Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Ранняя кинохроника

Сборник
Рыцарский турнир нульмерного хентая (2020)

Оставив попытки уснуть, я зажег керосиновую лампу, вновь взял в руки письмо, лежащее все это время у меня на груди и уставился в окно. Ночь была на удивление холодной, никто не удосужился затопить камин, вся съемочная группа и я в том числе спала в своей одежде. По правую сторону от моей кровати шла лестница на чердак, где спали актеры, кроме исполнителя роли священника, по левую сторону — два больших окна, дальнее позволяло увидеть чудесную картину: недалеко от дворика с каменистого холма каскадами спускалась речная вода, без пяти минут водопад, освещаемый полной луной. Специально для него и выбиралось место для съемок, которые потихоньку подходили к концу, но для меня каждый проведенный здесь день был настоящей пыткой. Раскрыв конверт, я бы мог облегчить свои страдания: это письмо от моего покровителя и продюсера Маэстро, ответное письмо на важнейший вопрос, касающийся моей музы, спящей сейчас наверху. Все это время я думал о том, как произвести на нее впечатление, старался делать вид, будто мне все равно, кто играет в моем фильме, с высокомерным видом утопая в своем раскладном режиссерском стульчике и имитируя свой профессионализм, скрывая его полное отсутствие: это ведь моя первая работа в большом кино. Когда я встретил ее впервые, в Петербурге, сразу вспомнил, зачем я, сын богатого промышленника, занялся всем этим. Свой дебют в синематографе я уже счел провальным: все съемки провел будто бы в бреду, вообще не помня, что делал в режиссерском плане. Главный вопрос теперь состоит в том, провалил ли я далеко не первую попытку заполучить чье-то сердце?

— Таким как она недостаточно богатства и статуса — прошептал я, уставившись на конверт. После этого послышался скрип откуда-то сверху. «Жениху», похоже, приспичило помочиться. Он прошел в другую комнату ко мне спиной и ни разу не отвернул взгляд.

Почему я боюсь его открыть? Если самые большие опасения станут реальностью, разве это как-то помешает мне? Или наоборот, поспособствует тому, чтобы едва достигнувшая совершеннолетия модная девица обедневшего дворянского рода поняла, с кем ей нужно «сотрудничать» для того, чтобы стать кинозвездой?

Я прислонился к спинке кровати и согнул ноги в коленях, просидел так целую вечность, не спуская глаз с четырех сходящихся линий, пока не увидел, как она спускается со ступенек босиком, мягко наступая носочками на маленькие ступени, скрестив руки на груди и прижав ладони к оголенным вырезом кофты плечам.

— Жутко холодно, — сказала она, потирая плечи. – Вы тоже не можете заснуть в такой… Арктике?

— Так и есть, — ответил я, пряча письмо.

— Я хочу с вами поговорить. Все о том же.

— Да. – протянул я, закинув руки за голову. – Надеюсь, вы помните, что я вам говорил. Я почти не беседую с актерами и не обсуждаю детали. Это мой режиссерский подход.

Актриса подошла поближе, заполняя стену и потолок своей тенью. Наконец опустилась с носочков на всю стопу. Будто брезгует наступать на сто раз вымытый пол: съемочная группа зря времени не теряла.

— Может, в эту бессонную ночь вы сделаете исключение? Вы с женихом ни разу не разговаривали, а я вас только неделю назад разговорила, помните, как поймала вас в саду? Я присяду?

Сначала я хотел предложить ей пойти на кухню, самую большую комнату в доме, и побеседовать там, но на кухне и в других комнатах ютились на своих перинах директора по костюмам, их помощники и помощники помощников, в общем люди, которым тоже надо кормить себя и свою семью, и вести деловой диалог в спальне оказалось единственным верным решением.

— Конечно, садитесь.

Я указал ей на кресло возле столика с лампой и сам сел на край кровати.

«Какие вопросы зададите мне на этот раз?» – спросил я, прибавляя огонь лампы так, чтобы полностью видеть того, с кем веду разговор. Вся одежда была черной – черная обтягивающая кофта с рукавами, вырезом на плечах и воротом, черная модная юбка прямого покроя до колен, черные чулки, или колготки, скорее второе. Шатенка с прямыми волосами до плеч. Я даже не удосужился запомнить ее имя, оно потерялось где-то в полусне, во время съемок, в которых все происходило будто бы без моего участия, будто все снимал этот Швейцарец, мой оператор, который с преданным видом цирковой собачки докучал мне со своей просьбой официально сделать его помощником режиссера. Раз я и его имя я выдумал, давайте назовем ее Рэйчел в честь вокалистки шугейз группы, лицом они похожи.

— Как вам моя игра? – спросила она с игривой интонацией, упершись руками в сидение и сдвинувшись к краю кресла. Совсем непохожа на себя прежнюю: вся пластичная, с выразительными движениями, будто ожила. Не изменилась улыбка с горящими глазами. Их будет видно, даже если погасить лампу, убрать луну за облака.

— В целом неплохо, – начал я, – даже хорошо.

Я знал, что ответ ее не удовлетворит, и уже думал, что еще сказать.

— Вы уже мне так говорили. – своими губками и бровями она изобразила смущение, так выразительно, насколько это возможно. – Можете рассказать о том, что нужно поправить, что изменить?

Помнить бы еще, о чем был фильм. Вот они сбежали от богатой родни далеко-далеко, чтобы тайно обвенчаться в Богом забытом месте. А дальше что? И ведь это оригинальный сценарий, не Толстой какой-нибудь, нигде его не вычитаешь, а сценарист пропал месяц назад. Может стоит хотя бы поискать его вместо каждодневного сидения в кресле? Мы так здорово болтали с этим немцем по пути из Петербурга, и конечно, я спрашивал его обо всем, кроме собственно фильма. А он был таким открытым, не то что остальные немцы: наверно потому, что я из своего кармана заплатил за его поездку, ибо Маэстро рассчитывал, что мне под силу самостоятельно разобраться в этих кучах бумаг. И помню за эти дни я ровно одну сцену: Рэйчел стоит у водопада и примиряет на себя желтое платье, в точь-точь такое же, какое было у моей матушки, и смотрит на меня так маняще, будто я жених, ну или объектив кинокамеры. Надеюсь, эта сцена мне не приснилась, иначе я абсолютно бесполезен как постановщик.

А был ли он вообще, этот сценарист?

Скажем так, – начал я, собираясь пересказывать рецензии о фильмах с участием Веры Холодной. –Вы обворожительны и прекрасны, мы с оператором подчеркиваем это каждым кадром. Скажем так… В декадентских сценах вы выразительны и полны холодности. Но в сценах, где, скажем так, происходит активное действие, ваши жесты и мимика немного заторможены и скудны в силу вашей неопытности, эмоции кажутся безжизненными, понимаете?

— Я никогда не играла в театре, это может быть проблемой для меня.

— Это пустяки. Никто из актеров кино там не играл. Больше скажу, я и другие режиссеры никогда не работали в театре. Кино – это совсем другое. Это новый язык искусства, непонятный для театралов. Просто вам нужен опыт.

— Как вы считаете, господин Н., у меня есть все шансы стать известной актрисой? - Она снова улыбнулась.

— Ну это сложный вопрос. Я достал часы из кармана, чтобы подвести к тому, что уже слишком поздно и закончить разговор: очередной жест безразличия.

— То есть, может и не быть шансов?

Спустя мгновение, она добавила:

— А знаете, кто мне посоветовал вас об этом постоянно спрашивать?

Я отвел взгляд от часов, но теперь не знал, куда смотреть. Кресло было слишком низким, из-за этого ее колени поднимались на острый угол, и между передним и задним краем юбки можно было наблюдать темноту, врезающуюся в теплый свет от лампы. Я перевел глаза на водопад и задумался о том, что по-настоящему влюблен в нее, а разве влюбленные пытаются заглянуть друг другу под юбку? Точнее, юбка у одного из влюбленных, куда смотрят девушки в таком случае, без понятия. Она вот смотрит мне в глаза, а я их отвожу, дурацкая привычка, которую завел еще тогда, когда отец в хрестоматийных подробностях объяснял мне, в чем именно состоит моя никчемность. Все же теперь буду смотреть ей в глаза. Карие вперемешку с зелеными. Несовершенство, но черно-белой пленке все равно.

— Пишите письма Маэстро? – спросил я.

— Верно. И вы тоже? Это письмо от него?

Рэйчел подняла с пола письмо, что было для меня неприятной неожиданностью.

— Это не ваше, верните на базу, – я пытался выглядеть невозмутимым.

— Я могу зачитать его вам. Вы с ним ходите на каждую съемку, боитесь открыть. Могу вам помочь в этом.

— Я ничего не боюсь и не нуждаюсь в вашей помощи.

— Я уже столько раз просила вас перейти на «ты».

— С какой кстати я должен это делать? Вы мне не близкий человек. Общайтесь так со своей сестрой, которую притащили на съемки.

Рэйчел ничего не ответила и продолжала сверлить меня взглядом. Я почувствовал некую неловкость: я не был уверен, что та полоумная – ее сестра, как не был уверен в том, что этот актер…

— Послушайте, ночью всех нас тянет на необдуманные поступки. Давайте я отвечу на ваш вопрос, и вы пойдете спать. У вас есть все шансы. Более красивых девушек я не встречал, только видел их в салонных мелодрамах, а значит, и вы там скоро окажетесь. Моего расположения вы добились, теперь добивайтесь расположения Маэстро. Вы же не считаете, что своими письмами сделали его своим другом? Он пропадает в них большую часть своего времени.

— Вы бы порекомендовали меня? Сказали бы, что я прекрасная актриса? Не только Маэстро, но и другим. Вы же говорили, что у вас обширные связи. А возьмете меня в свой следующий фильм? Она перебирала белую бумагу своими пальцами. Я встал и попытался выхватить его из ее рук. Она увернулась, прижала письмо к груди, снова неудачная попытка забрать письмо, она убрала его за спину. Мне показалось, что мои руки дрожат, когда приближаются к ее фигуре. Надо изобразить больше уверенности.

— Довольно, отдайте. Хватит. Вам недостаточно того, что я вас хвалю? Абсолютно искренне. Я возьму вас в следующую ленту, не сомневайтесь.

Она опустила голову, подвигала ногами. Будто ей вдруг стало стыдно за свое дурачество.

— Ладно, хорошо, просто меня пугает ваше молчание все это время. Я выпила немного вина, чтобы согреться, но ваши слова согрели меня по-настоящему. Вы может и новичок в этом всем, как и я, но определенно талантливы и справились с фильмом замечательно. Мы можем идти рука об руку.

Я был задет словом «новичок» и хотел сказать, что снял уже две ленты до этого, и еще кучу короткометражек про выходящих с фабрики отца рабочих, последнее даже было сущей правдой, но вот она уже вытаскивает письмо из-за спины…

— Но мне нужна гарантия вашей рекомендации.

…и просовывает его под свою юбку. Туда, куда я смотрел пару минут назад. Так быстро и ловко, что я поначалу не сразу понял, куда оно исчезло. После этого долго думал, что сказать, выдав свою полную растерянность.

— Похоже, вы действительно очень хотите в большое кино. Но вот вам моя гарантия: я влюблен в вас без памяти, я, кажется, в буквальном смысле ее потерял. Максимум, что я могу сделать на нашем первом, скажем так, импровизированном свидании…

— Снять с меня юбку и забрать письмо?

Так нагло смотрит на меня, пока я пытаюсь рассказать о своих чувствах. Я хочу заполучить ее тело, эти волосы и эти ножки, но не так быстро, не так скоро, сценарий должен идти немного иначе.

— Вы это можете сделать сами, без моей помощи, и даже юбку снимать не нужно.

— Не могу, я же, скажем так, безжизненная и холодная, забыли? Скажем так, руки застывают.

Передразнивает и дразнит одновременно. Не хочу уговаривать и угрожать: почему-то уверен, что это бесполезно. По-хорошему можно было плюнуть на это письмо, вот только Маэстро мог написать там что угодно: порывы откровения у него постоянны: я даже знаю то, что его вторая жена… Впрочем, не так важно. Пора прикоснуться к прекрасному.

Она опустилась в кресле чуть ли не на пол, вытянув длинные ноги, полноваты, но спичечные мне никогда не нравились. Вытянула так, что я мог, не вставая, дотянуться до юбки. Моя совесть и культура задыхаются где-то под штанами, но что говорят любовь и страх? Просто пролезть тремя пальцами под эту дурацкую юбку с высокой талией и достать то, что мне нужно. Забыть все это, а на следующий день поцеловать. Можно сразу в эти маленькие губки.

Не могу нащупать. Она улыбается и смотрит на меня как на дурачка. Пальцы едва пролазят.

— Не получается? - спросила она.

— Хорошо, я сниму. На большее не рассчитывайте.

Расстегиваю замок, стягиваю двумя руками. Она приподнимается, чтобы помочь в этом нелегком деле. Конечно, письма здесь нет, и под колготками его нет. Четыре бугорка на огненном, а когда-то белом, как флаг Франции, полотне трусиков. Посередине все ровно: так мило, люблю такое. Потом понимаю, что так и должно быть.

— Зачем? - спрашиваю я, опустив голову и улыбнувшись.

— Придется снять колготки и трусики. - со вздохом сказала она. - А может, также, сначала рукой залезть? Попробуешь? Или уже не будешь жульничать?

Поднимаю свои руки, в ответ она поднимает свои, ловлю их, вытаскиваю ее из кресла и кладу на кровать. Смотря на желанную фигуру, чувствую, как волнами накатывает холод по всему телу. Наклоняюсь над ней, тянусь к губам: никакого мерзкого языка, который зачастую я чувствовал в себе с некоторыми девушками. А сейчас только кайма губ, совсем небольшая, не вписывается немного в объем, а объема хватает, как недавно купленная подушка. Хочу дотянуться руками до волос, туда, вглубь, начиная с кончиков, пальцы скользят по мягким волосам, утопают в них, никакой преграды, все сделала расческа, хотел бы я разделить свои пальцы на сотни зубчиков, и каждый чувствует движение в полной мере.

Рэйчел. — произнес я совершенно неосознанно.

Тебе нравится мое имя?

Она спустила подтяжки брюк ловкими движениями пальцев.

— У тебя другое имя, — не растерявшись, ответил я.

— А ты угадал его. Меня и правда так зовут.

— Лгунья.

— А ты не забыл достать кое-что?

Нужно стянуть колготки, но сначала надо поцеловать пятки. Если присмотреться, то сквозь маленькие отверстия нейлона огонь играется с тенями на пяточке. Она подняла ноги для меня, слегка согнув в коленях. Немного тяжело стоять, но чувствую, что телу становится все теплее, сердце стучит и разгоняет кровь. Целую насухо, не оставляю и капли слюны. Провожу ладонью по задней голени кончиками пальцев с выстриженными ногтями – да, немного толстоваты. Ноги. Совсем чуть-чуть. Но сама стопа совсем маленькая, и это не кажется странным. Она между тем продевает ткань моих брюк через пуговицу, бесшумно скользит замочек. Дальше ей надо привстать, чтобы спустить их. Сделаю это за нее, заодно сниму носки и, чтобы она не скучала, прикоснусь губами к шее у самого ворота.

Не трогай его раньше времени. Пожалуйста, я же не должен шептать тебе об этом? Ты и так все поймешь. Стягиваю колготки, остановился, не доходя до коленей. Хочу разорвать середину и разъединить их. Никаких сложностей, она помогает мне по другую сторону, впиваясь ногтями в волокно, разрез в паховой области увеличивается, и колготки превращаются в чулки. Уголок письма торчит из-под трусиков, двумя пальцами аккуратно вытаскиваю его и выбрасываю куда подальше. Взяв ее за ноги, поворачиваю так, чтобы ее тело шло параллельно кровати, сам полностью вползаю в ложе. Закатал рукава рубахи, глажу ладонью и пальцами, пытаюсь почувствовать тактильно то, что я увижу. Все аккуратно, но, когда она немного подергивается от моих нажатий, я чувствую, как шуршат волосы. Их много, это странно, но в тоже время любопытно.

— Ну же, продолжай, будто ты в первый раз увидишь то, что увидишь.

Удивительно, но деньги не помогли мне избавиться от этого. Очаровывал, целовал, заговаривал зубы, хватал, но терял так же быстро, как находил. Но мне не стыдно, не потому, что я еще очень молод, а в том, что именно с такой, как она, я хотел бы расстаться с уязвленным подростком, который каждый день доказывал отцу и другим, чего он стоит.

— Хочешь я сниму лифчик и покажу, что происходит под ним?

Не дождавшись ответа, начала вытаскивать из из-под кофты. Эллипсовидная тень от сосков, набухших, как почки на деревьях. Также трогаю их через одежду, по часовой стрелке вокруг, затем против, чуть надавливаю.

Кладу голову в белое молоко, как Демарко в своем клипе. Вхожу языком в русло, она начинает издавать звуки, едва слышно. Стягиваю зубами трусики с остатками слюны, но потом берусь руками и наблюдаю слой, который уже нельзя снять. Темные волосы, почти черные, больше они щекочут ее, чем моя щетина. Вижу, как двигаются ее руки, она хочет куда-то деть себя от этих приливов, но не может, или не хочет, она себе не подвластна, это роднит ее с водой, которая этой ночью прибита полной луной, наконец появляющейся из окна. Я же чувствую, как то, что упиралось в мои трусы, немного обмочило последние холодноватой жидкостью, совсем чуть-чуть. Она вцепилась в мои волосы, но я поднимаю голову: достаточно, я не совсем понимаю, как это нужно делать, а от этого вкуса начинает кружиться голова, словно после пробежки. Она смотрит на меня так, как тогда, держа платье матери у подножия водопада, только не улыбается, даже наоборот, ее брови сгущаются, будто она сейчас начнет плакать, но эта странная эмоция в ее исполнении кажется мне самой уместной из всех.

Не спуская с нее глаз, нюхаю ее трусики. Запах противоположный тому, что был у маминых вещей: они всегда отталкивали, будто я столкнулся с каким-то естественным, как наши тела, барьером, с неписанным законом природы, а здесь все иначе: природа подгоняет меня. Любовь на втором плане, она скорее помеха в виде выпрыгивающего из грудины сердца. Все готово, я голый по пояс, белая рубаха и черная кофта гарантированно останутся там, где находятся сейчас, она немного приподнялась, пододвинувшись к стене, расставив ноги по бокам, согнув в коленях, стопы полностью на кровати. Она не трогает его, только смотрит, как он приближается к цели. Еще никогда не был таким большим, готов выпрыгнуть из своей кожи, покрытой синими венами. Как описать то, что раньше никогда не чувствовал? Сейчас, в таком состоянии, точно никак: только вижу, как упирается в верхний край половых губ, каждое его движение приводит к ожогу на его конце, затем к приливу по всему телу, начинает протискиваться внутрь, затягивая за собой часть волос, мягких, имеющих стержень только у корней, завивающихся и совсем мягких на кончиках. Им суждено соприкоснуться с моими паховыми волосами, жесткими и грубыми. Внутри сначала щекочут чувствительную головку, потом чуть ли не режут, но вот я вхожу полностью.

С этого момента перестаю что-то воспринимать, пытаюсь двигать тазом в каком-либо ритме, но сердце колотится так, что сбивает его. Понимаю только то, что все может закончится раньше времени, поэтому медленнее. Как можно медленнее, можно даже просто входить и выходить с большой амплитудой и каждое такое движение будет сопровождаться ее тихим оханьем в качестве награды. Розовое в черном, телесное в черном. Все быстрее и быстрее. Она закрыла лицо руками, нервно дышит, взяла мою подушку и уткнулась в нее. Протягивает стонущий звук, ей будто больно, но меня это только заводит. Наконец, все входит в механическую фазу, миссионерская поза, не выходим из поцелуев, потихоньку пролезаю языком внутрь ее рта, встречаю там такой же язык, и они скользят друг по другу. А потом уходят, и так снова и снова. Затем я помогаю ей волочить волосы по половым губам рядом с моим членом, растираю до красных пятен. Лижу соски, слюна стекает прямо на бугорок кофты, как снежная шапка на известном африканском вулкане. Все ритмичнее и ритмичнее, кажется, что побаливает от растяжения уздечка, соединяющая головку.

— На лицо. – сказала она, вылизывая мои пальцы

Хочу на стопы. Наконец, словлен тот момент, весьма отчетливо, когда нужно обмануть природу. Встаю полностью на кровать, беру ее ноги, обнимаю стопа к стопе, она зачем-то подносит их над головой.

— На лицо, ну же.

Не успел убрать ноги в исходное положение и кончил, постаравшись попасть на ступы, но моей желтовато белой мутной жидкости было так много, что одна капля попала на ее личико, румяное и полное юношеской энергии.

— Мне нужно продолжать, Рэйчел?

Я хотел услышать да, чтобы снова впиться в кинозал с распахнутыми дверьми, плотный и рельефный, где лес из волос разделился на две части полноводной кисельной рекой.

— Нет, все хорошо.

Я упал на руки, немного отдышался и прильнул к ее лицу, вытирая плод своей деятельности с ее щеки и размазывая по чулкам.

— Твое лицо должно быть чистым.

— Какая глупость.

Она прошлась пальцем по нейлону и засунула собранную жидкость между губами и зубами.

Первые минуты я прихожу в себя, лежа в ее объятиях и гладя ее животик, чуть вздернув кофту. Мы накрылись одеялом, где-то под ним я играл в игру, смысл которой заключался в том, чтобы гладить ногой ее ступню, не задев свое семя. Но с каждой следующей секундой подступает к горлу что-то неприятное, спустя еще минуту начинаю чувствовать себя, словно принявшим контрастный душ.

— Как тебе водопад? – спросила она, смотря в окно.

— Я отвел взгляд от двери, откуда ожидал выхода жениха, и посмотрел на водопад. Веселее мне не стало, даже наоборот, этот поток будто смыл все то, что произошло между нами. Я убрал руку с ее живота, другая рука сошла с ее волос. Мне нужно было расправиться со всем этим в пару предложений, чтобы это не выглядело как типичные разговоры после постельной сцены.

— Скажи мне: это свадебная кинохроника?

— Свадебная кино-что?

Я приподнял голову и туловище, взявшись за спинку дубовой кровати, и начал вести свою мысль:

— Это твой реальный жених, вы заказали у Маэстро фильм о вашей свадьбе у красивого фонтана, тот мужичок — реальный священник, ты с женихом в ссоре, ожидала водопад побольше и дом пороскошнее, а тут жалкий холм и жалкая изба, съемки как таковые не ведутся, вы не говорите друг с другом, приходится спать в одной комнате, не с челядью же на кухне. Ты сейчас сделала ему больно, так? А потом он придет с цветами и кольцом, и вы помиритесь. Рай можно построить и в шалаше, не так ли, Рэйчел?

Кажется, в этом быстром, как скороговорка, монологе я высказал все, что копилось в кабинетах души, отвечающих за грусть и тревогу, не упомянув только ее «сестру», которая, если честно, непонятно откуда взялась и скорее всего их родственную связь мой мозг выдумал.

Рэйчел начала смеяться еще на слове «жалкий» из моего монолога, вся в румянце, такая же живая, пылающая под теплым огнем, хохотала надо моими чувствами, и пришлось превышать голос, чтобы пробраться сквозь звонкий хохот.

— Я люблю тебя. Я хочу быть на его месте. Я хочу называться тем словом, что в романах Шекспира, начинается на «к» и заканчивается на «д», но вместо этого я тот, кто приходит, хотя это скорее ты пришла ко мне, ставит рога и уходит, с любой другой "красавицей", которая в подметки тебе не годится, я бы выбрал эту роль, но не в случае с тобой. Я не хочу никуда уходить.

Она не унимается. Держу ее за плечи.

— Знаешь, чем я буду отличаться от него, если ты станешь моей невестой? Как в песне the Smiths, тебе не нужно будет идти к ним, только они будут приходить к тебе. Я… я объясню смысл строчки, если ты не будешь смеяться надо мной.

Странно, что никто еще не зашел в комнату посмотреть, что тут творится. У жениха там, похоже, серьезные проблемы. Последние слова были чушью, и по ее смеху я все больше верю в то, что это игровое кино. Но нужно знать наверняка. Мне, как и ей, тоже нужна гарантия.

Ищу письмо. Слава богу, никуда залезать в этот раз не надо: лежит на полу, сброшенное во время наших утех. Перебираюсь к краю кровати через нее. Пытаюсь дотянуться. Но оно как-то слишком далеко, до ее юбки я добирался, не вставая с кровати, а сейчас будто в разы увеличилось расстояние от кресла до кровати. Теряю равновесие и падаю вниз головой.

Часть вторая (послесловие к основной части).

Когда падал, успел выставить руки, спасшие меня от столкновения с полом. Еще не открыв глаза, понимаю, что нахожусь в той же комнате. Но на этот раз будто выставили сотню керосиновых ламп: боюсь увидеть мир, зажмуриваюсь.

— Дорогуша, не стони ты так, все равно вместо твоих звуков будет пианино тапёра.

Голос Маэстро… Неужели он приехал? А я чертовски сонный и неподготовленный. Надо немедленно вернуться в режиссерское ложе. На каком моменте мы остановились? Он принес наконец кольцо?

Полностью прислонившись к спинке раскладного стульчика, протираю глаза. Вижу не совсем то кольцо, которое ожидаю: ее анальное отверстие, в которое проникает палец жениха, полностью голого, с растительностью русого цвета почти по всему телу, отдаленно похож на обезьяну. Оба лежат на моей кровати, по подолу платья видно, что это то самое, желтое, такое же было у матери. Расширяет двумя пальцами и наклонившись, вытягивает из себя смачную слюну, падающую в цель. Все это показалось настолько диким, что я открыл рот, расфокусировал взгляд, стал похожим на парня с обложки «Igor», а затем протирал глаза, снова и снова, пока не понял, что утираю обильно выступающие слезы.

Кажется, Маэстро перепутал: стонет Швейцарец, наблюдающий за сценой через объектив синематографа, с приспущенными штанами, правой рукой ритмично стучит кулаком по волосатому паху. Встаю со стула, с облегчением понимаю, что могу совладать со своим телом, иду к нему.

— Выключай, немедленно. – Я толкнул его в плечо, так, что его стул качнулся. Ноль внимания. Даже руку не убрал. Как я его ненавижу, готов разорвать. Хватаю его за пиджак. Он начинает пищать, как котенок.

— Господин Н., что вы творите? – спросил маэстро, держа в руке стакан с чем-то крепким. – Садитесь и режиссируйте сцену.

— Этого не было в сценарии, Господин Маэстро. Этот онанист сам ее выдумал.

— Как это не было в сценарии, господин Н? Со сценаристом и с вами это обсуждали. Первая брачная ночь, какая она есть. У меня с моей женой была такая же, ну, точнее, с женами.

— Зачем снимать это так? Почему не обыграть по-другому? Кому это интересно?

Голос дрожит и становится все более истеричным. Краем глаза ловлю то, как он заталкивает член ей внутрь анального кольца, грубо и бесцеремонно. Не смотреть направо, не смотреть…

— Не думал, что вы ханжа, господин Н. Вы серьезно считаете, что такие фильмы никому не нужны? А вы видели фотокарточки, где голых девиц хлещут плеткой?

— Видел, - вскричал я, - это делается для извращенцев. Я снимаю кино для нормальных людей.

— Вот как! - Маэстро поставил стакан на ступени, ведущие на чердак. – А если я вам скажу, что эти нормальные люди делают кассу подобным фильмам больше, чем кинолубкам по Пушкину? Если я расскажу про фильмы, которые заказывает в личное пользование император? А если я скажу, что первый снятый в истории фильм был порнографией? Или вы разбираетесь в кино лучше меня?

— Такого не может быть.

— Может, господин Н. Приедем в Петербург, я покажу вам этот фильм. Сцена в саду Раундхэй, часть вторая, но снята за неделю до первой. Вам понравится, ведь там миссионерская поза.

— Но ведь я не хотел это снимать – сказал я, совсем неуверенно, потому что ничего не помнил. Утираю рукавом остатки слез.

— Пройдитесь, господин Н, вы устали, не помните согласий, которые сами и давали. Я срежиссирую за вас. Господин…, точнее, Швейцарец, прекрасно адаптируется к смене постановщика.

Нечего возразить, действительно, лучше уйти, не хочу это видеть. Знаю, что пожалею, но оборачиваюсь перед уходом. Его рука пролезла куда-то в причинное место, стараюсь не думать о том, что он всю руку затолкал туда, проник, словно метеорит 1914 года, упавший где-то в ее обугленном лесу. Она помогает ему, раздвигая руками свои упругие ягодицы. Когда-то они были моими. Во снах.

Всю ночь гулял возле водопада, нашел местечко, где можно посидеть прямо под водой. Луна нервно скачет по водной глади. Полностью опустошен, хочу спать, но вместо этого под шум воды мучаю себя в попытках вспомнить хоть что-то из всего этого мероприятия и узнать, как я согласился на такое. В голове как на зло крутится моя фраза о чистоте ее лица. Даже если бы не был влюблен в эту шлюху, все равно бы не взялся за такое. Разве после такого можно снимать большое кино, с драматургией и прочим? Падаю, хотя проспал весь день, почему даже ночью мысли никак не хотят собираться? Выходит так, что я могу думать только в сновидениях. Надо прилечь сейчас где-нибудь на кухне: на своей кровати спать не собираюсь. Больше не люблю ее, уеду первым автобусом утром, отдам отснятый материал Маэстро, потом пересечемся в Питере, я еще подумаю на счет того, чтобы убрать свое упоминание из титров, или полностью отречься от фильма. Но тогда путь в кино точно перекрыт. А это все что осталось у меня, после измены.

Пришел на кухню, поставил стулья друг к другу, лег на голое дерево, лежу и думаю о том, что во сне все вспомню. Но в итоге за стол села эта сумасшедшая сестренка и начала болтать со священником про «прекрасную пару», полная ересь, мерзкий голос, во снах вижу ее рожу и слышу ее россказни, от этого просыпаюсь, и слышу их уже наяву. Хорошо, что ко мне подходит этот мерзавец.

— Господин Н, это вы?

— А кто еще? Принеси вина, которое обычно приносишь мне утром.

— Да, конечно.

Принес. Пью.

— Господин Н, там еще одна сцена по сценарию осталась, вы не против, если завтра утром досниму ее?

— Делай что хочешь. Отдал ему бокал.

— Могу я поспать на вашей кровати, раз вы здесь, среди этих? — Швейцарец изобразил отвращение.

— Как ты смеешь такое просить? Пошел вон.

Я окинул комнату взглядом и понял, что лучше будет засунуть руку в карман, где лежат часы: на всякий случай. Наконец погружаюсь в пустоту, и ее сестра замолкает.

Очнулся на следующий день. Глянул на часы: половина четвертого. Надо быстро собираться на автобус, все уже собрали свои пожитки: кухня, напоминавшая ранее жилье цыганского табора, была пуста. Тело абсолютно не хочет слушаться, не могу даже встать. Ползу на четвереньках в свою комнату, там наконец смог встать. Надо собрать камеру и положить все вещи в чемодан: меня наверняка все ждут снаружи. Вчерашний бокал, а с ним и вино стоят на прикроватном столике, хотя до этого были собственностью Швейцарца: я запретил себе брать в поездку алкоголь. Привлек вкус бутылки: полностью отличается от того, что в бокале. Сколько же снотворного насыпал Швейцарец в стакан, что поменялся сам запах?

В окне, смотрящем на дорогу, вижу, как они все уходят.

Открываю окно и слышу это:

— Скажем так, мой режиссерский подход был в том, чтобы не разговаривать ни с кем на съемочной площадке. – доносится из идущей толпы. Человек абсолютно в такой же одежде, как у меня, с таким же голосом, только ниже. Не могу поверить, что это Швейцарец.

Я кричу им вслед, но никто не оборачивается. Кричу о том, что синематограф остался у меня – ноль внимания. Подхожу к аппарату, открываю крышку, зная, что увижу там только дополнительную кинопленку, на которую собирался снимать оммаж на «Прибытие поезда». Спасибо, конечно, что оставили мне камеру, но это мой фильм, я его снял, соглашался на все сцены, которые в нем были, придумал режиссерский подход. Иду, как могу, к выходу через кухню, дверь не поддается: закрыта на ключ. Приходится выходить через окно в своей комнате, вот только обратно я не залезу ни при каких обстоятельствах. Отсоединяю синематограф от подставки, заталкиваю в чемодан, остальное – что попадется под руку, а попадается всякая дрянь вроде желтого платья и договора об аренде дома. Найти бы кошелек, но его нигде нет, наклоняюсь под кровать, нахожу только многострадальное письмо, придется брать с собой. Нарастает страх не успеть, и в итоге я вваливаюсь в окно. Упал совсем неудачно: подвернул ногу, проклиная свое тело, ковылял, как мог, перелез через маленький забор: вот она дорога, но на ней никого нет. Дохожу до самой автобусной остановки, смотрю на время: десять минут. Надо ждать следующий автобус. И как я так долго возился?

Поначалу хотел вернуться за кошельком, но потом начали терзать смутные сомнения, не находится ли он в пользовании воришки-двойника. Следующий автобус приехал через минуту.

— Везете в райцентр?

Пузатый и лысый мужичок окинул взглядом мой костюм. Затем кивнул. Салон был пуст.

— У меня нет с собой денег, но давайте так. Я вам отдам свои часы.

Достаю из кармана.

— Только попрошу вас ехать как можно скорее. За час успеем. Вы согласны?

Он вновь кивнул. Уставший вид.

Едем с ним по разбитым дорогам, в салоне – ни единой души. Смотрю в окно: унылая русская природа, холмы куда-то пропали, вместо них – лес, степи, лес берез и еще раз степи. Быстрее бы в Петербург. Начинаю читать письмо Маэстро, надеясь вспомнить детали моего путешествия. Как описать его содержание, избегая цитирования?

«Спасибо за ваше письмо, господин Н. Знаете, когда я получил его, почувствовал такую непринужденность и легкость, смешанную с облегчением: мой ученик занимается делом, и как занимается: со всей ответственностью и прилежностью. Когда-то я чувствовал то же самое, что и вы: бессонные ночи, хлопотливость, излишняя озабоченность. Я бегал по съемочной площадке моего первого фильма как сайгак, проговаривал дрожащим голосом каждую сцену, с каждым актером я говорил вне съемок, обсуждал с коллегами сценарий, постановку, все-все что было так или иначе связано с фильмом. Я смотрел фильмы конкурентов, смотрел фильмы выдающихся мастеров, встречался с ними лично…»

Бла-бла-бла мелким почерком на трех листах. Начинаю гулять по тексту глазами, стараясь выделять нужные для себя моменты. Ничего. Все об одном и том же, а точнее – ни о чем.

«…во время прогулок по Бульвару Капуцинок я заметил одну интересную деталь – крыши местных улиц, напоминающих мне картины импрессионистов…»

Конец текста – ни одного post scriptum, только длинное высказывание не-пойми-кого. Найти хотя бы упоминание актрисы, ну хоть что-нибудь, что могло бы походить на ответы на мои вопросы.

«…Задумывались ли вы о цвете в наших фильмах, господин Н.? Вы когда-нибудь пробовали нарисовать цветовую палитру, используя только набор простых карандашей разной степени твердости?…»

Твердо решил читать полностью, с самого начала, настроился, три листа не так уж много. Вот осилил уже половину первого. Тише едешь – дальше будешь.

«…Признаться честно, моя жена никогда не была святой женщиной, которой она пытается изобразить себя на светских вечеринках. Но она человек определенно творческой натуры…»

— Просыпайтесь, молодой человек. Приехали.

Сумерки, без пяти минут ночь. Широкая дорога, впереди все усыпано деревянными домами в обнимку с деревянными деревьями. Очень хочу верить, что это окраина, но больше верится в то, что он привез меня не туда.

— Где мы? Куда ты меня привез?

— Как куда? Домой!

— Домой?

— Ну да, я здесь живу.

— Это не райцентр.

— Для меня мой дом - это рай.

Я повышал на него голос, проклинал, а он с поникшим видом потихоньку поддавал газу, пока не остановился во дворе, похоже, своего дома, неказистой лачуги. К автобусу подошла женщина средних лет, полная и лысая, с лейкой в руках. Наш с ней разговор был очень умиротворяющим: она извинилась за своего мужа, по приезде ушедшему сразу в дом (в окне было видно, как он завалился спать), пообещала, что завтра он поедет в райцентр, а этот посёлок - очень близок к нему, минут 30 езды. Я будто начал что-то вспоминать и поверил в то, что путь от райцентра до места съемок занимает больше времени, чем я предполагал. Предложили мне спать в сенях, не могу заснуть, и с каждым часом все тревожнее: не успею поймать их в городе, упущу поезд и останусь здесь навсегда, без средств к существованию. Меня побьет когда-нибудь здешнее быдло, заберет часы и одежду, разобьёт аппарат. И лица у всех этих деревенских такие мерзкие, тела как у героев книги "Метаморфозы", и комната ужасно грязная: в углу спит корова, запертая деревянными балками, рядом с ней стопка сена и кучи отходов. Не могу уснуть с таким соседством.

Наконец встаю и ухожу прочь. Иду вдоль той самой главной улицы, спрашиваю шатающихся от алкоголя гуляк, в какой стороне находится райцентр. Перечислю, куда показывал каждый из пьяниц в хронологическом порядке: направо, налево, налево, назад, налево и направо одновременно, вперед. Продолжаю идти по старой дороге, иду все утро, а конца посёлка так и нет. Вот уже улица разделилась на тропы, стараюсь идти прямо, как и шел, к наступлению полудня я отчаялся и повернул назад, надеясь добраться до того мужика и попросить отвезти в райцентр. Ноги гудят и ноют, жара, горю, как огонь в Каире. Проклинаю себя за то, что не остался в сенях. Наконец, дохожу до того мужика, вот он, сидит за длинным с накрытой скатертью столом и ест пережаренный кусок мяса. Итак, сельская свадьба, человек сорок, жених в пиджачке и в очках, странно видеть здесь такого, невеста в дурном платье, еще и пролила что-то на себя, но на лицо неплоха, сильно уступает столичным, но хотя бы не походит на местных уродцев.

— А вот и вы, садитесь. - сказал мужик, обсасывая кость, другой рукой выдвигая для меня стул, - завтра поедем в ваш центр непременно, а сегодня извольте быть гостем на свадьбе. Наш сельский врач, умнейший человек, и наша красавица поженились.

Встает из-за стола:

«Позвольте, дорогие молодожены и гости, представить вам знатного человека из райцентра, господина Н. Он приехал к нам издалека, и надеюсь, сейчас расскажет, чем же наш тихий городок так привлек его.»

Я учтиво всех поприветствовал и начал сочинять на ходу сказку про приказ Его Высочества запечатлеть на кинокамеру крестьянский быт и культуру русского Юга, достал договор об аренде в качестве доказательства и показал его всем не умеющим читать гостям. Старался избегать фразы «скажем так» в своей речи. Никто ничего не понял, все начали шептаться, дальнейший диалог шел через жениха, иногда с родителями невесты, осматривающих сначала меня с ног до головы: хорошо, что встречают по одежке. Жених получал медицинское образование в уездном городе, был неглуп и знал о существовании фотографии. Мы разговорились, сначала о кино, потом о сельских свадьбах и их обрядах, от которых он, похоже, не был в восторге. Между делом я попросил у него разрешение на съемку их свадьбы, с последующим денежным гонораром, он заинтересовался, но задумался над тем, как объяснить гостям, что я буду делать. Несколько минут я показывал обезьянам, как работает синематограф.

Итак, у меня возникла возможность извлечь хоть какую-нибудь выгоду из этого паршивого приключения. Держу камеру в руках, стараюсь стоять неподвижно, всем строго на строго запретили смотреть в объектив, но с непривычки оборачиваются, а невеста все время смотрит на меня, и я не могу игнорировать этот взгляд. Некрасива, но и не уродлива, пухлое тельце вполне годится. Думаю о том, что надо будет оставить еще пленки: снимем достойный ответ Швейцарцу.

***

— Он точно на всю ночь останется там?

— Да, Анатолию Петровичу этот бычок ногу всю распорол, Сёма мне вот такую рану показывал. Показала руками.

Она лежала на кровати, переодетая по моей просьбе в желтое платье. Забавно то, что я даже не отворачивался: невинные сельские девушки.

—А зачем это сейчас, господин Н?

Я тем временем пытался поставить синематограф на табуретку, но его нижняя грань была неровной, рассчитанной на ножки, а над тем, чтобы поставить вверх ногами, я долго думал, но решил не рисковать. Если я буду держать камеру в руке, зритель не увидит подмены жениха.

— Представь, что этой брачной ночью я за Семена.

Говорю ей встать на четвереньки, вскидываю платье, она поворачивает голову и пытается увидеть, как проталкиваю палец через трусы в ее естественное отверстие выше вагины. Ей неприятно, нажимаю еще сильнее. Трусь прибором по ее промежности, затем той же рукой дотягиваюсь до выреза платья на груди, стягиваю и обнажаю нечто большое и висячее. Тот факт, что это платье носила мать, не дает сосредоточиться, из-за этого еще яростней втыкаю палец, ткань поддается, палец, выпуская потенциальную энергию, входит вглубь.

Она вскрикнула, отодвинула таз от меня и повернулась на спину.

— Не надо.

— Молчи. Засовываю свои пальцы в ее рот, затем встаю на колени и склоняю ее к оральной близости.

— Глубже, глубже.

Каждый раз, когда она перестает касаться губами паховых волос, надеюсь на то, что по ее губкам стечет слюна, сначала на подбородок, потом упадет каплями на грудь. Но как-то слишком сухо, как бы я не засовывал, она пытается все держать в себе. Целуя, пролезаю языком внутрь, ищу то, что нужно. Она проглотила. Шлепаю ее за это по лицу ладонью, в наказание начинаю снова лезть в задний проход, теперь двумя пальцами. Руку с камерой подвожу поближе: все для зрителя. Пытаюсь пролезть членом в тесное соседство с двумя пальцами, которые пытаются помочь ему в этом.

Пленка, надо заканчивать. Впервые задействуется ее клитор. Под финишной прямой слышу стук в дверь, она пугается и что-то шепчет мне со взволнованным видом, ее вспухшие губы смыкаются, я будто застреваю и кончаю внутрь.