Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Канал Связи

Сборник
Новогодний конкурс (2024–2025)

        Лера стояла у кровавой лужи и смотрела на свой силуэт в отражении, и думала, что что-то с ним не так, будто бы этот силуэт чужой, и рой бесполезных мыслей крутил ее мозг как слабо вкрученный винтик, отчего создавалось ощущение, будто что-то вышло из строя. Так оно и было на самом деле: на её сознание производилось скрытое воздействие кем-то, очень уж стремившимся её рассредоточить и проникнуть внутрь воспаленного беспомощного мозга. Вообще, дело это нехитрое и любая шпана, обладающая знанием о существовании техники ТТМ, могла без труда ей обучиться по форумным статьям за месяц и внушать всякий бред кому-попало, а при должной усидчивости даже направлять волю жертвы. Правда, только в том случае, если рецепиент не имел никакого представления о ТТМ.

        Лера, конечно, никаких таких представлений не имела, поскольку являлась обыкновенной, ничем не интересующейся дурой, к тому же юной и слишком уж сфокусированной на своих житейских трудностях, потому такое «помутнение» показалось ей следствием минутной слабости от внезапно обнаруженной лужицы, а так же факта общей моральной усталости.

        Она двинулась дальше по своему привычному маршруту от работы до дома, не в силах сложить хоть какую-то версию произошедшего, потому что содержание ее мыслей было целиком сконцентрировано на словах «ступня» и «синий круг», следовательно лужа из ее воспоминаний вдруг меняла форму и цвет, а рядышком то ли была, то ли нет, нога в синей туфле. В общем, она совсем запуталась в том, что видела на самом деле, а потому решила отбросить эти мысли, компульсивно сплюнув слюну через мостовое ограждение в черную водную гладь, поглощенную сумерками.

        Мир казался нуарным детективом в антураже начала нулевых. Лере захотелось покурить героина, стать свидетелем сцены крайней жестокости или, хотя бы, повеситься. В общем, душа просила гротеска.

        Тем временем, гнустного вида подросток в засаленной майке лежал в кровати и фокусировался на сообщениях, передаваемых своей жертве. В темноте сомкнутых век мимолетно мигали то цвета, то образы, вроде слюны, скоро падающей в городской канал. Собственно, передаваемые им сообщения не имели никакого смысла, это были лишь болванки для установления связи с сознанием Леры.

        Вдруг резкий звук проезжающиго мима окна грузовика стер все образы, и они скоро оказались в прошедшем мгновении, оставив за собой эхо в памяти и горьковатый вкус на языке. Связь оборвалась, и подросток оказался в своей темной комнате, по потолку которой быстро проскользнул свет фар.

        Его звали Сава, ему было 17 лет, и он был ужасно злобным и гадким. По крайней мере, так о нем отзывались, и таким его знали. Кем был на самом деле Сава — вопрос неоднозначный, но это мы и так все знаем и про себя имеем в виду.

        Что же до внешних признаков, черт характера и привычек, Сава в первую очередь отличался своей немытостью. Немытым он был из принципа, вредности и любопытства. Если две первых причины более-менее понятны, то третью нужно объяснить. Дело в том, что Сава где-то вычитал, что ежедневный душ — в принципе вещь неестественная, а в каком-то смысле даже вредная. Что, мол, тело способно само себя очищать или по крайней мере не загрязняться в течении долгого времени, если оно не разбаловано такой светской привычкой, как ежедневный душ. И что есть где-то аскеты, которые никогда не моются и тем не менее, всегда остаются чистыми да источают благодать. К сожалению, Сава пока не достиг подобных результатов, а потому просто вонял и выглядел неприглядно большую часть времени. А когда его родные пытались запихать в душ, он словно бес, углядевший святую воду, расцарапывал всем лица и с визгом выдирался за пределы ванной комнаты.

Но, что интересно, несмотря на эту кажущуюяся нелюбовь к чистоте, комната его всегда была убрана, папки отсортированы, а в каждом его начинании преобладал порядок и система. Все что делал Сава — имело обосование, бессмысленности же он боялся и ее презирал, а узрев в других — страшно разочаровывался и злился. Заметив же крупицы бессмысленности в себе, он выкапывал их, до того как они успеют пустить корни. А потому, Сава всегда находился в состоянии внимательности. Что касается сна, то Сава подчинил его и сделал полем для экспериментов, своим личным кабинетом, убежищем, источником силы и вдохновения.

И все таки, Сава не был уж так могущественен да прекрасен, как может показаться. Он был бездарен во всем, что касается того мира, где нужно выживать, знакомиться, работать да уживаться с другими.

Кто-то бы сказал, «реального» мира, и оказался дураком. Тот мир был так же реален, как и, например, мир снов Савы, он просто был другим. И в этом «другом» мире, Сава ориентировался с трудом. А потому, натыкаясь на него изо дня в день, Сава страшно страдал и становился все невыносимее, от чего «другой» мир, соответственно, делал то же самое. Так они и ненавидели друг друга, с каждым годом становясь все мрачнее и злее.

И все же, Сава прекрасно осознавал эту свою, ну, скажем, слабость. Другой мир в лице окружающий его людей, то ли дело пинал да измывался над Савой, и даже как-будто бы в чем-то Саву побеждал. Сдаться ему — особенно без какого-либо сопротивления, значило унизиться безповортно и навсегда. Сава же был гордым и непокорным, или, по крайней мере, таковым себя считал. А потому — бросить вызов своим слабостям и страхам было дело чести для него. Вот только, идти в этом деле по пртотоптанной дорожке казалось уж слишком унылым занятием, а потому Сава всячески стремился применить все свои существующие навыки в решении этой задачи. Прозомбировать симпатичную соседку, например, для того чтобы наладить успешный социальный контакт. Хотя, мы-то знаем, что это все оправдания, и Сава просто нашел удобный мотив для того чтобы проникнуть в тайны женского существа посредством хитрой и скрытной уловки. Хотя, если посудить, мотив этот вполне оправдывается общей целью, а потому похвален.

***

Она лежала на скамье, покрытой зеленой облупленной краской, да мечтательно смотрела в небесную серость. От холода болели кости, и Лера представяла, как призрачные руки проходят свозь ее кожу и медленно сдавливают кости, потом отпускают, поднимаются к лицу и покрывают его своими морозными ладонями, после которых остается красный румянец на щеках.

Лере нравились призраки, у нее их было много, и с каждым одна общалась в такие немые моменты. Весь мир преображался в их прозрачные копии, и каждый предмет да случайный знак нежно улыбались ей, да наблюдали глазами, бывшими когда-то живыми.

Средоточием же всех этих душ было небо. Особенно такое серое да гнусное. Оттуда они ее навещали, и туда возвращались.

Она ласково шептала их имена в воздух, как бы убаюкивая и утешая. А отпускала их понимающим молчанием, а потом развевала эти призрачные чары длительным, тупым взглядом в воздушную пустоту. Только так получалось у нее выразить любовь, которую она хранила о них в себе.

Лере подумалось, что почему-то летом ей приятнее ночь, а зимой — день. Она заключила, что общим знаменателем тут приходится любовь к холоду бесконечной пустоты. Звучит, конечно, пафосно, но вы послушайте и возможно, обнаружите в себе подобные чувства. Вот, например, летней ночью небо космично — меж светом звезд зияют черные пустоты, и складывается впечатление, что если бы ты оказался там, в этом темном да блестящем космосе — тебя бы нежно обволакивал звездный холод, ясный как зимний день, и убаюкивающий, как летняя ночь. Холод этот, как покрытая инеем красная рябина, найденная в морозное утро — трогательный, родной и уютный, знакомый с рождения. И непонятно, откуда взялись эти воспоминания, откуда знаешь ты это космическое и близкое душе чувство. И тебя ведет это желание вспомнить, ведет по дороге, как будто бы самой верной.

Прочь идиотские мысли! - подумалось Лере.

Она резко поднялась, растерла глаза пальцами и внезапно уткнулась взглядом в знакомое лицо. Лицо подростковое, смущенное и бегающее глазками. Это был мальчик из паралели, его, вроде, называли Белым.

- А ты чего тут? - удивилась Лера.

Белый растеряно смотрел под ноги секунд 10 и жевал свои губы, а потом все таки осмелился заговорить.

- Я шел домой, увидел как ты лежишь на скамье. Стало интересно, о чем ты думаешь. Вот я и сам задумался, а ты подскочила резко.

Он опять замялся, посмотрел в сторону.

- Я растерялся.

- О как, ну ты не переживай. - улыбнулась Лера. - Я тоже то ли дело теряюсь.

Терялась Лера действительно постоянно, а вроде, и вовсе была по сути своей потерянной. То есть, не было момента в ее жизни, когда она вдруг поняла, что нашлась, хотя искала она с завидной упорностью. А из-за собственной потеряности и переживанией касаемо данного вопроса, она сразу замечала людей, которые себя нашли, или в целом не теряли. Они были тверды изнутри и Лера им страшно завидовала, всячески это скрывая от всех вокруг, включая себя.

Белый же выглядел таким же нещастным и хлипким, а потому ее не цеплял, а только вызывал жалость, причем какую-то неуместную. Хотя, когда жалость в принципе к месту? Ну да ладно.
- Слушай, а не хочешь прогуляться? - все так же рассматривая собственные ботинки, промямлил мальчик.


Они брели меж бетонных жилых блоков, да смотрели в разные стороны. Белый время от времени комментировал не особо занятные предметы, попадающиеся на глаза, а Лера пыталась смириться с отсутствием желания в этой прогулке и тщетными надеждами Белого, которые она приняла на себя, слишком поспешно согласившись с ним пройтись.

А как отказать, когда он несмотря на свою неуверенность, несмотря на страхи и всю неловкость ситуации, тем не менее осмелился, дерзнул… Даже этот, лишенный всякого самоуважения, жалкий, насколько можно, оказался смелее Леры, тверже нее. Он победил, потому что Лера инстинктивно, по привычке, сдалась. И теперь он вкушал свой триумф, теперь он гордился собой и не мог заткнуться, а она молчаливо следовала за ним, вскольз бросая взгляд на его профиль.
Ну откуда, откуда эта непроходимая горечь в душе, это слабость и мягкость, прощающая все, не знающая слова «нет». И ладно бы она была благородной и чистой, как будто девственной, но она испачкана завистью к чужой силе, покорностью ей и ненавистью к себе. Это слабость червя, его бескостность. Дрожащая, исчерневшаяся и подгнившая. Возможно ли ее искоренить? Как ее забыть, если однажды познал. А отказаться...Лера отказывалась от нее каждый день, но та упрямо росла. Бросить борьбу, отпустить и дать ей паразитировать? Принять? Как же можно принять, смириться с этой униженностью. Может быть, может это бы ее облагородило. Да, я слаба. Да, ничтожна, омерзительна. А вы, лучше ли вы сами? Возможно, вся разница лишь в том, что я помню об этом, в отличии от вас. Помню, что я космическая пыль и жизнь моя — секундное мгновенье в застывшей вечности. Нет, нет, не ведись. Это паразит, паразит во мне засевший.

Погрузившись в эти мысли, и пропуская весь монолог Белого мимо ушей, Лера шаркала ногами по бетонным плитам, пиная попадающиейся под кроссовки камушки, пока один вдруг не отскочил от чужих ботинок, шагающих ей на встречу. Лера подняла глаза.

Вдруг мир окунулся в ночную синеву. Исчез Белый с бетонными плитами, исчезло серое небо и голые деревья. Невесомая пустота окружила Леру и растворила навязчивый гул мыслей мертвой тишиной. Она осталась одна.

Знакомое, подозрительно знакомое чувство, как будто бывшее всегда где-то рядом, тонкое и не попадающеся во внимание. Только сейчас Лера заметила, что чувство это пронизывало все вокруг, дышало в каждом предмете и каждом случайном взгляде. Незамеченное никем, оно объединяло все существующие явления в мире и тихим, монотонным гулом звучало в ее душе, не прерываясь ни на секунду.

Кровавая лужа растеклась под ногами и холод, ясный как зимний день, заполнил все своим присутствием. Послышался звук отскакивающего от бетона камешка и длинное, следующее за этим звуком эхо. Лера повернулась в его направлении.

Темный силует, спасительный, родной и милый ее душе, стоял и протягивал ей руку. И больше всего, поверьте, больше всего на свете эту руку хотелось взять, хотелось почувствовать ее теплоту и силу, радость прикосновения и единения, радость, радость, радость…Самую правильную, самую естественную и верную.

И лера взяла эту руку.

***

Сава бегал глазами по вордовскому документу с методичкой и переписывал себе в блокнот основные шаги, попутно повторяя в голос каждое прочитанное слово. В примечаниях то ли дело светились советские учебники, а текст был иллюстрирован черно-белыми фотографиями с лежащими на койках людьми, погруженными в гипноз. Трансовые состояния, аутогенные тренировки, глубокое расслебление тела, самовлияние, самовнушение...

Человеческое сознание — бескрайнее поле эскпериментов, доступное каждому. Самое таинственное, глубокое, способное на любые возможные чудеса, а главное, присутствующее с тобой каждую секунду жизни, не требующее физической силы, материальных ресурсов и других людей. Сава никогда не понимал, почему окружающие относятся к такому дару без интереса и внимания, но воспринимают его лишь как унылую данность, вроде способности дышать или срать. Не понимал, почему они же выбирают «веселые» компании, свадьбы и детей, хорошую работу, дорогие шмотки, пьянство, наркоту, отношения. То есть, конечно, можно было бы обозвать их всех бездумным плебсом, только вот, этот ответ казался слишком простым и как будто бы скрывал под собой разгадку поинтереснее.

- Кто ты такой, человек? Душа ли ты, тело ли? А может, ты заскучавший Бог, оторвавший от себя кусок, и выплюнувший себя же в мир, забыв, кем был до этого. А сознание — это и есть твой дух, твоя суть, разорвать и разделить которую — невозможно. Ее можно лишь приглушить, заместить телом, сделать его своим поводырем и следовать его капризам, забив голос Духа. И так проиграть, проиграть в игру, которую сам же когда-то придумал от скуки, и, будучи однажды Богом, умереть, в последствии, человеком.

Стоило ли это того?

Сава встал из-за стола, - Нужно проветрить голову. - Вышел в коридор, натянул шапку с курткой. Входная дверь, подъезд, лестница, опять дверь, яркий свет и ласковый ветер, вороний галдеж. Хороша погода, морозно. Подходит для всякого рода обдумываний.

Сава пошагал в вольную сторону и уж было начал обдумывать, как вдруг перед глазами встала сцена, отчего-то заставившая душу непроизвольно вздрогнуть, а живот скрючиться и заболеть. Разум же застыл и обомлело наблюдал, как душа оживилась, начала проявлять чувства, ранее будто бы и неведанные.

Лера сидела на скамье, разглядывая какого-то жалкого идиота, выдавливающего из себя слово за словом, заискивающе и, поверьте, с завидной топорностью и безвкусием приглашая ее на прогулку.

Но что было смешнее, что было удивительнее, так это буря злости и возмущения, набирающая обороты, выходящяя за мыслимый контроль, будоражующая, и пугающая разум, прорывающая претензию и напускной холод рацио, его, как оказалось, шаткую и подвласную инстинкту, природу. А вот инстикт, дикость эта превородная - некатегоризируема и не подвласна ничему, способная лишь к дикому существованию, не цивилизируемая, стоящая над всяким законом, и над ним насмехающаяся, идентичная по своей природе стихийному бедствию, игнорирующему любые человеческие попытки на обоснование и контроль. Вот так, дикость эта обрела верх и триумфально вытанцовывала на руинах Крепости Мысли, сооруженной Савой из кирипичиков своего гордого одиночества. И он побрел следом, побрел за ними, наращивая свою злость и дикость, готовый совершить ошибку, нет, желающий ее совершить. И конечно, злость эта подписывалась каким-то тонким, фоновым пониманием того, что он во власти эмоций, однако гордость не позволяла этого признать, потому что это бы значило, что Сава всего лишь человек, что он не беспристрастен в своем желании победить, что цели его, возможно, продиктованы не столько смелостью да упрямством перед миром, сколько глупым, глупым человеческим заблуждением.

И заблуждение это томилось в Саве долгие годы, наконец получив свой шанс на проявление, на самопроверку. Быстрым шагом Сава обогнал Леру и остановился перед ней, протянув руку. Их взгляды столкнулись в тупом онемении, и было ощущение, что только этот момент, за всю недолгую жизнь Савы, только этот момент оказался по-настоящему реальным.


***


Они брели быстрым шагом сквозь парк, то ли дело натыкаясь на голые ветки. Сава спешно шел впереди, крепко держа Леру за руку, и казалось, что они стремительно уходят от какой-то опасности, готовой нагнать их при первой остановке. Улицы темнели, и за спиной загорались фонари, шум дорог постепенно утихал, оставясь где-то на границах парка, от которой они удалялись вглубь. Лера молчала, время от времени сжимая руку Савы, и в каждый такой раз, он вспоминал, что ведет Леру не зная куда, и не зная зачем.

Ураган постепенно терял силу, проясняя взор. В какой-то момент он окончательно развеялся, оставив в Саве благую, ровную тишь. Он остановился и отпустил руку.

Лера остановилась следом, глаза ее смотрели куда-то в пустоту, и складывалось впечатление, что она спит. - Переусердствовал. - подумалось Саве. Он взял в руки ее плечи и начал трясти, пытаясь привести в чувство.

Черные ветви, шатаясь на ветру, будто бы пытались нащупать звезды, давно ушедшие из густо населенных мест. Где-то в далеке лаяли собаки, а вечерняя темень сгущалась, превращаясь в ночь.

Лера начала приходить в себя и хмурить брови, пытаясь окончательно согнать с себя оцепенение. Сава отпустил ее, и сделал шаг назад, выжидая того, что будет дальше. Лера могла испугаться, засыпать его вопросами, или что хуже, послать и обозвать маньяком.

Он не знал чего ждать и волновался, волновался кроме прочего потому, что сам не знал, зачем притащил ее сюда и чего от нее хочет. Он окончательно запутался в собственных мотивах, и былая самодовольность улетучились, заместившись сметением.

- Сава? - Лера выглядела удивленно, но злости в ней не прослеживалось, - Это был ты?

Сава нервно сглотнул слюну, уставившись на Леру. Какая-то нежность улавливалась в ее глазах, и было непонятно, что конкретно она имеет в виду. То, что он ее утащил сюда? То, что измывался над ней, терроризировал, сводил с ума, пытался контролировать? И к чему же тут нежность?

- Это все я. От начала и до конца, это был Я. Прости.

- Почему же ты просишь прощения? Это ты протянул мне руку, Сава?

Она почему-то улыбалась. Неужели она действительно такая дура? После всего, она улыбается? Может, издевается? Или она все понимает и хочет мести, хочет теперь меня запутать и свести с ума.

- Почему ты улыбаешься? Что в этом хорошего? Я протянул тебе руку, чтобы утащить сюда, сам не зная зачем.

Она оставила его без ответа, переведя взгляд на небо, и смакуя секунды этого мновения, потому что наконец Лера чувствовала, что получила то, чего хотела. И потому что теперь она знала, что нашелся кто-то, готовый протянуть ей руку, пусть даже эта рука отведет ее непонятно куда и непонятно зачем.

- Знаешь, Сава. До того как ты меня разбудил, я была в странном месте. Там не было никого, кроме меня и холодных звезд. И я будто бы там уже была, и это заставило меня кое-что вспомнить.

- Что?

- Что все вокруг пронизано одиночеством, Сава. Что я одинока, что Мама моя одинока, что ты одинок. И что нечто, объединяющее всех нас — тоже одиноко. Бог одинок. Не подумай, мне не стало грустно. Я бы и не придала этому большого значения, что тут поделаешь. Но потом, Сава, потом появился ты, и протянул мне руку. И вдруг эта всепроникающая одиночь расстворилась в каком-то безусловном, нежном тепле, и я поняла, зачем человек живет.

Ветер утих, и сосны застыли в покойной недвижимости, будто бы вслушиваясь в их диалог, и казалось, что все вокруг медленно закручивается в воронку, и готовится схлопнуться, утащив парк, небо, время, и Саву с Лерой, в молчаливую пустоту.


- Человек живет, чтобы любить.


***


Сава стоял и смотрел на свой силует в отражении ее глаз, и думал, что что-то с ним не так, и будто бы этот силует чужой, потому что глаза, глаза ее таили в себе невозможную нежность, и Сава от этой нежности становился каким-то другим. Мир вокруг тоже изменился, и задышал иначе, и будто бы подобрел. И все же, Сава не чувствовал, что победил, ему больше и не хотелось побеждать.

- И что же теперь? - Спросила Лера.

- А теперь мы будем жить. - Улыбнулся Сава.


И сосны зашевелились от ветра.