Облака
- Сборник
- Young Adult (2023–2024)
В отличие от героев сопливых историй, мой отец никуда не исчезал.
Но и не появлялся.
Он не любил смотреть футбол, не имел водительских прав, не мог отличить гвоздь от
самореза и никогда не пробовал пиво. Хотя, вероятно, всё это неправда, и он всю
жизнь свою притворялся. С него станется.
Хорошо помню первый и единственный раз, когда мы с ним вышли на рыбалку. Мы
просидели тогда долго, до заката, но нам никто не попался.
Обманутые, мы плыли обратно, и пятилетний я, затаив дыхание, слушал рассказы отца
о том, какими бывают рыбки. Он знакомил меня с летающими пернатыми рыбами,
зубастыми розовыми дельфинами, гигантскими глубоководными кальмарами. О том,
что при всех названных чудесах океан до сих пор едва изучен.
О том, что возможно всё.
Я тогда спросил у него, почему мы ничего не поймали, если всё возможно. Зачем нам
летающие рыбы где-то в океане, если мы — здесь — не выловили даже карася?
Ни слова не ответив, отец бросил вёсла, схватил мою удочку из остроги и лески,
размахнулся и бросил её, как копьё, к берегу. Острога почти отвесно воткнулась в
омываемый водой песок.
Доплыв, мы увидели, что под острогой, прибитая к песку, трепыхается пернатая рыбина.
Я не верил своим глазам.
Затем отец произнёс слова, которые я запомнил на всю оставшуюся жизнь:
— Человек может всё.
...а потом от нас ушла мама. Обычно сценарий зеркальный — отец уходит из семьи, но
у нашей был особый случай. Помню, как отец валялся на асфальте, обвившись вокруг
её ноги, завывая, а она стояла с чемоданами у такси и пыталась вырвать осаждённую
ногу. Вырвала-таки.
Отец с того дня замкнулся в себе. Он стал просыпаться до рассвета, готовить для меня
пропитание (как умел: хлопья с молоком, бутерброды с творожным сыром); после он
запирался у себя в кабинете до ночи. Оттуда весь день, каждый день, доносились
отцовские всхлипы и звуки ударов по клавиатуре.
Здесь нужно отметить кое-что. Каждый день моего детства был замотан в чёрную
пряжу вопросов, через которую я тщился продраться. Я не понимал, что случилось с
отцом, почему ушла мама — ответов никто не предлагал. Эта безответность мешала
выходить из дома, читать книжки, дышать полной грудью — отец словно приковал к
себе своим отсутствием. Мама забирала меня каждое воскресенье на прогулку; иногда
вручала мне конверт, просила «передать отцу». Я передавал — через щёлочку его двери.
В один день я прямо спросил её ‘почему?’. Она печально улыбнулась и сказала, что он
из тех, кто никогда не отпустит мечту. Смысл её слов пока не торопился ко мне.
Дальше началась учёба. Помню, как мы собрались будущим классом вместе с родителями и слушали учительские напутствия, а отец сидел за моей спиной и весь час
что-то строчил в смартфоне. Как и во время праздничного концерта. Как и по пути домой в автобусе.
У меня не выходило поначалу найти общий язык с ровесниками. Казалось, я сирота при живых родителях, а у них всё идеально и счастливо. Но вскоре я прижился, влился
в коллектив. Нашёл способ.
Ведь человек может всё.
С учёбой, однако, не ладилось. Я плёлся в хвосте, хотя прилагал много усилий —
видел в учёбе, сверстниках да и вообще школьной жизни отвлечение. Отец попрежнему делал вид, что меня не существует. Приходилось врать, когда давали
задание рассказать о родителях. После этих семейных заданий я обычно шёл домой
пешком и задавался вопросом: почему? Почему у остальных ребят отцы смелые
полицейские, справедливые судьи, самоотверженные доктора, а мой отец сидит у себя
запертым и пишет?
Ответов по-прежнему не было.
Однажды отец разбудил меня посреди ночи, схватил за грудки и закружил со мной по
комнате. Восклицал что-то, мол ‘работа всей его жизни наконец-то закончена’. Я тогда
ничего не понял.
А отца снова подменили — на этот раз обратно. Он теперь интересовался моей
жизнью, рассказывал что-нибудь из своего творческого прошлого. Вместо кабинета
проводил дни в гостиной, на кухне или во дворе и всё перечитывал какие-то листки.
Когда видел меня, махал мне рукой и широко улыбался. Уволил уборщиц, которые к
нам порой приходили, сам пытался ухаживать за домом…
Пытался — у него ничего не выходило.
Помню, он подозвал меня к забившемуся крану — видимо, чтобы научить его починке
— а сам двадцать минут не мог его разобрать. Когда я показал ему, как это делается, он
жалостливо посмотрел на меня, сел на пол да так и остался сидеть.
Когда я рассказал маме о переменах, она покачала головой и заметила, что с ним
такое иногда случалось. Добавила грустно, что рано или поздно он увидит, что мир не
станет играть по его правилам. И передала мне конверт толще обычного.
В то время я втрескался в Мэрилин. Меня тянуло к ней, как к магниту, или как
мотылька к лампе, и на то имелись основания. Она выделялась среди прочих девушек:
высокая, поджарая, с пышными медными волосами и меткими зелёными глазами.
Девочка-отличница, спортсменка — её обожали все.
Мы жили небогато. Маминых передачек хватало ровно на необходимое, мне
приходилось иногда пропускать обед или донашивать прошлогодний гардероб. Я не
стыдился этого – уже знал себе цену, умел вести себя в обществе. Я гордился тем, что
отыскал свою гордость вслепую.
Но Мэрилин не желала замечать меня. Я жутко переживал: думал, это моя личная
промашка. Не хватало взгляда со стороны, совета от кого-нибудь опытного. Понимания.
Когда я пробовал обратиться за советом к отцу, он отмахивался, говорил, что это всё
отроческие глупости, а сам рассказывал про неудачные попытки продать своё
‘величайшее творение’. Говорил, что люди идиоты, и через пятьдесят лет оно станет
золотой классикой. И всё.
Мэрилин продолжала играть мной, как лиса играет с добычей. Даже сейчас,
вспоминая, я не знаю кого винить: то ли я был непроходимым тупицей, то ли она –
коварной обольстительницей. Я мог не ужинать неделю, чтобы сводить в кино, а она
взамен томила надеждами. Я не понимал, почему никак не получается её добиться,
ведь человек может всё.
В один день я узнал от приятелей, что всё это время у неё был парень. Мне казалось
тогда, что наступил самый чёрный день в моей жизни. Я шёл – нет, маршировал.
Солнце на чистом небе жарило — ещё немного, и оно бы меня ослепило. Рванул бы
тогда разбивать витрины или угнал бы чей-то велосипед — возместить потом
большее денег бы не хватило.
Когда я добрался до дома, из моих глаз полились слёзы. Пока я рыдал, на моё плечо легла чья-то рука.
Это был дядя Джо, наш сосед напротив. Он спросил, в чём дело — и так просто, что я
чуть не выложил все карты на стол. Про отца решил умолчать, рассказал ему про
Мэрилин.
Он тогда похлопал меня по плечу, усмехнулся и ответил что-то банальное и мудрое
при том. Цитата непрямая — мол, она не стоит моих нервов. Что мне нужно достойно
принять отказ и пережить его.
А ещё что человек не всемогущий, чтобы мочь всё.
С того дня я заходил иногда к дяде Джо — помочь с ремонтом автомобилей или просто
поиграть с ним в бейсбол во дворе. Дядя Джо — простой механик, пухловатый, в
замызганной клетчатой рубашке. Эти, простые вроде бы, детали в нём и нравились.
Потом началась юность. Грубел голос, росли первые жидкие усики, настроение
портилось по малейшему поводу. Мои приятели пробовали алкоголь и травку, решив,
что наконец повзрослели. Мне же хватило ума не подсаживаться на дрянь.
Но я тоже отыскал себе зависимость. Табак. Сперва дым помогал успокоиться, а потом
осталась лишь въевшаяся привычка. Пробовал остановиться, но сначала не хотел,
после уже не смог.
Привычка требовала подпитки. Я подрабатывал у дяди Джо за копеечку, чтобы иметь
деньги на сигареты и не только — маминой помощи на отца и меня хватать перестало.
Я всё реже ночевал дома — не хотелось находиться с отцом под одной крышей. Сын
дяди Джо умер двадцать лет назад, и мой опекун в клетчатой рубашке разрешал
ночевать в его комнате. Понемногу я покидал отчий дом.
Помню, в один день захожу на крыльцо нашего дома, закуриваю. Стою, опершись на
перила, курю... и понимаю, что в паре метров от меня стоит отец. Немая сцена на три
минуты: я дымлю, а он жалостливо смотрит на уходящие к небу дымные колечки.
Потом случилось чудо: мир узнал про отцовские почеркушки. Он то ли выиграл
какую-то премию, то ли они приглянулись некому меценату — точно не помню, да и
не важно это.
Конкурс принёс ему значительную сумму денег, которую он просадил на всякую чушь.
Он вообще был не совсем адекватным в те дни: носился по дому и восторгался, что он
теперь в истории, что память о нём будет вечна. И кабриолет купил. Не ясно, зачем он
был ему нужен без прав – он и сейчас стоит припаркованный, без номеров, у нашего
дома.
Когда деньги закончились, мне пришлось уговаривать маму возобновить поддержку.
Близилось окончание школы. Я давно смирился с тем, что середнячки – мой потолок, и
моё небогатое будущее было хотя бы свободно от иллюзий. Дядя Джо предлагал пойти
в дальнобойщики или механики – по его стопам. Я не спешил выбирать из двух зол
меньшее.
Изредка меня посещал лирический настрой, и я писал стихи на том, что попадётся под
руку. Это было нечто вроде разрядки – не запоминал их даже.
Помню, спускаюсь вниз по лестнице, прохожу мимо кухни, а там, в центре её, стоит
отец. Держит в поднятых к потолку руках, словно манну небесную, какую-то бумажку.
Тут он замечает меня и с благоговением в голосе спрашивает:
— Это… Это твоё?
Я выхватываю у него бумажку и узнаю: мои стихи. Выдаю в ответ первое, что
приходит в голову:
— Впервые это вижу. Может, твоё?
И тут же из меня вырывается:
— Думаешь, я такой же, как ты?
Смотрю на отца и понимаю, что стоило сдержаться. В его взгляде за несколько секунд
проносится падение Люцифера, смерть цивилизаций, пока не остаётся его визитная
жалость. Мы смотрим друг на друга ещё пару секунд, затем я кладу листок на пол к его
ногам и ухожу.
После этого случая к отцу я не заглядывал. Наперегонки бежали последние годы
старшей школы: я пил с ровесниками, обжимался с ровесницами и веселился как мог.
Дядя Джо помогал мне справляться с похмельем (старым дедовским способом), а
также подкидывал презервативы, если была нужда. С его помощью я сдал и на права
— практиковался на его потрёпанном универсале.
А потом заболела мама. Она слегла в больницу, не выходя на связь, и содержать отца
пришлось мне. Я бегал с одной подработки на другую, пытался не вылететь из школы в
последний год и очень уставал. В иные дни, вечером, я лежал развалиной в темноте, и
мне казалось — вот он, конец. Сейчас я усну и проснусь уже трупом.
Я узнал, что у неё лимфома, не сразу. Нам сообщили об этом раздельно — сначала отцу, потом сыну.
На крыльце нашего дома я в неистовстве ору на него:
— Давай же! Вылечи её! Оплати свои счета! Или не можешь? ЧЕЛОВЕК ЖЕ МОЖЕТ
ВСЁ!
Но он лишь молчит и смотрит на меня с той самой жалостью.
С той самой жалостью, когда не смог научить починке крана.
С той самой жалостью, когда наблюдал, как я курю.
С той самой жалостью, когда я отрёкся от своих стихов.
Я не могу выносить это ничтожество и иду в дом. Не помня себя, вхожу в его кабинет. Впервые в жизни.
Меня встречает пафосный коллаж его нелепой жизни. Декоративная катана,
миниатюрные деревца, игуана в аквариуме. Павлинье перо в чернильнице,
стимпанковая печатная машинка, современный ноутбук. Фигурка слона из красного
дерева, огромные песочные часы, потрёпанное банджо. Взгляд перебегает с диковинки
на диковинку – их десятки, сотни, они пестрят, кричат своей недоступной
уникальностью. Эти крики складываются в раздирающий душу хор, какофонию, от
которой моя голова взрывается — я не выдерживаю, ору что-то нечленораздельно,
начинаю сметать всё со стола, разбиваю часы и аквариум, разливаю по стенам чернила,
бью банджо о пол, крушу, разрушаю, уничтожаю.
Больше ничего не осталось.
***
Равномерно гудит самолётный мотор. Я стою перед открытым шлюзом и наблюдаю за
ржавыми лоскутами полей. Вдруг начинается приступ кашля.
Я выворачиваюсь наизнанку где-то с минуту — кажется, что я выхаркиваю лёгкие;
вскоре приступ проходит. Совсем недавно я узнал, что к моему хроническому
бронхиту прибавился туберкулёз. Сколько ни пытался бросить курить за двенадцать
лет, так и не смог.
Не могу и сейчас, хотя с новыми затяжками болезнь въедается в меня всё глубже.
Думаю, не брошу до тех пор, пока действительно ничего не останется — от лёгких или
от мыслей. Смотря что закончится быстрее.
У меня есть любимая футбольная команда, за которой я слежу уже четвёртый год. Я
работаю дальнобойщиком, предпочитаю имперский стаут и уж наверняка знаю, как отличить гвоздь от самореза.
Рядом стоит дядя Джо. Он сочувственно улыбается, хлопает по плечу. Его волосы и
борода затронуты сединой, но в целом он не изменился. Всё так же работает
механиком, всё такой же полный. И носит всё те же клетчатые рубашки.
— Готов? — спрашивает он.
Я несколько секунд наблюдаю за полями, затем сглатываю и киваю. Дядя Джо
командует пилоту подняться выше.
С отцом мы с тех пор не общались. Не знаю, на какие деньги он выживал — возможно,
на гонорары с произведений, помню, я где-то краем уха слышал его имя, два или три
раза.
Вчера он сжёг себя заживо вместе со всем, что написал за жизнь. Устроил из этого
целое представление: поднялся на крышу, привлёк внимание прохожих, обложил себя
всеми бумагами и поджёг. Судя по видео с квадрокоптера, он что-то декламировал
напоследок, но, как всегда, остался не услышан. ‘Жил без страха и умер без страха’ —
сказал бы, если б мог выкурить из памяти ту его жалость.
Он не оставил записки или завещания, и поначалу я понятия не имел, зачем он это
сделал. Но я разгадал, следуя своей проклятой природе, что завершить его дело должен я.
Я также придумал, как его завершить.
Мы с дядей Джо берёмся за урну с отцовским прахом. Ржавые поля размываются
молочно-белой пеленой. Подходим к раскрытой двери, открываем урну и наклоняем её
к хвосту самолёта.
Теперь он там, откуда он родом, из чего он сделан, где ему самое место.
В облаках.