О покабудках
- Сборник
- Весенний конкурс (2022)
О покабудках, понарошках и взаправдашнем Селене
— Ты всё наврушила! — крикнул семилетний Ламхо семилетней же Манихине. Он обвиняюще ткнул пальцем в стену типовой селенской квартиры, точнее, в лист ватмана на этой стене. Там, среди нарисованных нетвёрдыми, дрожащими линиями, но всё же узнаваемых животных, на четырёх птичьих лапах вышагивал чёрный мешок, от которого в ужасе разбегалась крохотные человечки.
В квартире хватало и других указаний на любимое занятие девочки. Карандаши, краски и кисточки лежали на столе не абы как, а в образцовом порядке, плотная же бумага с едва заметным рельефом словно перенеслась сюда прямиком из запасников художественного клуба. У входа в кухню обои алебастрового цвета покрывал абстрактно-растительный узор, выписанный от руки. Горько пахло гуашью.
Ламхо топнул ногой для убедительности. Рыжие вихры его при этом всколохнулись, а серые немаркие штаны на мгновение запузырились на коленях. Он повторил:
— Наврушила!
Глаза мальчишки горели, кулаки сжимались и разжимались.
— А вот и нет! — сказала Манихина, шмыгая носом, и глядя куда-то в сторону. Она всё оправляла платьишко того же оттенка и ткани, что и костюмчик Ламхо — для маленьких детей считался непрактичным любимый в Селене белый цвет. «А вот и нет!» означало «я селенитка и говорю только правду, так что зря ты подозреваешь меня во лжи». Ну да зачем говорить длинно и по-книжному, когда и так всё понятно?
— А вот и да! — торжествующе заявил Ламхо и скрестил руки на груди. «Нет никакого детоеда», — подразумевал мальчишка, — «а существуй он, стрелковый клуб его бы живо остановил!»
Манихина отвела взгляд и затеребила кончики русых волос, от природы настолько тонких, что хвост её, как иногда в отчаяньи думала она, напоминал крысиный. Довод Ламхо был неотразим. Девочка ответила понуро, вполголоса:
— Может, детоед покабудке.
Она не всегда знала, что почудилось, а что и впрямь произошло. Сны её были яркими, цветными, изредка страшными, порой волшебными. Когда она осознавала, что картинка пригрезилась, то приписывала на листе большими, кривоватыми, упрощёнными будто для печатного станка инферскими буквами: «ниправда» или «ето сон».
Ламхо смягчился:
— Ладно тогда... скажи, как он детей-то ест? Зубы у него, что ли?
— Ты что, откуда у мешка зубы? — повеселела Манихина. — Он их превращает в бутерброды, да так и засовывает в брюхо, не жуя.
Так они болтали о том и о сём, смеялись, спорили, перекрикивали друг друга до самого прихода Нимохи, куратора Манихины из корпуса поддержки. Нимоха, на вид будто лишь недавно выросшая из детской пухлоты в подростковую угловатость, бойко бросила «здрассте!», и не теряя ни мгновения, спросила:
— С кем это ты разговариваешь?
Подопечная посмотрела на Нимоху робко и с восхищением. Ей нравилась белая юбка куратора, небольшая, но заметная взгляду человека, который временами рисует с натуры, грудь и какая-то общая взрослость. Манихина поздоровалась, указала рукой на мальчишку и представила его:
— Этого охламона зовут Ламхо — мы задружились недавно, в поезде до Селена.
— Сама ты охламон! То есть охламонка!
Нимоха, полная заботы и служебного рвения, широким шагом подошла к юной художнице и ощупала ей лоб:
— Манихина… ты нормально себя чувствуешь? Здорова? Голова не болит?
— Э? Я в порядке, — та напряглась от прикосновения, но тут же расслабилась и улыбнулась в ответ, — вроде не болит ничего.
— Здесь кроме тебя и меня никого нет.
* * *
Открытие, что Ламхо не видит никто другой, так поразило Манихину, что она и теперь, шесть лет спустя, не верила ни во что чудесное. Ведь не может быть, чтобы мимо неё на фестивале клубов прошла сама Алинэхо! Нет никаких милиханок, которые плачут леденцами, а ведьмы-оборотни, конечно, не подмешивают толчёные человеческие зубы и ногти в сухпаёк. Манихина могла поклясться, что однажды ела федератский шоколадный батончик, но и тот наверняка не взаправду…
А Ламхо никуда не делся, но так и остался семилетним мальчиком.
— Хватит меня игнорировать, — сказал он, сидя на соседней парте и болтая ногами. У художественного клуба было множество помещений по всему Селену, но Манихина чаще всего приходила именно в эту комнатушку при складе: ей нравились здешние лёгкие запахи гуаши и акварели, да и даже стойкая, хоть уже истончившаяся вонь растворителя. Здесь, среди манекенов, гипсовых сфер и деревянных кубов, этажерок с круглобокими вазами под сезонные цветы было тесно, но уютно — вдобавок от её дома совсем недалеко.
Манихина не отвечала Ламхо и уверенными линиями вычерчивала тушью — по памяти! — контуры Дворца Совета. За сегодня это уже третий плакат. Днями напролёт она рисовала по заказам от ячейки теоретиков инфокоммунизма и прослыла в художественном клубе не слишком изобретательной, но исполнительной тихоней.
Ламхо передразнивал её, водя невидимой кистью в воздухе. Манихина чуть усмехнулась. Воображаемый мальчик всё же не посчитал это своей победой: он уронил руки, нелепо для своей юной внешности сгорбился и устало сказал:
— Ну подружись уже с кем-нибудь. Вокруг сколько славных парней и девчонок…
Та едва заметно покачала головой и, чтобы тушь быстрее высохла, подула на будущий плакат.
— Хотя бы Нимоху не избегай: она до сих пор хочет с тобой общаться!
Нимоха... Манихина поморщилась словно от зубной боли, а Ламхо скрестил руки на груди и обиженно замолчал.
Только художница потянулась к мягкой кисточке для акварели, как услышала едва знакомый ломкий, но уже почти мужской голос за спиной:
— Манихина Ийхи!
Девочка обернулась — это был новичок. Глава клуба, красавица Эйлин (любимая модель Манихины), про него говорила, что он самоучка, но талантливый. Хинери — так звали её ровесника, блондина в комбинезоне из немаркой мешковины, которые в клубе носили поверх повседневной одежды.
— Привет, мне нужны медовые краски, — затараторил Хинери, — а на складе закончились. Всё ушло на подготовку к фестивалю. У тебя есть?
Прошлой весной Манихина с охотой помогала маленькому и не очень популярному кружку пчеловодства, чтобы сделать для своего клуба медовые краски — липкие, но глянцево-яркие.
Голос Манихины прозвучал хрипловато:
— Есть… привет, — она чуть слышно откашлялась и заговорила более звонко, — завтра после занятий принесу.
— А может, сейчас сходим? Далеко живёшь?
— Да рядом…
Она встала, провела большими пальцами рук под лямками такого же, как у новичка, комбинезона, стряхнула сухой чёрный пигмент со штанин и бросила Хинери «пойдём».
У арочного входа в свой дом-сферу девочка озвучила просьбу, которую мысленно репетировала всю дорогу:
— Подожди меня тут.
Она пошла было в дом, но вслед ей раздался голос новенького:
— А чаю можно?
* * *
Вересковый чай, вересковый мёд — Манихина любила эти вкусы и запахи. Для неё чаепитие было расслабляющим ритуалом, а крохотным чайничком и пиалками из неокрашенной глины она дорожила даже сильнее, чем рисовальными принадлежностями.
Она так сосредоточилась на заваривании чая, что не сразу углядела на кухонном столе пачку бумаги. Это же её рисунки: Вампир, отрывающий пальцы, Нога с гвоздями, Глухозряч и Слухослеп, Пчёлы величиной с дом-сферу, Вересковый чудень, Костехруст! К счастью, Хинери их не…
— Дашь посмотреть? — спросил новичок.
Манихина слушала охи и ахи Хинери с застенчивым удовольствием. «Это не взаправду», — тут же предупредила она, и заподозрила неладное, когда новичок попросил разрешения срисовать её чудищ — ну точно придуманный паренёк! Слишком приятно, слишком чудесно для скучной яви, это сон или причуда воображения.
Как и всегда, когда сомневалась в реальности собеседника, Манихина прибегла к хитрости: поставив на стол перед Хинери пиалку, она будто споткнулась, чтобы дотронуться до него рукой.
Он был настоящий — плотный, живой, тёплый. Девочка забормотала извинения.
— Тили-тили-тесто, селенская невеста! — веселился Ламхо.
Манихина украдкой показала ему кулак. Тут же она спохватилась и испуганно покосилась на Хинери — к счастью, тот ничего не заметил. Пронесло!
— Зачем тебе мои… понарошки? — спросила она и покраснела.
— А общайся ты больше со сверстниками, — вставил Ламхо, — не разговаривала бы как мелочь пузатая.
— Какое интересное слово! — Хинери, конечно же, не слышал воображаемого друга Манихины. — Я выпускаю мангу, «Вверх по волшебной реке» называется. Впишу их в следующую арку.
— Говорил я тебе, что Хоаили — это псевдоним, — снова вмешался в разговор Ламхо, — а ты мне не верила!
Манихина знала только один надёжный способ, чтобы заставить Ламхо замолчать: она прошла сквозь него — воображаемый друг истаял. Каждый раз Манихина надеялась, что это навсегда… Впрочем, через пару часов он появлялся как ни в чём не бывало. Ну да важно лишь, что она сможет теперь поговорить без помех.
— Твои рисунки, Манихина, — тем временем заговорил Хинери, — будто написаны чистой фантазией. И они пробудя́т фантазию в других.
— Что в этом хорошего? — буркнула пунцовая от смущения Манихина.
— Фантазия — это манга. Изобретения. Космос! — он безошибочно указал рукой туда, где несколько часов спустя в небе появится священная звезда, Милиха — далёкая, манящая.
— Но мои понарошки же… жутенькие!
— Страх тоже полезен: он помогает людям выжить. Папа мне часто пишет, что человек не обязан быть бесстрашным: пусть лучше сбежит при виде опасности, а потом придумает, что с ней делать, вернётся и победит. Ведь благодаря страху он будет начеку, будет готов к опасности…
Вот это его понесло! Как много говорит — сразу видно, что сочиняет мангу.
— Под твою ответственность, — предупредила девочка.
— Как скажешь, — лучезарно улыбнулся мангака.
* * *
Всё время до публикации Хинери клянчил новые и новые понарошки, расспрашивал Манихину о монстриках, просил помочь с раскадровкой. Они вместе гуляли, смеялись, спорили, размахивая руками, но никогда не всерьёз, никогда не взаправду. Ламхо так больше и не появился, и Манихина почувствовала сперва робкую, а потом всё более бурную радость: она такая же, как и все! Наконец-то! Кроме того, в арке «Легенды города Оали» стояло трогательное посвящение ей, Манихине Ийхи, и она потратила половину своих аминолитов на то, чтобы купить два экземпляра и отправить в Инфокрепость, родителям.
И тут, когда, казалось бы, радости её ничто не угрожало, до Манихины дошли тревожные слухи. Две художницы, Онаэри и Аухалли, пристроились неподалёку от неё и шептались, рисуя полуобнажённую красавицу Эйлин с натуры:
— Ещё говорят, что машинист маршрута «Инфокрепость – Селен – Инфокрепость» на самом деле скелет… Он давно уже умер, но так и не сошёл с поезда, и никто его не видел!
— А я слышала, что по канализации Селена бродит старуха! Она была селениткой, но заблудилась там, да так и осталась.
Скелет-машинист и Старуха-из-канализации были, конечно, «понарошками» Манихины.
— Это неправда! — громко вмешалась Манихина в разговор. — Если никто их не видел, откуда тогда слухи пошли?
Девочки посмотрели на неё с сильным удивлением. Никогда ещё не слышали они, чтобы тихоня разговаривала с такой горячностью и не по делу. Онаэри не смогла сдержать улыбку, которую тут же загасила, приняв деланно серьёзный вид. Аухалли же ответила:
— Ты права! Надо же. Сегодня на собрании непременно озвучу.
— Что за собрание? — неловко спросила она.
— Пока не официальный клуб страшных историй. Собираемся после вечернего гонга. Приходи обязательно, будет весело! Это за тридцатым кольцом, под соснами у красной водонапорной башни.
— Пароль, — добавила молчавшая до сих пор Онаэри, — «Селен силён и суверенен».
* * *
На окраине Селена есть много местечек для игр на природе: жили там, как ни крути, дети, но и взрослый почувствовал бы благоговение при виде высаженных по кругу, подобно селенскому кольцу, громадных старых лиственниц, смыкавшихся ветками шатром на сотню «посадочных мест». После сумерек вечернего гонга немного похолодало, и в груди Манихины будто нарастала особая, восторженная жуть.
— Пароль! — раздался глухой и мрачный голос.
Девочка ответила, запинаясь от неожиданности:
— Селен солён… то есть силён… и суверенен!
Чего Манихина не ожидала, так это бредового отзыва «солёный силос посинел» и хохота на десятки голосов. Селениты и селенитки подоставали из карманов выкрашенные фосфоресцирующей краской палочки, и сложили из них надпись «Манихина» на земле.
— Знакомьтесь, — сказал, конечно же, Хинери, — это человек, воображение которого стоит за «Легендами города Оали». Давайте поприветствуем её!
Раздался радостный гул, смех, голоса.
— Тихо! Если мы будем вести себя хорошо, Манихина расскажет нам ещё историй. Правда, товарищ Ийхи?
И она рассказала о Человеке-с-кошачьими-усами, Летающем арбалете и Зеленошее, о Медвежьей-голове-на-волчьем-теле и Грозошвахе, о Пятне-с-руками, об Элементаме.
А наутро пошла наконец повидаться с Нимохой — рассказать, что теперь она обычная селенитка с настоящим, а не воображаемым другом, который ещё и пишет мангу, и такой классный, и вообще!..