Вики на свалке металлолома, Майк на модном дорогом кладбище. Красивое место под раскидистой сенью ивы, но что в этом толку, если она не придет на твою могилу. Музыка сменилась современной, и Элла посмотрела на нее беспомощно-вопросительно. Весь последний месяц Энни приходилось подсказывать ей, что ей нравилось раньше. Впрочем, не так это было и сложно — дом был практически полностью обставлен ей, Майк легко соскребся с него, как патина.
— Да, — кивает Энни, — эта тебе тоже нравилась.
Иногда она позволяла себе маленькие шалости и приписывала Элле свои любимые фильмы и музыкальные альбомы. И себя, конечно, грустно шутила она в собственных мыслях. Ее чувство юмора сильно потемнело в последнее время, особенно когда она думала о протеже Майка, мечты и надежды которых благодаря ей отправились в могилу. Ну, не разбив яиц, не сделаешь омлета.
Они танцуют дальше. Энни никогда не была сильна в танцах, да и танцевала последний раз, наверно, на выпускном, и то не было потрясающим выступлением. Зато Элла танцевала идеально, даже слишком, совсем забывая о неловкой партнерше, будто ее здесь и нет. Или будто нет самой Эллы, легко выскальзывающей из рук. Призрак ушедшей эпохи, думает Энни. Была ли она настолько эфемерна для Майка? Все это время Энни пыталась справиться с помощью горстки малозначительных фактов. Актриса, замужем за влиятельным человеком. Будто те сухие статьи, которые она писала для местной газеты. Если бы она только была настоящим писателем.
Не было ни одного человека, у которого она бы могла попросить помощи. Майк был единственным, кто мог хорошо ее знать, и теперь до него не добраться. Похоже, пришло время посмеяться над собой.
Она не придумывает ничего лучше, как сбегать из дома на весь день. Работа, дела, тысячи объяснений. Даже если она не была писателем, журналистика научила ее искусно врать и выгодно подавать правду. Но на ночь все равно приходилось возвращаться. Попытки заняться любовью тоже не помогали делу — Элла даже в этом походила на бесконечно перематываемую запись. На вопросы что ей нравится, и было ли что-то не так, она пожимала плечами — и темные волосы оглаживали ее голое плечо. Наконец Энни просто перестает с ней спать, то есть, все еще спит в одной постели, в гостевой слишком жесткий матрас. Элла никак на это не реагирует. Они вообще почти не разговаривают.
Ей снится улица после дождя. В луже плещется рыбка, отчаянно хватая ртом воздух. Энни растерянно смотрит, как та постепенно замирает. В этот вечер она решает не возвращаться домой. От мысли о карикатурной Элле, ждущей ее к остывающему ужину, кровь стынет в жилах. Она бесцельно бродит по улицам — кругом вывески баров, но пить совсем не хочется. Пить — это расписаться в своем бессилии. Кинотеатр она тоже обходит по дуге. Под утро она забредает в дешевую закусочную, и почему они только открыты в такой час. На столе лежит короткое меню, больше похожее на религиозную брошюру, вещающую о душеспасительных свойствах яичницы с тостами, сендвичей и кофе. Энни перечитывает его снова и снова, но смысл ускользает, и приходится читать заново.
— Мойра, один кофе, без сахара, — пока она читала, зашел еще один посетитель. Слова снова обретают смысл, кофе, да, вот что это.
— И мне один, пожалуйста, — голос у нее сделался глухой, надтреснутый. Другой посетитель, молодая девушка, оборачивается на звук.
— Мисс, вы в порядке? У вас неважный вид.
Ее простоватое, даже слегка некрасивое лицо полно беспокойства. Энни начинает мутить.
— Да, просто устала, — похоже, прозвучало неубедительно, и девица пересаживается за ее столик.
— Вам нужна помощь? Может, нужно кому-нибудь позвонить?
Энни молчит, постукивая ногтями по столешнице, раздумывая.
— Хочешь пойти выпить?
Девица откидывает волосы за плечо — у нее рыжие волосы, и лицо усыпано веснушками.
— Только если вы угощаете. Мне не продадут.
Теперь Энни замечает, что ее подростковая худоба это обычная худоба подростка. Она быстро выпивает кофе — благо, он чуть теплый — оставляет деньги, и уходит. Пока она пытается поймать такси, мимо проходят еще несколько девушек, и некоторые бы согласились на сомнительные предложения, но она очень устала. Когда она возвращается с рассветом, Элла не спит. Мысль о том, что она вообще не ложилась, вызывает укол совести, и Энни уже собирается извиняться, но Элла начинает первой.
— Я нашла кое-что в книге.
Энни косится на название книги. "Французская философия XVII века". Могла ли Элла ее читать? До этого дня она вообще сомневалась, что Элла читала книги. И вот куда приводит заносчивость. Элла протягивает ей маленький прямоугольник бумаги.
— Кто это?
На фотографии Элла и Майк. Майк счастливо улыбается, даже выглядит милым. Видимо смерть смывает все грехи. Ну вот, думает Энни, ты чуть не изменила, и теперь ты за это поплатишься.
— Вы... были вместе.
— А теперь нет?
— Теперь нет.
Элла сразу же теряет интерес к фотографии и роняет ее на стол. Она падает лицом вверх, и Майк продолжает смотреть на нее, теперь насмешливо. Ну что, получила что хотела? И как тебе это нравится?
Элла целует ее, и теперь Энни не может разглядеть, как фотография реагирует на это.
— Его не было рядом. Теперь я люблю тебя, — руки Эллы ложатся ей на спину, прижимая к себе с неожиданной силой. Энни вздрагивает от прикосновения всем телом.