О
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
Геннадий Уланский-Саров. 2026.
О
Глава 1.
Вот уже тридцать лет я таскаюсь на этот сраный вокзал.
Каждый божий день, как проклятая.
Менты на меня косились, ебанутые малолетки c филфака караулили с блокнотами — думали, я им перформанс устраиваю.
А я просто торчала в зале ожидания среди вокзального гомона, вони пота, хлорки и тухлых пирожков.
Все вокруг — знакомые, родственники, врачи — годами твердили мне, что он умер ещё в девяностом, и крутили пальцем у виска.
А я знала — этот ублюдок просто завис где-то. Я ждала. Год за годом, зиму за зимой. Глаза оставила на этих грёбаных табло пригородных поездов.
Сегодня вокзальный громкоговоритель, как обычно, хрипнул, завыл и выдал сквозь скрежет привычное:
— Поезд Петушки — Москва прибывает на первый путь. Будьте осторожны.
Эти слова каждый день тридцать лет подряд. Тысячи раз...
Я на автомате пошла к выходу на платформу. Электричка со скрежетом подкатила к перрону и распахнула двери. Из вагона вывалился пар, и за ним...
Мозг твердил: «Этого не может быть, Галя, ты свихнулась, сейчас приедут санитары». Потому что из вагона вышел он.
Веня. Живой.
Я застыла, ноги налились свинцом. Это было чудо, которого я ждала тридцать лет и к которому оказалась совершенно не готова. Он стоял на перроне всё в том же засаленном плаще и с ободранным чемоданом.
Морда желтая, под глазами мешки. Посмотрел на меня буднично так, будто за сигаретами в киоск выходил пятнадцать минут назад. Прижал к шее свой хрипящий динамик. Звук пошел такой, будто железом по стеклу:
— Ну здравствуй, Галочка. Вот я и доехал.
Меня затрясло. Я вцепилась мёртвой хваткой в его сухой локоть — убедиться, что он настоящий, а не соткался из привокзального дыма. Нет это не сон, не мираж. Это он, настоящий, мой Веня. Дождалась.
Пока мы тащились через душный вокзальный зал к метро, я шла как в бреду, не отпуская его ни на секунду.
Пассажиры толкали нас локтями, кто-то ругался, а я тупо смотрела перед собой и слушала, как рядом шарпают по асфальту его старые ботинки.
В вагоне метро над нами нависали сонные хмурые рожи, поезд грохотал на стыках, а Веня всю дорогу молчал, прижав чемодан к коленям.
До Водного стадиона мы доехали минут за сорок, а там ещё пилили дворами на автобусе через всю эту серую, размякшую от сырости Москву, пока наконец не свернули к моему дому.
На нашей лестничной площадке, как обычно, воняло жареным луком. А в самой квартире пахло только старыми обоями и застоявшейся пылью.
Веня сразу прошёл в комнату — переодеться с дороги. Я осталась на кухне, погрела еду, накрыла на стол. Жду пять минут, десять. Из комнаты ни звука. Притих.
— Веня, иди есть, всё остынет, — позвала я.
Никто не откликнулся. В квартире стояла глухая тишина.
Я заглянула в комнату. Он развалился на диване прямо в брюках, вытянул свои длинные костлявые ноги и уже мертвецки спал.
На полу возле его руки валялась пустая бутылка из-под советского лосьона «Огуречный» — откопал-таки где-то в своих старых загашниках остатки былой роскоши. Бухнул с непривычки после тридцати лет завязки и сразу отрубился.
Будить я его не стала. Только молча подобрала бутылку и вернулась на кухню. Пусть спит.
Я открыла ноутбук, зашла на литературный форум и набрала короткий текст: «Венедикт Ерофеев вернулся. Завтра празднуем у меня на Флотской, все желающие приглашены». Поставила точку и нажала «Отправить».
Глава 2.
Ночь прошла в каком-то полузабытьи. Я сидела на кухне, курила одну за другой в форточку и слушала, как из комнаты доносится его тяжелое, с присвистом, дыхание.
Телефон на столе начал вибрировать еще за полночь. Литературная Москва — это ведь змеиный клубок, новость разлетелась со скоростью лесного пожара. Сначала писали в личку, осторожно спрашивали, не взломали ли мой аккаунт.
Потом начали звонить. Я сбрасывала. Пусть приходят и смотрят сами.
Утром Веня даже не похмелялся. Встал, тупо уставился в окно на серую девятиэтажку напротив, а потом пошел в ванную.
Я заглянула туда через минуту и обомлела: этот гений намылил щеки обмылком и уже заносил над лицом мою розовую пластиковую бритву — ту самую, дешёвую, для бикини, которой я ноги брею.
Нашёл в стаканчике у зеркала.— Ерофеев, ты совсем спятил? — я шагнула в ванную и попыталась выдрать у него из пальцев этот кусок пластмассы. — Брось сейчас же. Это бритва для пизды, Веня!
У тебя кожа от неё лопнет, она же тупая как валенок, ей сто лет. Отдай, я тебе нормальный станок куплю в супермаркете через дорогу.
Веня даже глазом не моргнул. Он просто вяло, но тяжело отмахнулся от моей руки, как от назойливой мухи. Я плюнула, развернулась и ушла на кухню. С ним спорить — как с глухонемым.
Я металась между раковиной и столом, кромсала докторскую колбасу в оливье и на автомате расставляла граненые стопки, уцелевшие с прошлых, забытых застолий.
Внутри всё горело от злости и какого-то дикого, предвкушающего азарта. Ну давайте, суки, приходите, посмотрите на воскрешение из мертвых.
Вдруг в предбаннике грохнуло. Входную дверь не просто дернули — в неё вломились с разбега, будто космонавты приехали брать притон. Полетели глухие, тяжелые удары, затряслись косяки.
Я чертыхнулась, бросила нож и побежала открывать, готовая спустить с лестницы любого, кто решил устроить здесь балаган. Рванула замок.
На пороге стоял Боря Рыжий. Набуханный в хлам, патлатый, куртка настежь, шрам на лице так и горит. В одной руке зажато горлышко уже открытой бутылки пива, пена течет прямо по пальцам.
А во второй — господи упаси — он бережно держал обшарпанную белую эмалированную утку. Больничное судно, сука. Слегка пожелтевшее от времени, с отколотой на ободке эмалью. Приперся с подарком, блядь, на новоселье.
Он замер на секунду, шумно втянул ноздрями воздух, а затем резко выдохнул мне в лицо перегарным выхлопом:
— Ну, за пацанов!
И прямо с порога, закинув голову, в один присест, огромными судорожными глотками влил в себя всё пиво до капли. Только горло хлюпало. Он опорожнил бутылку и, не глядя, швырнул пустую посуду за спину — в лестничный пролет.
Снизу донесся оглушительный, стеклянный звон и эхо по всем этажам.
Я стояла как вкопанная, ненаходя слов от этой запредельной, абсурдной наглости. Боря уставился на меня в упор, вытер рот рукавом куртки и спросил хрипло, с наездом:
— Ну и где этот петушок?
Я даже ответить не успела. Из комнаты донесся знакомый, мертвенный скрежет динамика.
— Боря, не хами старшим. Проходи, налью. У меня как раз лосьон кончился, переходим на тяжелую артиллерию. Утку на стол не ставь, Галочка брезгливая.
Рыжий ухмыльнулся своими разбитыми губами, даже не глядя мне в глаза.
— Хуле вылупилась? — грубо рявкнул он.
Он толкнул меня в плечо — тяжело, по-медвежьи, — так что я отлетела к вешалке, больно стукнувшись спиной о рожки для пальто.
Рыжий по-хозяйски зашел в квартиру, волоча за собой вечную память по тем, кто ушел молодым.
Грязные, стоптанные ботинки оставляли на моем свежевымытом полу черные следы.
Я медленно закрыла входную дверь, повернула замок и прислонилась лбом к холодному дерматину. Принесла же нелегкая!
Только я взяла себя в руки и повернулась, чтобы уйти обратно на кухню к своему оливье, как в дверь снова позвонили. Коротко, требовательно, два раза.
Я вздрогнула, чертыхнулась сквозь зубы и крутанула замок. Рванула дверь.
На пороге стоял здоровенный, обрюзглый старик с рябым, будто побитым оспой лицом и сизым носом картошкой. Настоящий портовый грузчик, чудом доживший до седин.
В правой руке он бережно, под мышкой, держал длинный батон белого хлеба, а в левой — приличный, завернутый в засаленную бумагу кусок ветчины.
Старик окинул меня мутным, прожженным взглядом, ухмыльнулся редкими зубами и прямо с порога выдал:
— Как узнал — сразу на самолет. Восемь часов — и я уже здесь.
Я вытаращила на него глаза. Мозг окончательно заклинило.
— Вы... вы Чарльз Буковски? — пролепетала я, отступая назад. — И вы... говорите по-русски?
Старик уверенно перешагнул порог, пихнув мне в руки сверток с ветчиной, от которой остро пахло чесноком.
— Конечно, — хмыкнул он на чистейшем, без единого намека на акцент русском языке. — Мой отец из ГДР.
И, не дожидаясь приглашения, Буковски по-хозяйски потопал по коридору на запах перегара, унося под мышкой свой батон, словно маршальский жезл.
Ерофеев, Рыжий, а теперь еще и этот американский бунтарь с филологическим батоном — у меня в прихожей буквально плавился воздух.
Из комнаты сразу донесся хриплый хохот Рыжего, а за ним — мертвенный, механический скрежет вениного динамика. Мужики быстро нашли общий язык, даже несмотря на то, что один приперся из Петушков, второй из екатеринбургского кабака, а третий вообще — из грязного бара в Лос-Анджелесе.
Я осталась стоять в коридоре, прижимая к груди сверток с вонючей чесночной ветчиной, и тупо смотрела на входную дверь.
Глава 3.
На кухню я возвращаться не стала — побоялась оставлять этих троих наедине с мебелью. Зашла в комнату, таща вонючую чесночную ветчину.
Веня уже вовсю хозяйничал. На журнальном столике, прямо поверх старых газет, выстроилась батарея: флакон «Лаванды», пузырёк «Лесного ландыша», бутылка копеечного ситра и пол-литра очищенной.
Ерофеев аккуратно, как заправский алхимик, отмерял пропорции, помешивая мутную, пахучую жижу в стеклянной банке из-под маринованных огурцов веточкой жимолости.
Рыжий сидел на корточках перед диваном, преданно заглядывая в банку. Буковски развалился в кресле, вытянув свои тумбы-ноги, и ковырял в зубах спичкой.
— Ну, за международную солидарность, — проскрежетал венин динамик. Он разлил вспененный коктейль прямо в гранёные стопки. — «Слеза комсомолки». Пейте медленно, сукины дети, в ней совести больше, чем у всего Союза писателей.
Они вмазали. На секунду в комнате воцарилась гробовая тишина — мужики ловили приход. Первым кашлянул Буковски. Его сизый нос мгновенно побагровел, глаза округлились.
— Крепкое дерьмо, — прохрипел Чарльз на чистейшем русском, утирая слезу. — Мой старик в ГДР пил бензин, но это... это чистый термояд. Пахнет как шлюха перед баней, но торкает знатно.
Боря Рыжий резко вскочил, шрам на его лице налился дурной, багровой кровью. Его уральскую душу от «Слезы» мгновенно повело вразнос.
— Слышь, дед, ты чё сказал? — быканул Боря, нависая над американцем. — Какая шлюха? Это Гагарин в космосе пил, понял ты, пиндос матрасный? Ты на нашу комсомолку рот не разевай!
Буковски лениво поднял на него свои заплывшие зенки, сплюнул спичку прямо на ковёр и цинично ухмыльнулся:
— Слышь, ты, «всемирная известность из кварталов дальних и печальных». Я в твоём возрасте в моргах трупы мыл и баб за доллар трахал, пока ты в своей кепочке стишки про пацанов строчил. Твоя комсомолка — дешёвка.
Рыжий взвыл. Словно берсерк, он зыркнул по сторонам, перехватил правой рукой за узкое эмалированное горло больничную утку — точно так же, как дворовые перехватывают пивные бутылки перед махачем — и с криком: «За пацанов, блядь!» замахнулся ею на заморского деда.
Буковски, несмотря на возраст и брюхо, среагировал как старый боксёр. Из кресла он не встал, но в левую руку мгновенно перехватил свой длинный, твёрдый, как дубинка, батон белого хлеба.
Хрясь!
Металлическое судно со звоном впечаталось в батон. По комнате полетели белые крошки и куски черствой корки.
— Ах ты сука! — заорал Буковски, отбиваясь батоном, как милицейской дубинкой, и пытаясь ткнуть им Рыжего прямо в ряху.
Боря уворачивался, утка со свистом рассекала воздух, со звоном врезаясь то в батон, то в косяк двери. Эмаль летела во все стороны. Это был величайший культурный диалог между США и Россией.
А Веня? Веня даже бровью не повёл. Он сидел в своём кресле-качалке, медленно потягивал остатки «Слезы» из стопки и меланхолично смотрел в потолок.
Его динамик тускло поблёскивал. Он нажал на кнопку, и сквозь грохот драки, мат Рыжего и американские проклятия раздался его ледяной, космический скрежет:
— Галочка, принеси ещё лимонада. А то у них сейчас дискуссия кончится, а закрепить материал нечем.
Глава 4.
Я плюнула, швырнула ветчину прямо на кухонный стол и полезла в холодильник за ситро. С Ерофеевым спорить — только связки рвать.
Пока я гремела стеклянными бутылками, за стеной продолжался глухой металлический звон, треск хлебной корки и забористый американский мат вперемешку со свердловскими проклятиями.
Возвращаюсь в коридор с лимонадом в левой руке, и в этот момент в дверь снова звонят. Долго так, истерично, не отпуская кнопку.
Озверев окончательно, я рванула замок и вылетела на площадку, готовая убивать. На пороге топтались те самые малолетки-студенты, которые караулили меня на вокзале с блокнотами. Стоят, дышат часто, очки на носу запотели.
— Вы кто такие вообще? — рявкнула я.
Они переглянулись, синхронно поправили очки и хором, заикаясь от волнения, выдали:
— Я, мы — Пелевин.
Я ошарашенно уставилась на эту прыщавую делегацию. Мозг, уже расплавленный до состояния каши, выдал короткое замыкание.
— Какие, блядь, ямы? Какой ещё Пелевин? Вы совсем ебанулись на своём филфаке?
Договорить я не успела. Из комнаты в тесный коридор, тяжело дыша и пятясь задом, вывалился Чарльз Буковски. Прямо на него, как взбесившийся трактор, пер Рыжий.
Боря с размаху приложил эмалированную утку, но дед ловко заблокировал удар огрызком батона, отчего во все стороны полетели крошки.
Один из студентов вытаращил глаза, схватился за щеки и дико взвизгнул на весь подъезд:
— Да это же сам Буковски! Настоящий!
Второй филолог тут же подхватил, срываясь на сиплый фальцет:
— А второй! Посмотрите! Ведь это Борис Рыжий! Величайший поэт современности!
Рыжий, услышав это, мгновенно замер с поднятой уткой. Буковски тоже перестал махать хлебом и медленно, со скрипом повернулся на голоса.
А потом они оба — и американский дед, и уральский пацан — в один голос выплюнули:
— А это что еще за пидорасы?
Буковски с ревом задрал свой обглоданный батон вверх, как дубину, и с диким криком: «Смерть пидарам!» бросился вперед.
Рыжий времени терять не стал. Я только успела заметить, как он хорошенько размахнулся и выкрикнул во всю глотку: «Петухам тут не рады!».
В следующую секунду он со всей дури швырнул утку в филологов, но промахнулся и попал мне прямо в голову.
Мир мгновенно погас.
Я пришла в себя от того, что не могу дышать. Вообще. Горло сдавило мертвой, раскаленной хваткой, легкие горели, судорожно и бесполезно пытаясь сделать хотя бы самый маленький вдох.
В ушах стоял страшный, плотный гул. Я с трудом разлепила веки.
Никакого Буковски. Никакого Рыжего. Никаких прыщавых студентов. В глаза ударил тусклый свет голой лампочки. Мои ноги беспомощно болтались в воздухе, едва чиркая носками по ободранным старым обоям.
Я висела в петле. Посередине своего темного коридора, на ржавом потолочном крюке. Туда я залезла сама, полчаса назад — просто потому, что не смогла пережить этот май , этот рак, эти больницы и его смерть, он оставил меня одну в пустой, выстывшей квартире.
Весь этот пьяный, абсурдный угар с Курским вокзалом, тридцатью годами ожидания, уткой и «Слезой комсомолки» мне просто привиделся. Последняя, безумная судорога умирающего мозга.
Веня не ехал ко мне из Петушков. Он просто ждал меня с той стороны. И я уже почти догнала его электричку.
Сознание стремительно, как отлив, покидало меня. Перед глазами вспухло кольцо. Сперва оно было золотым и маленьким, похожим на моё старое обручальное из шкатулки.
А потом оно вдруг начало стремительно разрастаться, затягивая внутрь. Голова успела проскочить сквозь этот расширившийся просвет, и в тот же миг оно резко затянулось на моем горле грубой веревочной петлей.