Смерть Салазара
- Сборник
- Young Adult (2023–2024)
— Ты, конечно, мудак полный, — сказала Вика, — но повода для отчаяния я не вижу.
Митя, потупившись, молчал. Пару минут назад Вика в истерике съездила ему по морде здоровенным сборником статей о фильмах Дэвида Кроненберга, а теперь деловито рассуждала, как выбраться из положения. Митя любил её в том числе за это умение быстро овладеть собой, но теперь её спокойствие даже немного пугало.
Вика встала с тахты, одёрнула кардиган, заправила за уши длинные светлые волосы, которые вместе с мягкими чертами лица делали её похожей на скандинавку. Митя следил за ней с нежностью, которую их ссора как будто только усилила.
— Я, само собой, поговорю с мамой, — спокойно продолжила Вика, повернувшись к нему, — думаю, если она подсуетится, можно без проблем устроить, эм, — она замялась, стесняясь произнести слово, — процедуру.
«Процедура» требовалась не самой Вике — с ней Митя всегда принимал все необходимые предосторожности — а Кате, которую он встретил пару месяцев назад и с которой у него был секс всего три раза. Он бы с радостью утаил от Вики всю историю, но её мать, врач в одной из известных городских клиник, была лучшим шансом на помощь.
— Но мудак ты редкостный — повторила Вика — я бы поняла, если бы ты мне с кем-то приличным изменил — но с этой-то почему?
Митя молча слушал, потирая горевшую от кроненберговедческой атаки челюсть. За последний месяц это был второй раз, когда его побили гуманитарной литературой.
***
Особенно неловко было оттого, что Вика сама и познакомила его с Катей.
Случилось это в театральном кружке, которую Вика исправно и без особенных успехов посещала уже почти год. Митя был к театру равнодушен и едва ли мог отличить мюзикл «Блондинка в законе» от пьес Беккета, но в студию время от времени наведывался, чтобы посмотреть на Викины сценические опыты. Шарящий человек мог бы провести эти вечера с толком: сюда захаживали известные в узких кругах поэты, андерграундные музыканты, даже пара профессиональных, хоть и второплановых, актёров — но Митя, всегда считавший себя беспросветным технарём, скучал, когда рассевшиеся на потёртых креслах хипстеры смеялись над тёмными шутками Стоппарда или выкрикивали что-то в ответ на слегка осовремененные речи персонажей Брехта. Вика, конечно, по мере сил пыталась его просветить, и он даже научился худо-бедно поддерживать разговоры, которые собравшаяся здесь богема вела после выступлений — но интереса к театру так и не приобрёл. Поэтому он всегда с облегчением выбирался из душного полуподвала студии на воздух, где Вика, немного поругав свою или похвалив чужую игру, о театре забывала и снова становилась любимой и понятной девушкой, с которой можно обсудить учёбу, друзей, тусовки, сериалы, новости да планы на жизнь.
Планы на жизнь были уже определены. Вика собиралась, закончив последний год в гимназии при знаменитом университете, поступать в этот университет на филфак; Мите, тоже учившемуся в одиннадцатом классе, но физмат-лицея, предстояло учиться на программиста. Ничто, казалось, не могло поколебать блестящего будущего двух молодых людей из высшего класса — и как-то само собой подразумевалось, что за следующие пару-тройку лет они съедутся, а там и поженятся. Мите скоро дали понять, что родители Вики (отец — моложавый дата-аналитик в банке; мать — геронтолог с вечно осветлёнными волосами и крашеными ногтями) её выбор одобряют. Свою часть молчаливого договора он выполнял ревностно и Вике оставался верен — хотя возможности-то не раз выпадали. Оставался, понятное дело, до Кати.
Катя появилась в кружке перед новым годом, когда студийцы затеяли поставить пьесу одного современного драматурга. Драматург незадолго до этого оказался в опале, а потому его имя пришлось убрать со всех анонсов; вдобавок для перестраховки постановщики переименовали пьесу, так что впоследствии Митя так и не смог нагуглить, какой спектакль он смотрел в тот роковой день. Начиналось представление, надо сказать, впечатляюще — поднявшийся занавес открыл зрителям актёра в наряде циркового клоуна, восседающего в обшарпанном гинекологическом кресле. Из дальнейшего кое-как становилось ясно, что изображал актёр португальского диктатора Салазара, который по ходу пьесы вёл абсолютно безумные диалоги со своими министрами. Вика появлялась ненадолго — в роли министра, от которого Салазар требовал во имя конкурентоспособности португальского вина подмешать туда свою собственную ушную серу. В остальных ролях тоже были заняты давно примелькавшиеся Мите студийцы, и он уже принялся было украдкой листать телеграм, когда на сцене появилось новое лицо.
Девушка, представшая перед Салазаром теперь, была одета в ботинки с металлическими цепями, джинсы на высокой талии и кожаную куртку поверх красной клетчатой рубашки. Её чёрные волосы были пострижены под каре, но вот черт лица Митя со своего места в заднем ряду различить не мог. Он присмотрелся, ожидая новой идиотской беседы, но девушка вместо этого легко подпрыгнула на месте и сделала фехтовальный выпад. Цепи на её ботинках звонко бряцнули. Салазар, разинув рот, вжался в кресло.
Девушка подскочила снова, на этот раз подавшись вперёд и выставив перед собой кулак, как летящий Супермен. Салазар схватился за голову. Последовал ещё десяток прыжков, каждый из которых сопровождался новой боевой позой. Наконец, обскакав таким манером сцену вокруг совсем съёжившегося Салазара, героиня выхватила из кармана куртки чёрный тканый мешок, одним махом его расправила и тут же нахлобучила на диктатору на голову. Из-за кулис раздался удар гонга — и занавес опустился.
К подобному авангарду Мите было не привыкать, и своё толкование увиденного он придумал быстро. Через пару минут, когда кресла начали раздвигать (за постановкой обычно следовала дискотека), он протолкался к Вике, которая в другом конце зала трепалась с парой гостей, потягивавших из бутылок вишнёвый «Гараж», и заявил:
— Это смерть.
— То есть? — спросила Вика.
— Ну, в пьесе. Танцы эти, и потом мешок…
— Неа, — ответил стоявший тут же Салазар, в жизни бывший смазливым корейцем по фамилии Квон. — Вообще мимо.
— Ну почему? — вступила нишевая поэтесса, стриженная по-мужски девушка, одетая в джинсовый комбинезон поверх блузки. — Такая трактовка тоже допустима…
— Нихера подобного! — отрезал Квон.
Этот разговор для него был явно не впервой. Он звучно отхлебнул «Гаража».
— Последний персонаж, — продолжил он, — воплощает храбрых индийских бойцов, выступивших против колониальной империи Салазара! Без их героических…
— А я вот играла как раз Смерть, — перебил тихий глубокий голос.
Митя вместе со всеми оглянулся. Смерть, она же героические индийские бойцы, стояла тут же, запустив руки в карманы куртки.
Митя наконец смог её разглядеть. Сойдя со сцены, она оказалась совсем невысокой, куртка была тесновата для худой мальчиковатой фигуры. Короткая стрижка не могла скрыть прыщей, запятнавших лицо, и действительно достойных самой Смерти глубоких кругов под глазами. Впрочем, их уравновешивали небольшой, на редкость аккуратный нос и глубокие карие глаза, в которые Митя невольно засмотрелся. Девушка это заметила, и он поспешил перевести взгляд на Вику.
— Митя, Катя. Катя, Митя, — как считалку протараторила Вика, по очереди указав на них бутылкой.
Митя кивнул. Катя кисло улыбнулась.
— Актёр, бесспорно, знает о герое больше режиссёра, — не сдавался Квон, — но в нашем случае актёр соответствует собирательному образу, воплотить который…
— Вовсе не собирательный, — сказала Катя, — я играла одну героиню. Дай-ка и мне, а?
Она щёлкнула пальцами и указала на пакет в руках Квона, в котором безошибочно угадывались непочатые бутылки «Гаража». Квон, усмехнувшись, вручил ей бутылку; потом вручил и Мите, который для вида поупирался, но взял.
— Способности у тебя безусловно есть, — мягко сказал Квон, — но, надеюсь, не будешь отрицать, что теоретической базы тебе не хватает?
— Ах базы не хватает? — возмутилась Катя. — Да я базированна на сто процентов!
— Квон, давай без снобизма, — поддержала её поэтесса, — здесь всё-таки разная публика.
Но Квона было не остановить. Он повёл вдохновенный монолог о теории театра, пересыпанный именами и терминами, а Митя, уличив удачный момент, ускользнул допивать «Гараж» в одиночестве и тишине.
В тишине он оставался недолго: музыку наконец включили, по стенам побежали разноцветные огни светодиодов, и дискотека начались. Вика сегодня остаться не смогла — заканчивался семестр, близились финальные контрольные — и, бегло чмокнув Митю, отправилась домой. Без неё танцевать не хотелось, поэтому Митя просто побродил между группами тусовщиков, не особенно вникая в разговоры, ещё немного накатил (с «Гаража» перешли на нечто столь же слабое в банках), нашёл в охапке курток у входа свою и вышел на улицу.
Мороз приятно освежал разгорячённое тело, ночные фонари успокаивали после радужных огней дискотеки. Митя двинулся было прочь, но его остановил бесстрастный вопрос:
— Зажигалки не будет?
Митя повернулся на голос. Стоявшая у входа в подвал Катя, теперь в зимней куртке поверх кожанки, с каким-то виноватым видом показала зажатую между пальцами сигарету.
Зажигалка у него была. Катя, глядя куда-то вдаль, затянулась. Митя поколебался, но, поддавшись любопытству, всё-таки спросил:
— Ты же первый раз тут, да?
— А что, заметно? — недовольно ответила Катя.
— Не-не, просто раньше тебя не видел.
— Ну первый, да. Этих долбаных индийцев должна была знакомая знакомой играть, но заболела, вот я и вписалась в последний момент.
— Мне понравилось, — сказал Митя. — Хоть я и не смыслю в театре ни хрена.
— А зачем тогда ходишь?
Митя объяснил.
— М, понимаю. Мой так вообще бакалавр философии, всё время рвётся тексты свои читать. Вчера весь вечер про Хайдеггера вещал, прости Господи.
Митя усмехнулся.
— А сама ты чем занимаешься? — спросил он.
Он начинал понимать, что Катя принадлежит к породе людей, которую он встречал нечасто — и поэтому с каждой минутой она интересовала его всё больше и больше.
— Я? — переспросила Катя. — Я — вольная художница!
— Нет, серьёзно.
— Серьёзно. В художке учусь. Сейчас в академе, правда, но там долгая история.
— То есть?
— Ну что «то есть». — Катя замялась. — В дурке я лежала, блин. С депрой.
— А. Сочувствую.
— Та не, сейчас в норме более-менее.
Ещё пару минут они поболтали — и ещё оставались незнакомцами, до непоправимого было ещё далеко. Потом двинули было по домам, но на углу, где их пути расходились, обнаружился круглосуточный магазин, и решено было догнаться пивасом. Пивас был куплен и выпит, после чего единственным стоящим вариантом провести ночь показалось возвращение на дискотеку.
Ряды тусовщиков успели немного поредеть, но оставшиеся продолжали оттягиваться вовсю. Некоторое время Митя ещё намеревался уйти, но скоро полностью отдался буйству и опьянению. В полночь он попытался перетанцевать поэтессу и потерпел позорное поражение, в час тридцать смеялся вместе с Катей над байками знаменитого дизайнера, в три обнаружил себя произносящим пародию на монологи Квона, где имена теоретиков театра он заменил на имена русских ютуберов — и всё время что-то подсказывало ему, что всё это случилось только благодаря Кате, что с Викой он себе такого веселья никогда не позволял и что Катю надо удержать и сделать как можно ближе. Неудивительно поэтому, что в четыре сорок они с Катей уже сосались за кулисой, а в пять десять в запертой гримёрке у них случился наконец секс, причём (что иронично, учитывая дальнейшее) случился он на гинекологическом кресле, где за несколько часов до того восседал португальский диктатор.
***
Любители альтернативной истории находят удовольствие в размышлениях над вопросами типа: можно ли было предотвратить Вторую Мировую в 1938? А в 1936? В 1933? Когда возможность спастись была упущена окончательно?
Впоследствии Митя не раз думал, что после декабрьской вечеринки всё ещё можно было исправить. После того, как он из последних сил добрался домой, отоспался и собрал уцелевшие воспоминания о прошлой ночи, он твёрдо пообещал себе больше Вике не изменять. Первые дни всё шло хорошо: хотя контакт Кати у него остался, от попыток связаться с ней он удерживался. Вика, успешно закрыв семестр, стала как будто ещё ласковее и милее, и стыд за свою неверность у Мити вытеснило ощущение благополучия и неколебимости их отношений. На новый год они долго шатались по украшенному городу, переходя от одной компании друзей к другой, и Митя чувствовал себя на редкость сильным и счастливым.
Стыд и страх нахлынули на него через пару дней, когда он впервые с декабря оказался с Викой в постели. Она оставалась такой же чуткой и старательной, какой была всегда, но лаская её, Митя вспоминал изгибы другого тела, входя в неё, думал, как принимала его другая, целуясь, тосковал по горячему языку другой. Он никак этого не выказал, но, промучившись несколько дней, сказался простуженным, назначенное свидание с Викой отменил и с тяжёлым сердцем написал Кате.
Он никак не ожидал, что Катя тоже по нему соскучилась, что встретиться она будет готова в тот же день и что она пригласит его к себе домой. Жила она, как оказалось, на Петроградской стороне, в коммуналке, и секс с ней оказался подпорчен лязгом кастрюль и пересыпанной ругательствами беседой, доносившимися с кухни. Свои рисунки она показывать отказалась, и Мите пришлось удовлетвориться перелистыванием книг незадачливого любителя Хайдеггера, стопками лежавшими прямо на полу. Звали Катиного сожителя Роберт, и сейчас он, по счастью, был в Москве на какой-то конференции.
— Может, ну её, твою Вику? — сказала вдруг Катя, затягиваясь посткоитальной сигаретой. — Со мной плохо разве?
Митя только помотал головой — понимал, что надо возразить, и сознавал, что хочет согласиться.
— Не, ну а что, — продолжила Катя то ли шутя, то ли нет, — переехал бы сюда. Комнату перегородим, Роберта на ту половину выселим. Будет тараканам свои статьи читать.
Митя поёрзал на простыне, не зная, принимать ли упоминание тараканов всерьёз.
Выйдя от Кати в тот день, он почувствовал себя физически грязным. Он наблюдал, конечно, подобные истории и среди знакомых, и в искусстве, но никак не ожидал, что такое может случиться с ним. Вика, похоже, так ничего и не подозревала, отчего на душе у Мити становилось ещё тяжелее.
Нечеловеческими усилиями он дотянул до конца января. Тридцать первого, после особенно тяжёлого учебного дня и мелкой размолвки с Викой он нагрянул на Петроградку прямо из лицея, без предупреждения. На Катю он набросился чуть ли не с порога, чего с ним раньше не бывало никогда, и провёл с ней шесть упоительных часов. Тогда-то в порыве страсти они и пренебрегли необходимыми предосторожностями. Митя уже одевался, когда в комнату постучали. За дверью обнаружился долговязый субъект в очках и громадным томом под мышкой.
— Роберт, я полагаю? — обречённо спросил Митя.
Вот тут-то Митя впервые получил гуманитарной литературой по голове. Несмотря на субтильный вид, Роберт отлично управлялся с собранием сочинений Делёза и Гваттари и даже сумел спустить Митю с лестницы. Преодолевая оставшиеся пролёты на своих двоих, Митя слышал отзвуки разыгравшейся из-за него ссоры до самого первого этажа.
Февраль начался тоскливо, но постепенно Мите стало легче — стычка с Робертом несколько остудила его пыл, да и дела выпускного года не оставляли много времени на душевные терзания. Катю он не забывал, но понемногу начал относиться к ней как к далёкому и прекрасному воспоминанию, а не к женщине, которой можно обладать здесь и сейчас.
***
Солнечным днём в конце февраля Митя отправился в школу на севере города писать региональную олимпиаду по математике. Олимпиада оказалась лёгкой, погода — прекрасной, и Митя предвкушал беззаботный остаток дня. Получив обратно сданный телефон, он мельком глянул на уведомления и обнаружил среди прочего несколько сообщений от Кати. Уверенный, что теперь-то сумеет противостоять её обаянию, он вышел во двор, черканул пару сообщений Вике, родителям, одноклассникам и только потом открыл переписку с Катей. Ещё в хорошем настроении, ещё не вполне осознавая прочитанное, он дошёл до школьной ограды — и уже там замер, как вкопанный.
Он испытал, конечно, панику и потрясение — но вместе с тем и странную гордость, которую испытывает всякий мужчина, сумевший оплодотворить женщину. Он написал, что это, должно быть, розыгрыш. Нет, не розыгрыш. Он написал, что это наверняка от Роберта. Нет, с Робертом у неё ничего не было уже два месяца. Он спросил, что она собирается делать.
Вариантов, что делать, было не то чтобы много. Роберт, узнав, Катю тут же из коммуналки выдворил, с родителями она не виделась уже несколько лет и не видеться не желала, а вот живущая под Великим Новгородом бабушка хоть и нехотя, но согласилась на первое время её приютить. Потом, конечно, придётся подыскать отдельное жильё, но это дело будущего…
Тут Митя не выдержал, позвонил ей и потребовал внятных объяснений.
— Ты собралась рожать, что ли? — спросил он, до сих пор не совсем веря своим словам.
— Конечно, — просто ответила Катя.
— Что значит «конечно»? Ты представляешь, что тебе придётся…
— Представляю, — перебила Катя каким-то по-новому мягким голосом, — и не «мне», а «нам».
Митя не нашёлся, что ответить.
— Разве нет? Ты же меня любишь, я знаю.
— Как бы там ни было, — ушёл от ответа Митя, — н-но у нас с Викой есть планы на будущее, я не могу их просто так похерить!
— Почему сразу «похерить»? — хихикнула Катя. — Были планы с ней, а будут со мной!
— Это так не работает, — упавшим голосом ответил Митя. — Слушай, у неё же мама врач, может, можно организовать…
— Ну уж нет, — твёрдо сказала Катя, — я всё взвесила, и моё решение о-кон-ча-тель-но. Ты, может, будешь смеяться, но это мой последний шанс на нормальную жизнь.
— Какая к чёрту нормальная жизнь?! — крикнул Митя так, что какой-то проходивший мимо олимпиадник в испуге отпрянул. — Мне восемнадцать лет! Я не могу растить ребёнка, это будет вообще нихера не нормальная жизнь!
— Слушай, дорогой, — с нежной укоризной сказала Катя, — Сегодня вечером, а именно в 23 часа 23 минуты, я отправлюсь на электричке в Новгород. Если ты готов связать свою жизнь со мной и нашим ребёнком, поезжай со мной. Если нет — твой выбор, что ж, прощай.
Митя снова замолчал.
— Я всё-таки поговорю с Викой, — сказал он наконец.
— Ну поговори. А потом приходи на вокзал.
И Катя повесила трубку.
Ещё одного подобного телефонного разговора Митя бы не выдержал, и потому отправился поговорить с Викой лично. Личная беседа, как читателю уже известно из начала этой истории, вылилась сначала в истерику, а потом в потасовку с применением киноведческого сборника — а ведь Митя ещё не рассказал худшего.
***
— Тут есть осложнение, — тихо продолжил Митя, готовясь рассказать худшее.
— Осложнение? — переспросила Вика. — В смысле, у плода…
— Не-не, не в этом смысле. Катя…
Митя слабо вздохнул.
— Катя не хочет.
Вика внимательно посмотрела на него.
— Боится, что ли? Зря. Это совершенно безопасно.
— Да нет же, она хочет, ну, оставить ребёнка.
Вика удивлённо отстранилась.
— В смысле, себе?
— Кому ж ещё.
Вика вздохнула, прислонилась к стене, заложив руки за спину.
— Зачем тогда пришёл, если ей этого не нужно?
— Я думал, может, ты с ней поговоришь. Убедишь.
— Я, — холодно сказала Вика, — никого убеждать не собираюсь. Боишься последствий — разбирайся сам.
— Я сам не знаю, боюсь я или нет! — простонал Митя.
Он не ожидал эффекта, который эти слова произвели. Вика дёрнулась, как ошпаренная.
— Ты хочешь сказать, — выговорила она, едва не переходя на шёпот, — что ты… у тебя есть мысль уйти к ней?
«Нет!» — хотелось крикнуть Мите. Но теперь он понимал, что мысль была, и ничего не сказал.
Вика смотрела на него, закусив нижнюю губу.
— Она уезжает сегодня вечером, — сказал Митя наконец. — Говорит, что если не поеду с ней, распрощается со мной навсегда. Чёрт знает, что она тогда будет делать.
— А вдвоём вы что будете делать, а? — выговорила Вика. Видно было, что она сдерживает рыдания.
Это Митю несколько задело.
— Я всё-таки не ребёнок. Школу я скоро закончу, работать я могу, думаю, что родаки чем-то да помогут…
Он осёкся, увидев быструю слезу, скатившуюся у Вики по щеке.
— А меня, значит, можно просто выкинуть, — сдавленно сказала она, смахнув слезу. — После всего, что у нас было — просто послать нахер, да?
— Нет, — поспешно сказал Митя, — ой, Господи, не знаю. Что мне делать, а?
— Что тебе делать — думай сам, — сказала Вика, оправившись, — но я скажу тебе вот что: если ты всё-таки с ней поедешь, обо мне можешь забыть. Вот так. А теперь мне нужно пойти прогуляться.
И, не дав Мите ответить, Вика вышла из комнаты. Митя услышал, как она одевается в коридоре, как спокойно говорит отцу, что хочет сбегать в магазин косметики в доме напротив, как открывает и закрывает входную дверь.
Митя потерянно огляделся, потом рассеянно подошёл к столу, где с обычной для девушек и пугающей для парней аккуратностью было обустроено Викино рабочее место. Оглядев заложенные разноцветными закладками тетради, он заметил выглядывавшую из-под одной коробку карт таро, на которых Вика время от времени делала ему расклады. Как ими пользоваться, он не разобрался и разбираться не желал, поэтому принялся просто тянуть из колоды карты. Шестёрка пентаклей, двойка мечей, рыцарь чаш — а четвёртой выпала Смерть. Мите стало дурно.
Поспешно вернувшись от к тахте, он подобрал с пола злосчастный труд о Кроненберге — и сразу вспомнил его фильм «Выводок», о женщине, снова и снова рожавшей чудовищных карликов. Он быстро отвернулся к книжному шкафу, отыскивая, куда можно втиснуть книгу. Кинематографу у Вики была посвящена отдельная полка, и Митя в поисках свободного места проглядел её содержимое. «Дэвид Линч: комната снов» — и тотчас встал в памяти Голова-Ластик, младенец-мутант; «Ларс фон Триер: жизни, фильмы, фобии» — в голове вспыхнула жуткая сцена из «Нимфоманки»… Митя кинул книгу на тахту и поскорее вышел в коридор.
Эту двухэтажную квартиру с громадными книжными шкафами, яркими постерами на стенах, минималистичной мебелью и восемью эппловскими девайсами на трёх человек он уже привык считать настолько же своей, как и квартиру, где родился и вырос, и теперь он со страхом понял, что действительно может потерять всё, с чем так давно свыкся. Отец Вики на прощание махнул ему из своей комнаты, не отрывая глаз от макбука, её мать, судя по шуму воды и перестуку посуды, хозяйничала на кухне — пока что они ничего не знали.
Митя спустился во двор жилого комплекса, напоминавшего военную базу двойными заборами и полным самообеспечением — здесь были магазины, аптеки, банки, в одном из домов даже был «Бургер Кинг». Он прошёл через одну калитку, потом через другую (в последний раз, вдруг подумал он, но тут же эту мысль прогнал), давно знакомыми проездами вышел на проспект и направился к станции метро.
***
Отец был в командировке, брат — в лагере на Чёрном море, а мать ложилась рано, так что Митя вернулся в тихий и тёмный дом. Поговорить было не с кем, да он и не смог бы.
Впрочем, было не совсем тихо — из гостиной, с подоконника донеслись лёгкий лязг и быстрое шуршание. Там, между горшками с геранью, в клетке, уже прикрытой на ночь замызганным покрывалом, доживал свой век престарелый волнистый попугай Рома. Митя подошёл, заглянул под покрывало. Рома, действительно, бодрствовал на своей жёрдочке и внимательно поглядел на Митю круглым глазом.
Митя вытащил из пакета, спрятанного за геранью, птичью печеньку, приоткрыл дверцу клетки и протянул угощение Роме. Тот неловким старческим движением спрохнул с жёрдочки, уцепился за прутья клетки и, качнув головой, цапнул лакомство. Митя аккуратно убрал руку, закрыл дверцу и поправил покрывало, вновь оставив попугая в темноте.
С покойной супругой у Ромы было четыре или пять приплодов — всех птенцов удалось распродать или раздарить. Митя невольно пожалел, что с человеческим потомством нельзя обойтись так же беззаботно.
— Тебе-то не пришлось о детях думать, — сказал он Роме, тихо хрустевшему под покрывалом печенькой. Попугай, конечно, не ответил — ни единого слова он произносить так и не научился.
Митя вернулся в комнату, сел на кровать, спрятал лицо в ладонях. Несколько раз мелко вздрогнул, отрывисто вздохнул, но не заплакал. Наконец медленно встал, проверил время — двадцать минут одиннадцатого — и вдруг схватил рюкзак, лихорадочно вытряхнул оттуда весь хлам, сложил туда ноутбук, смену одежды, пару тетрадей, документы — что ещё? Всё. Спешно оделся, не сразу попадая в рукава, медленно, стараясь не лязгнуть замком, открыл входную дверь, так же осторожно закрыл её и сбежал по пустой гулкой лестнице.
***
До остановки автобуса Митя добрался почти бегом, но, когда подошёл нужный номер, едва не бросился обратно домой. Тем не менее, сел.
Яндекс-карты показывали, что автобус прибудет на вокзал в 23:13. Электричка же отходила в 23:23. Митя то молил о мёртвой пробке, то страстно желал оказаться на платформе сию же секунду — что угодно, только бы не пришлось принимать решение самому. Ни того, ни другого не случилось, и автобус остановился на нужной остановке точно в рассчитанную минуту.
Не торопясь и не мешкая, Митя направился на вокзал. У входа оказалось, что нужно пройти через металлодетектор. Мелькнула надежда — может, не пропустят вовремя?
— Металлические предметы на поддон, пожалуйста, — остановил его дородный охранник.
Митя подчинился, беспрепятственно прошёл через арку, сгрёб с поддона телефон, проверил время — 23:16.
Размеренным шагом Митя поднялся к платформам. В витрине ларька, где продавали разный ширпотреб для пассажиров дальнего следования, сразу десяток электронных часов показали ему — 23:18. Ещё сто, много сто двадцать шагов до выхода на платформу.
Автомат по продаже билетов показывал время с точностью до секунды. 23:20:12, 23:20:14. Может, не напечатает, сломается? Нет — с тихим жужжанием билет высунулся из щели, чуть завернувшись.
Митя взял билет, приложил его к сканеру турникета. Ничего не случилось. Он приложил ещё раз, и ещё. Безрезультатно. Ещё минута задержки, и всё решится, всего…
— Дайте сюда, молодой человек, — сказала незаметно подобравшаяся вахтёрша. Митя выпустил билет, который вахтёрша отточенным движением подхватила и прижала к сканеру. Створки турникета распахнулись, и Митя вышел на платформу, как на плаху.
Янтарные цифры на табло возле путей показывали 23:21. Какой-то пассажир, более уверенный в своей цели, чем Митя, пробежал мимо него к электричке, над стеклом которой горела надпись «Новгород». Митя машинально глянул ему вслед — и увидел на заснеженной платформе озирающуюся по сторонам Катю.
Он инстинктивно попятился, но Катя уже повернулась к нему, на мгновение замерла, пригляделась, и наконец, поманив его широким жестом, крикнула:
— Митя!
Митя на подгибающихся ногах подошёл. Катя была в своём обычном наряде — ботинки цепями, кожанка под зимней курткой; её багаж тоже состоял из единственного рюкзака. Он ещё успел увидеть, как время на табло сменилось на 23:22, но было уже поздно — Катя подхватила его под руку и потянула в тамбур.
Внутри Катя хотела было зайти в вагон, но Митя жестом остановил её и привалился к противоположным дверям тамбура, сейчас закрытым.
— Ты чего? — ласково спросила Катя. — И почему так поздно? Я чуть с ума не сошла!
— Извини, — едва выговорил Митя, — пробки.
Никаких пробок в этот час быть не могло, но Катя только хмыкнула в ответ. Митя стянул шапку и почувствовал, как обледенелая дверь холодит затылок.
— У тебя нет закурить? — спросил он.
— Неа, — сказала Катя, — Мне же теперь нельзя.
Митя разочарованно цокнул языком.
— Если бы ты знала, как мне страшно, — сказал он.
В памяти крутились единым вихрем театральная студия, новогодняя прогулка, длинные светлые волосы, щекотавшие ему грудь…
— Милый, — ответила Катя, — а уж мне-то как страшно!
Митя выдавил усмешку.
— Сегодня в таро, — медленно продолжил он, — мне выпала Смерть.
— А вот это хорошо, — тоном знатока ответила Катя. — Смерть означает просто переход на новый жизненный этап. Нам подходит, разве нет?
Из динамиков начали неразборчиво зачитывать какое-то длинное объявление.
— Ой, а я ведь была Смертью, когда мы встретились! Помнищь? — весело улыбаясь и заглядывая Мите в лицо, спросила Катя. — А теперь внутри меня растёт маленькая жизнь. Так что я, можно сказать, стала из Смерти Жизнью. Прикольно же!
Тот же неразборчивый голос объявил следующую остановку. Вскочил последний пассажир — согбенная бабка, проворно втащившая вслед за собой тележку. Двери медленно сдвинулись, и тут Митя рванулся вперёд, едва не свалил бабку с ног, чуть не застрял в дверях, вылетел на платформу и бросился к выходу, прочь от уже набиравшей ход электрички. У турникета понял, что билета на выход нет, и попросту пробежал вместе с кем-то, наплевав на окрик вахтёрши. На улице сразу выцепил взглядом нужный автобус, кинулся к нему, как раз успел. Сколько меня уже нет дома — час, полтора? Ладно, если что, скажу — хотел проветриться. Моя остановка. Мой двор. Мой подъезд.
Торопливо, не сразу попав в ключом скважину, Митя открыл дверь и замер: свет в коридоре горел. Из комнаты вышла навстречу ему мать, совершенно спокойная, а за ней…
— Мудак, — невозмутимо сказала Вика. — И с мамой твоей объясняться мне, и Катю уламывать мне тоже. Да не пугайся, уговорила, конечно. Причём ведь это она мне позвонила. Как начала орать! Ах, бросил меня в электричке, ах, уёбок, ах, предатель. Насилу заставила её выйти в Пушкине. Ещё и такси пришлось ей оттуда заказать, так что будешь должен. Мама говорит, процедуру уже на будущей неделе можно устроить, так что…
Митя блаженно улыбнулся, перевёл дыхание — и тут же одёрнул себя, вернувшись в твёрдую, холодную реальность. Так просто ничего никогда не разрешается. Никуда он отсюда не убежит.
Тот же неразборчивый голос объявил следующую остановку. Вскочил последний пассажир — согбенная бабка, проворно втащившая вслед за собой тележку. Двери медленно сдвинулись, с лязгом закрылись. Прошло несколько томительных секунд, наконец, тяжело качнувшись, электричка тронулась, размытые городские огни за заиндевевшим стеклом поплыли мимо, и холодный, тесный
тамбур показался Мите темницей, где ему придётся жить до конца своих дней. Взглянув Кате в глаза, он нащупал её ладонь и с замиранием сердца почувствовал, как их пальцы переплелись.