Дом на тропе
- Сборник
- Весенний конкурс (2022)
Колёса УАЗика постоянно проваливались в рытвины, с громким плеском поднимался фонтан воды и окатывал грязные кусты. Внутри у кого-нибудь из лесников руки срывались с поручней, а сам он летел в ноги своих товарищей с рёвом и матерщиной. Расстояние в общем-то плёвое – тринадцать километров. Три часа бодрым шагом. Это если по хорошей дороге. А если по разбитой лесной просеке, то и все четыре.
На место приехали такими уставшими, как будто уже построили пару зимовьюх. УАЗик развернулся на поляне, остановился у толстенной лиственницы, лесники вывалились из машины и сразу принялись вытаскивать бензопилы, канистры с топливом и узлы со своим барахлом. Солнце уже стояло высоко, работы предстояло много, а ночевать в тайге никому не хотелось.
- Кешка! – крикнул старший. – Как думаешь, куда избу ставить будем?
- Изба на эту поляну не войдёт, - откликнулся седой лесник с такими узкими глазами, словно их прочертили карандашом. – Расчищать нужно. Вон там, рядом с лиственницей.
- Да ты сдурел ли? Солнце уже на ели, а мы ещё ничего не ели. Давай на поляне место искать.
- Нельзя на поляне, - седой лесник решительно помотал головой. – Нельзя! По поляне тропа проходит. Нельзя на тропе ставить. Давай место расчищать.
- Проходит по поляне, а будет проходить вокруг избы.
- Нельзя! – сопротивлялся старый орочон. – Плохо это! Тропа не для того, чтобы избы ставить!
- Некогда нам место расчищать. Нам ещё обратно ехать. Ромка! Бери ещё кого-нибудь и тащи четыре валуна под углы. Генка! Вали пихтач, он мягкий, проще брус нарезать.
Работа закипела, заревели пилы, засуетились люди. Дед Кешка тоже принялся помогать остальным, хоть и без видимого энтузиазма. Быстро навалили средневозрастных пихт, напилили из них карандашей, достали из автобуса доску и принялись по ней напиливать из кругляка брус. Двое лесников тут же собирали сруб. Уже в сумерках покрыли крышу привезённым с собой железом и поставили печку. Наскоро сколачивать стол у единственного окошка и два топчана вдоль стен пришлось уже при свете керосинки. Лампу оставили на столе, под топчан спрятали канистру с керосином, привязали под потолок узел с крупой, солью и спичками, прыгнули в УАЗик и уехали с поляны. К этому времени уже наступила ночь, и в окрестных кустах зажглись зелёные огоньки светлячков.
С того времени прошло восемь лет. Изба потемнела, покрылась мхом, немного перекосилась, отчего дверь перестала плотно закрываться, но всё равно стояла. Пользовались ей в основном проходом, когда шли на Верхнюю Туманную через перевал. Старались быстро попить чай, привести в порядок вещи и сразу идти дальше. Про избу ходила дурная слава, а лесной народ всегда был суеверный, свою судьбу испытывать не любил, поэтому и не рисковал ночевать в избе, которую поставили на тропе. И название у зимовья было неприятное – Тёмная. На поляне и в самом деле постоянно стоял полумрак, поскольку высоченные пихты, подступающие вплотную к избе, закрывали солнце так, что если и пробивался отдельный лучик, то лишь в полдень, да и то не всегда.
А на Верхней Туманной сгнила труба. От этом сообщили геодезисты, которые отработали две недели на гольце Сага. Голец сам по себе был негостеприимным местом. Чёрный, покрытый осыпями, постоянно укутанный тучами, внутри которых дул ветер, несущий не то крупный туман, не то мелкий дождь, а в довершение ко всему, даже в самый жаркий день температура на склонах гольца не поднималась выше пяти градусов. Геодезисты здорово намучались без печки, пока провели съёмку местности. Лесникам поставили задачу отнести на зимовьё новую трубу, но пока суть да дело, пока нашли подходящую трубу, уже настала зима. Трубу привезли на кордон Пихтовый и осталось только решить, кто отнесёт её не Верхнюю Туманную.
Добровольцем вызвался молодой лесник Илья, который был длинным, тощим сутулым и несуразным, за что его иногда ожидаемо обзывали Муромцем. Он пошевелил трубу и сказал:
- Сам сволоку! Делов-то. Тут совсем рядом.
Отговаривать его не стало, только дед Кешка принялся настойчиво давать инструкции:
- На Тёмной не останавливайся. Сразу иди на Верхнюю. Там километров восемь, за день дойдёшь. Смотри внимательно, с тропы не сходи. Тропу года три назад пропиливали, уже завалило, смотри хорошо. Вправо не свались, уйдёшь в верховья Кечи, там зимовьёв нет. Если увидишь, как пихтарник кончается и начинается лиственница, так значит не туда свернул. К Туманной тропа вверх идёт, как после пихтача стланник пойдёт, значит правильно идёшь, зимовьё близко. Как придёшь, ставь трубу, топи печку. Обратно не иди! Понял? Ночуй на Верхней. Другой день обратно вниз иди. Тоже на Тёмной не останавливайся! Послезавтра к вечеру не придёшь, пойдём тебя искать.
- Дед Кеш! – взмолился Илья. – Да я сто раз был на Верхней!
- На Тёмной не ночуй!
- Да понял я!
И пошёл Илья на Верхнюю Туманную. Сквозь трубу протянул отрезок парашютной стропы, перекинул стропу через плечо, накинул вещмешок с едушкой и пошёл между толстыми пихтами в сторону Тёмной. Утро выдалось безветренным, солнце ещё не появилось из-за сопок, но в тайге уже было светло, трещали кедровки, с ветвей деревьев сыпались тонкие, блестящие струйки сухого снега. По такой дороге можно хоть двадцать километров в день отмахать, хоть тридцать.
Илья быстро добрался до Тёмной, зашёл в избу, посидел немного, поправил носки в левом валенке и сразу пошёл дальше. Идти стало труднее. Тропа была уже сильно завалена, постоянно приходилось перелезать через упавшие лесины или обходить их по кустам. Илья даже не заметил, как сбился с тропы. Только когда запыхался, остановился и поднял голову, увидел, что вокруг стоят стройные лиственницы с яркими стволами. Илья выматерился и пошёл обратно. Потерял свои следы и принялся кружить по зимней тайге. В одном месте провалился в ручей и промочил валенки. На валенки тут же намёрзли комья снега, отчего идти стало ещё труднее. Когда нашёл тропу, уже стало темнеть. В желудке было так пусто, что даже хвоя деревьев уже казалась аппетитной. Илья снова потерял в завалах тропу и понял, что не успеет найти Верхнюю. Нужно было возвращаться обратно. Сначала он хотел оставить трубу на Тёмной, а самому выйти на кордон, но потом передумал. Во-первых, он сильно устал и уже еле волочил ноги, а во-вторых, было стыдно возвращаться к лесникам без результата. На Тёмной поставил трубу в сенях, притащил вязанку дров и растопил печку. Зажёг керосинку и сел на топчан. Отблески огня из печки заиграли на стенах, от печки пошло живительное тепло. Илья скинул полушубок, взял кастрюлю, нагрёб снега из сугроба и поставил её на печку. В вещмешке были макароны, тушёнка, полбутылки шмурдяка и булка хлеба.
- Переночую, завтра с утра найду Верхнюю и сразу вернусь на кордон, - сказал самому себе Илья.
Где-то в тайге залаяла собака. Илья вскинулся, но тут же успокоился. Лай был не собачий.
- Косуля… - пробормотал Илья, раскатал на топчане старый, прогрызенный мышами матрац, поверх положил лоскут полиуретана, а поверх разложил свой спальник, после чего уселся сверху на мягкое. Тут снаружи постучали. Илья удивился, подошёл к двери и спросил:
- Кто?
Ответа не последовало. Илья взял топор, открыл дверь и вышел наружу. Ночь была свежая, безлунная, с неба опускалась мельчайшая изморозь.
- Эй, кто здесь? – позвал Илья, но никто не отозвался.
Илья зашёл обратно, запер дверь на крюк и принялся кашеварить. Сварил макароны, слил воду прямо сквозь половицы у печки, заправил тушёнкой и наконец распечатал бутылку. Шмурдяк пролился в желудок тёплой струйкой. Сверху посыпались макароны с ароматной тушёнкой.
- Сяори! – сказал кто-то под окном. – Мэнги нгэгдэн!
Илья вскочил. Схватил топор и керосинку, выскочил из избы и заглянул за угол. За углом никого не было, снег у окна оставался чистым, нетронутым.
Теперь Илья ел без аппетита, старался не отсвечивать в окне и постоянно прислушивался. Когда он окончил еду и понёс кастрюлю к выходу, избу потряс мощный удар. Такой силы, что закачался узелок с едой под потолком, а с полки посыпались сухие травы.
- Покто, – послышалось из-за стены. – Буйкин гэрен гурун.
Теперь Илья не пытался выйти из избы. Он сжал в руке топор и стоял, глядя то на окно, то на дверь. Он схватил бутылку и выпил остатки шмурдяка одним глотком. Хмель, однако не подействовал и храбрости не добавил. В дверь снова постучали.
- Наш тропа, - послышалось снаружи. – Зачем твоя здесь сидеть?
- Я… - пробормотал Илья. – Я только переночую.
- Плохо, - опять раздался хриплый голос. – Твоя наш тропа загородил. Как наша теперь ходи?
- А вы кто? – зубы Ильи отбивали бодрую чечётку.
- Твоя зачем знать?
Илья перевёл взгляд на окно и чуть не заорал – за стеклом виднелось круглое, белое лицо. Без глаз, без носа, плоское, бургистое, ассиметричное.
- Наша входить! – послышалось за дверью, Илья увидел, как крючок медленно поднимается из кольца и заорал.
Следующим утром дед Кешка встал ещё затемно, растопил печь, поставил чайник, потом взял из сейфа карабин, прикрутил фитиль у керосинки и пошёл из избы.
- Ты куда, старый? – один из лесников выглянул из-под одеяла и теперь щурил слипшиеся глаза на деда.
- Боюсь Илья на Тёмной заночевал, - сказал старый орочон. – Пойду, проверю.
- Делать тебе нечего, - буркнул лесник и снова укрылся одеялом.
Ночью прошёл небольшой снежок, припорошил следы, но как шёл Илья было хорошо видно. И то место, где он, видимо, натёр плечо стропой и перебрасывал трубу на другое плечо, тоже читалось отчётливо. У избы было натоптано, уже издали старик рассмотрел трубу, стоящую в сенях, и ускорил шаг. Дверь избы была изрублена в щепки, внутри было пусто. У входа на полу лежала кастрюля с недоеденными макаронами, которые успели замёрзнуть. На одном топчане лежала нетронутая постель, на другом валялись осколки стекла. Дед подошёл ближе и понял, что кто-то швырнул пустую бутылку в окно, но попал в стену рядом.
Снаружи было много следов. В избу со стороны кордона шли две строчки следов – самого деда Кешки и заметно большего размера следы валенков Ильи. В сторону Верхней уходили две строчки следов, возвращалась одна. Уходящие были разными по времени, одна свежее, другая старше, сильнее присыпанная снегом.
- Ай-яй – старик огорчённо покачал головой. – Нельзя избу на тропе ставить. Нельзя ночевать на тропе!
Он пошёл вверх. Добрался до места, где Илья плутанул в первый раз. Дальше следы, которые вели вверх, шли двумя сильно отличающимися строчками. Одни были частыми, глубокими, шёл уставший человек с грузом. Это Илья, покружив в долине Кечи, всё ещё пытался выйти на Верхнюю. Следы второй строчки были широкими, неглубокими. Илья бежал налегке.
- Где-то рядом… - пробормотал старик и стал осматриваться.
Илья сидел в сугробе без шапки и полушубка, покрытый пушистым куржаком. Сначала деду Кешке показалось, что тот замёрз насмерть, но, когда попробовал подойти поближе, Илья захрипел и замахнулся топором. Кисти рук у него побелели, и было ясно, что пальцам, а может и кистям уже конец. Дед Кешка обошёл Илью сзади, подхватил подмышки и потащил в избу. Илья хрипел и слабо вырывался, но старый орочон тащил его и приговаривал:
- Ай-яй. Нехорошо как. Нехорошо. Дом на тропе – нехорошо!