LIBERTE, EGALITE, FRATERNITE
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
День 1
Вертолёт лежал на боку, он разбился в тайге. Снег вокруг ещё не успел затянуться ровной коркой, дымящийся металл еще был свежим. Но потихоньку остывал, как и окружающая его тайга.
Симбиров умер на рассвете.
Он лежал на брезенте, покрытый инеем. Береславский сидел рядом на корточках, пальцы его рук дрожали он до последнего не верил что это произошло. Горин стоял неподалёку, угрюмо сжав губы.
Помимо второго пилота Береславсого и штурмана Горина, были еще пассажиры. Кропивницкий, Розенфильд, Москвин, Саратов, Александровский, Барщинкер, Рыбин, Каунас и другие менее значимые люди. Но все понимали, что без первого пилота путь обратно усложнился во много раз. И что делать в этом положении не совсем понятно.
— Его нельзя просто зарыть, — первым сказал Кропивницкий. — Он вывел нас из того штопора. Если бы не он… Все мы были бы мертвы
— Мы все понимаем, — перебил Рыбин. — Но что толку держать тело? Мороз сильный, да… но зачем?
Москвин поднял голову.
— Чтобы он был с нами. Пока мы выберемся.
Горин, который до этого молчал, откинул капюшон. Мороз мгновенно осел инеем на его усах.
— Он был нашим первым. Он вёл машину, он знал курс. Нам всем придётся сейчас решать самим. Пусть… — он сделал паузу, подбирая слово, — пусть стоит над нами.
— Значит, на пригорке? — спросил Москвин.
— На пригорке, — подтвердил Горин.
Пригорок был невысокий, продуваемый ветром со всех сторон. Они подняли Симбирова туда всем составом. Кто-то держал тело, кто-то поднимал ветки с дороги, а кто-то просто шёл рядом. Мороз делал своё: лицо первого пилота стало почти прозрачным, как у спящего.
Когда уложили, Барщинкер снял варежку и коротко перекрестился. Остальные сделали вид, что не заметили.
— Он будет нас вдохновлять, — тихо сказал Александровский. — Пока мы решаем, куда идти. И что вообще будем делать.
Над тайгой поднимался бледный розовый свет. Новый день. День после первого большого решения.
День 4
К утру мороз чуть ослабел, но настроение в лагере становилось только мрачнее. За эти дни каждый уже понимал: спасатели не идут. В небе так и не появилось ни единого вертолёта, будто мир забыл о них.
Утром все собрались у корпуса вертолёта, искорёженного, но всё ещё служившего укрытием. Внутри пахло горелым проводом и холодным металлом, однако по сравнению с заснежанной лужайкой снаружи это был замок.
— Мы должны действовать, — сказал Береславский, обводя всех быстрым взглядом. — Сидим тут как мыши. Никто нас не найдёт.
Кропивницкий поправил воротник и устало ответил:
— Мы строим сигнальный костёр каждый день. Дым видно на многие километры.
— Дым? — Береславский презрительно фыркнул. — В этой тайге без ветра дым поднимается вверх и исчезает. Нас никто не заметит. Надо подать настоящий знак.
Он кивнул на вертолёт.
— Поджечь его.
Среди собравшихся тотчас прошёл глухой ропот.
Горин сделал шаг вперёд.
— Ты спятил? Это наше укрытие. Ночью бывает минус сорок. Ты предлагаешь нас всех угробить?
— А что лучше тогда медленно мёрзнуть? — Береславский вскинул руки. — Металл тонкий, и краска будет гореть красиво и долго. Огни будут видны на десятки километров. И спасатели увидят. А так мы трупы, только ещё не поняли этого.
— Трупы мы будем как раз если лишимся последнего убежища! — рявкнул Барщинкер.
Розенфильд вмешался ровным голосом, пытаясь удержать тон:
— Мы можем разобрать часть обшивки, чтобы сделать отражатели, костры, укрепить стены снежными блоками. Но вертолёт жечь это крайность.
— С вами говорить бесполезно, — бросил Береславский, в голосе проступала ярость. — Вы цепляетесь за мёртвое железо. Симбиров бы понял. Он бы принял решение. А вы…
— Не трогай Симбирова, — тихо, почти шёпотом сказал Саратов. — Он не здесь, чтобы спорить.
Береславский шагнул к Горину:
— Ты штурман, а ведёшь себя как сторож сарая. У нас есть шанс, а ты хочешь держать его в снегу!
Горин подошёл так близко, что их дыхание смешалось.
— Мой долг — не дать людям умереть зря. Ты предлагаешь превратить нас всех в погребённый костёр.
Воздух между ними дрогнул, словно перед ударом.
Москвин попытался встать между ними, но Береславский оттолкнул его.
— Если вы не готовы на решительные действия, тогда вы не лидеры! — выкрикнул он. — Значит, я возьму командование!
— Нет, — спокойно сказал Розенфильд. — Командование тебе никто не даст.
Береславский обвёл всех глазами. И увидел только холод и недоверие.
Кропивницкий поднял руку, словно на собрании:
— Береславский, ты представляешь угрозу группе. Ты готов уничтожить наше единственное укрытие. Твои решения опасны. Мы должны… — он на секунду запнулся, — изгнать тебя. Чтобы ты не навредил нам.
— Изгнать... Меня? — Береславский усмехнулся, но в его глазах блеснул страх. — В тайгу? Одного?
— У тебя будет еда на два дня и нож, — сказал Розенфильд. — Мы не бросаем тебя умирать. Но вместе идти дальше невозможно. Ты слишком… горяч.
Горин отвернулся была непонятна его реакция.
Решение приняли быстро, будто ждали повода уже давно.
Когда выдали ему рюкзак, Береславский задержался у выхода, оглянулся на пригорок, где лежал Симбиров, и тихо бросил:
— Он бы не допустил этого.
Никто не ответил.
Береславский исчез между стволами.
Роль штурмана Горину оставили как техническую обязанность. Руководство взяли на себя двое это спокойный, расчётливый Кропивницкий и рассудительный, холодный Розенфильд. Образованные и осторожные.
Они объявили:
— С этого дня решения принимаем мы. Чтобы группа не развалилась.
Тайга слушала их речи молча ничем не отвечаю.
А на пригорке белела неподвижная фигура Симбирова, и казалось, что его ледяной профиль смотрит прямо на тех, кто решил идти дальше без него и без того, кто был его вторым пилотом.
День 8
Голод Все нарастал. На восьмой день он уже сидел с каждым рядом, внутри, в голове, прогрызая мысли. Еда заканчивалась. Ловушки пустовали. Снег казался бесконечным…
Люди медленнее просыпались, медленнее разговаривали, зато быстрее раздражались.
Утром Горин ходил от человека к человеку, будто проверял состояние лагеря. На деле же сажал семена сомнений.
Он начинал с невинного:
— Странно… — говорил он, глядя в сторону Кропивницкого и Розенфильда, что-то обсуждающих у костра. — Мы голодаем всё сильнее… а они всё советуются.
Ответы были разными.
— Они стараются… — нерешительно говорил Саратов.
— Стараются? — Горин чуть улыбался, но в глазах улыбки не было. — В чём? В том, что каждый день у нас меньше сил? Умные люди… слишком умные. Чужие в такой глуши.
И уходил дальше — как будто случайная реплика, как будто невзначай.
К вечеру между людьми уже легла невидимая трещина. Кропивницкий что-то чертил палкой на снегу план нового маршрута. Розенфильд показывал уровень топлива в аварийной канистре, объяснял, что его можно использовать для розжига больших костров.
Но вокруг стояла тишина. Глухая и не добрая.
Когда они закончили объяснения, никто не подошёл. Никто не спросил. Они словно оказались отрезанными от группы.
Горин сел ближе к огню, подбросил ветку, подождал, пока глаза всех соберутся на нём. Говорил он тихо; голод сделал его голос мягким и вкрадчивым.
— Мы все понимаем… — начал он. — Что долго так не протянем. Нужно принимать жёсткие решения. Иначе каждый из нас умрёт по отдельности, бессмысленно.
Люди молчали. Но слушали.
Горин наклонился вперёд:
— Смотрите на них. Они обещают путь, но мы всё слабее. Каждый день мы теряем силы. А они… — он кивнул на Кропивницкого и Розенфильда, — продолжают мечтать.
Кто-то тихо сказал:
— Но они же… главные.
— Главные? — Горин вскинул брови. — А кто сделал их главными? Мы. Значит, мы можем и… поправить прежнее решение.
Вокруг костра прошёл едва слышный шорох.
— Мы должны жить, — продолжал он. — И ради этого готовы на… осознанные меры. Они сами слабые, худые. Они… — он сделал паузу, словно собирался произнести что-то очень тяжёлое, — не выживут. Но могут помочь нам выжить.
Некоторые не поняли сразу.
Другие поняли но боялись признать.
А третьи уже давно это думали, просто стеснялись сказать первыми.
— Ты предлагаешь… — начал Александровский, но осёкся.
Горин не сказал прямо. Он только развёл руками:
— В природе так бывает. Слабое отдаёт себя сильному, чтобы тот продолжил путь. В этом есть… жестокий, но честный порядок.
Саратов сглотнул:
— Это… это же…
— Предлагаю подумать, — сказал Горин, поднимаясь. — И сделать то, что спасёт нас всех, не двоих.
Он ушёл в темноту, не оставив за собой следов.
Поздней ночью к нему пришёл Рыбин. Он всегда был тенью.
— Я сделаю, — сказал Рыбин хриплым голосом. — Ты только скажи.
Горин кивнул.
— Утром. Чтобы остальные увидели, что выхода нет. Что кто-то должен взять ответственность.
Он посмотрел на Рыбина так, будто тот был всего лишь инструментом.
— Иди. Ешь кусок сушёного мяса. Он твой по праву. Завтра тебе нужны силы.
Рыбин ушёл, облизывая потрескавшиеся губы.
Снаружи плакали деревья на морозе, потрескивали, будто предупреждали.
А Кропивницкий и Розенфильд спали в вертолёте, ничего не подозревая.
И только Симбиров, застывший на пригорке, словно смотрел на лагерь сверху, в немой тревоге ледяных глаз.
Рыбин сделал всё быстро.
Слишком быстро, будто давно репетировал в своей голове.
— Всё, — только сказал он. — Больше они нам не помогут.
Горин не спрашивал деталей.
Он лишь поднялся, осмотрел группу и произнёс:
— Мы должны жить. Их смерть должна спасти нас.
Ели медленно, почти церемонно.
Кашу, в которую подмешали тёмные куски, никто не называл по имени. Каждый понимал, что именно он ест. Но каждый одновременно убеждал себя, что это просто тяжёлый выбор.
День 12
Голод вернулся еще сильнее прежнего, настойчивее и тяжелее. Он не просто урчал в животе он сел в головы и заполнил мысли, как туман по низинам. После «той каши» прошло четыре дня, и те силы, что тогда появились, уже исчезли. Осталась новая ступень отчаяния.
Александровский держался лучше остальных. Военная выправка ещё не покинула его полностью; он вставал первым, проверял лагерь, осматривал след. Горин давно за ним наблюдал.
Может быть, когда-то давно, ещё в частях, у них уже были счёты. Может, Горин боялся его. А может быть просто терпеть не мог людей, которые выглядят сильнее него. В голоде и страхе эта неприязнь стала острым клинком.
С утра Горин собрал у костра нескольких человек. Холод был лютый, ветер хлестал.
— Посмотрите на него, — сказал он тихо, наклонившись ближе. — Он ест больше. Сильнее нас. А мы… — он развёл руками, — мы же едва стоим. И скоро опять кто-то упадёт в снег и не поднимется.
Барщинкер, укрыв лицо воротником, сжал губы.
— Он солдат, — выдохнул он. — Он привык. Он не жалуется.
— Привык? — Горин криво усмехнулся. — Да он нас переживёт. Сидит, смотрит, молчит. Думаешь, он нам друг? Он же всё время делал только то, что считал нужным он. А мы? Мы ему «балласт». Ты разве не замечал?
Барщинкер молчал. Он и сам замечал… или ему казалось.
Горин продолжал:
— Тебе ли не знать его? Ваши части стояли рядом, вы, как он говорит, «братья по оружию». А теперь скажи: что он сделал, чтобы мы все выжили?
— Он… — Барщинкер запнулся. — Он держится. Показывает пример.
— Пример? — Горин поднял голос едва-едва. — Пример того, кто переживёт нас, а потом уйдёт один? Чтобы спасти себя? Чехарда таких «примеров» мне знакома, товарищ Барщинкер. И тебе тоже.
Слова медленно, но точно входили в сознание слушающих. Усталые, измученные, они уже не различали, что правда, а что посеянный ядовитый сорняк.
Позже Горин позвал Барщинкера отдельно. Отвёл за вертолёт, туда, где ветер меньше мешал говорить.
— Я понимаю, — сказал он, будто между ними не было пропасти. — Трудно. Он тебе почти брат. Но подумай: ты готов умереть ради него? Или лучше помочь всем?
Барщинкер отвернулся. Ноздри дрожали от холода и от чего-то ещё.
— Мы не можем… снова… так.
— Можем, — спокойно ответил Горин. — Или будем смотреть, как каждый по очереди падает? Каунас уже еле стоит. Саратов кашляет кровью. Рыбин… — он слегка кивнул, — сам не доживёт без еды, ты же видишь.
Барщинкер медленно повернул голову.
— Почему… он? Почему Александровский?
Горин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Потому что он сильнее всех. Потому что он не упадёт раньше других. Потому что… — он чуть наклонился ближе, — если мы не решим сейчас, решит он. И не в нашу пользу.
Ветер свистнул между стволами, будто подтверждая слова.
— Ты ведь знаешь, — продолжал Горин, — что именно ты можешь подойти к нему так, чтобы он не насторожился. Потому что ты свой. Ты ведь единственный, кому он доверяет.
Барщинкер закрыл глаза. На миг показалось что сейчас он скажет «нет».
— Я… понимаю.
И этого было достаточно..
Когда к утру дым из котелка поднялся над лагерем, он был плотнее обычного. А вкус бульона был горьким.
Но никто, абсолютно никто, не сказал, чьим он был.
Лишь Горин, пригрев руки над огнём, произнёс:
— Так надо. Иначе — мы бы не дожили.
День 16
На общем собрании было решено съесть Барщинкера за предательство боевого товарища. Горин слабо скрывал свое довольство. Так же до кучи сьели Саратова, так как он был слишком слаб.
День 20
Группа сидела у костра, голодная до одури. Слабые почти неподвижные. Каждый ждал чего-то приказа, сигнала, искры.
Приказом, сигналом и искрой был Горин.
Он поднялся медленно.
— Товарищи, — начал он. — Нам нужно поговорить. О том, кто мешает нам выжить.
Все посмотрели на Рыбина.
Он сидел отдельно, съёженный, тёмный, будто в нём горел слабый огарок. После Александровского он стал нервным, беспокойным. Глаза бегали, руки дрожали.
Горин говорил мягко, и именно поэтому слова звучали страшнее.
— Давайте вспомним… кто делал самую грязную работу? Кто резал? Кто приносил то, что потом спасало нам жизнь? — Он сделал паузу. — Рыбин.
Некоторые опустили глаза. Они знали, о чём речь.
— Но… — Горин поднял палец, — вспомните и другое. Кто первый выступил против Кропивницкого и Розенфильда? Кто первым поднял руку на тех, кто хотел вывести нас отсюда? Кто выполнил… — он подбирал слово тщательно, — приказ, которого мы ему не давали?
Рыбин поднял голову. Губы дрожали.
— Я… я делал это для всех… для выживания… я…
— Для всех? — Горин улыбнулся. — Нет. Ты делал это потому, что тебе нравилось. Нравилось быть ножом. А теперь нож затупился. И нож опасен, когда туп.
Москвин вздохнул, закрыв лицо руками.
Каунас поднялся первым.
Он всегда был тихим. Но в голоде внутри него проснулась какая-то безжалостность. Словно всё, что он боялся сказать за жизнь, теперь вырывалось наружу.
— Он ест больше всех, — сказал Каунас. — Я видел. Ночью. Он таскает из мешка. Он ворует.
Рыбин вскрикнул:
— Я не воровал! Это было… было…
Но слова тонули в общем гуле. Люди давно искали того, на кого можно свалить свою вину. Кого можно назвать худшим из них. Кого можно съесть без морального сопротивления.
Горин сделал лишь один жест короткий и почти незаметный, как взмах крыла.
И этого хватило.
Каунас налетел на Рыбина так стремительно, что тот даже не успел подняться. Голод придал ему звериную силу. Остальные не вмешивались. Никто не остановил, никто не закричал.
Горин смотрел спокойно, будто наблюдал за неизбежным ходом природы.
Когда всё стихло, Каунас стоял над телом Рыбина, тяжело дыша.
— Он заслужил, — сказал Каунас сипло. — Он слишком много сделал… и слишком много видел.
Горин кивнул.
— Мы избавились от того, кто тянул нас вниз. Теперь мы сможем жить.
День 25
Худое солнце едва пробивалось сквозь туман тайги, и вертолёт-убежище казался уже не местом спасения, а клеткой, где каждый шаг, каждое слово это ловушка. Все понимали, что Горин давно стал хозяином положения, но никто не осмеливался говорить об этом вслух. Голод делал людей мягкими и послушными.
Москвин держался особняком он стал тише, задумчивее, словно постоянно говорил сам с собой. С тех пор как изгнали Береславского, он несколько раз обмолвился, что «всё зашло слишком далеко», что «мы потеряли ориентиры». И хоть говорил он это шёпотом, Горину хватило.
Утром Горин собрал всех у потухшего костра, притоптав снег вокруг.
— Товарищи, — начал он негромко, почти ласково, — мы все видим, как один из нас стал... мягко скажем, нестабилен.
Все переглянулись, но никто не рискнул спросить, о ком речь.
— Москвин, — продолжил Горин, глядя прямо перед собой, — скрывает от нас свои намерения. И самое страшное он по сей день сочувствует Береславскому. Вы помните Береславского? Того, кто хотел сжечь наш единственный приют? Того, кто поставил нашу жизнь под угрозу?
Лица вокруг стали каменными. Никто не спорил.
Горин говорил тихо и уверенно:
— А что будет дальше? Москвин мечтает о его возвращении? Хотел бы он нас всех оставить ради того... — он сделал паузу, — предателя?
Москвин шагнул вперёд, пытаясь что-то сказать, но слова утонули в общем недоверии. Его взгляд метался и не нашёл ни одной союзной пары глаз.
— Это ложь… — только и выдавил он. — Я никому не угрожаю. Я… я просто хотел, чтобы мы…
Горин поднял ладонь, прерывая.
— Ты хочешь, — сказал он жёстче, — чтобы мы повторили ошибки Береславского. А значит, ты опасен. И мы обязаны защитить себя.
Каунас, стоявший сбоку, слушал с холодным вниманием. Он будто только этого ждал. Ему хватило одного кивка Горина.
— Всё ясно, — сказал Каунас, подходя к Москвину.
В его голосе была только деловая жесткость мясника.
— Мы не можем рисковать. Извини, товарищ.
Москвин попятился, спотыкаясь в снегу. Остальные сделали шаг назад, образуя вокруг него пустой круг никто не собирался вмешиваться, никто даже не произнёс слова поддержки. Лишь тихое поддакивание, одобрительное сопение, чтобы Горин не подумал, что они сомневаются.
— Товарищи… — только и сказал Москвин. Последнее его слово утонуло в снежной тиши.
Каунас сделал всё быстро. Остальные смотрели мимо, будто перед ними происходило что-то бытовое и неизбежное.
Когда всё было кончено, Горин произнёс:
— Мы должны быть едины. Только так выживем.
И все закивали, как будто хотели убедить не его, а себя.
День 27
Каунас ходил между кустами, ищущий хворост привычная работа, которой Горин щедро наградил его после всех «услуг». Но теперь его шаги стали слишком уверенными, а взгляд слишком самодовольным. Он совсем не скрывал, что чувствует себя правой рукой Горина, его исполнителем, палачом, которому всё позволено.
Это Горину не нравилось.
Он наблюдал за Каунасом холодно и долго.
Утром Горин созвал всех. Небо было низким, серым, будто давило на вертолёт сверху.
— Товарищи, — начал он спокойно, — нам нужен порядок. Строгий, чёткий. Каждый должен знать своё место. А кое-кто перепутал своё.
Он повернулся к Каунасу.
— Ты позволил себе слишком много, — сказал Горин, даже не повышая голоса. — Твои действия становятся хаотичными. И опасными.
Каунас замер, не веря услышанному.
— Я? Опасный? Да я же… Горин, ты же сам… я делал то, что ты…
— Ты делал слишком много, — оборвал Горин. — А теперь ты угроза для всех нас.
Всё происходило как будто заранее отрепетировано. Горин бросил взгляд на Мерхеули крепкого, молчаливого мужчину, который до последнего держался в тени. Гладкие движения, ученика, заранее подготовленного для замены.
Мерхеули шагнул вперёд.
Каунас обернулся к остальным, надеясь на поддержку, но лица были пустыми, глухими. Те же самые, что вчера аплодировали его решительности, теперь прятали глаза.
— Вы что, с ума сошли? — рявкнул он.
Но Мерхеули уже стоял за его плечом.
— Прости, — только и сказал он.
Снежная кромка возле вертолёта снова окрасилась в красный.
Горин выдохнул спокойно, словно избавился от лишнего груза, и объявил:
— Теперь дисциплина будет ещё строже. Мерхеули наш новый исполнитель решений. И нам всем станет легче.
Никто не спорил. Никто не хотел быть следующим.
А наверху, на пригорке, Симбиров по-прежнему смотрел ледяными глазами на лагерь.