Закрой глаза и думай об Англии
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
День 1 сентября 1939 года, один из самых памятных в моей жизни, историей не отмечен вовсе. В вечерних австрийских газетах главной новостью стали, если память не подводит, забастовки дорожных рабочих в Будапеште. Однако до сих пор мне странно думать, что, окажись удача на моей стороне, первые полосы вышли бы куда занятнее.
Поднялась я в тот день поздно: спешить было незачем, и тяжело далась первая ночь на новом месте. Заспанная, сбитая с толку, я добрела по толстому ковру номера до окна, осторожно выглянула за столь же толстую штору и отпрянула, чихнув от ударившего в глаза полуденного солнца.
Проморгавшись, я выглянула наружу снова. В первые дни сентября сезон в Аббации ещё продолжается, и на видимом из моего окна закутке пляжа было людно. Семья англичан, которых я приметила ещё вчера (все в купальных трико, как цирковая труппа) чинно сидела на своих пледах. Чернокожий служитель, увязая в песке, волочил прочь сложенный зонт. Совсем близко к берегу опасливыми гребками плавала какая-то матрона в очках и шапочке. Дальше на воде неуловимо быстро вспыхивали и гасли солнечные блики, ближе к горизонту притулилась одинокая яхточка, а надо всем этим раскинулось яркое незапятнанное небо. Понемногу мир принял привычные очертания — и тотчас же на меня опустилась тяжесть того, что мне предстояло сделать.
Предстояло мне — хотите верьте, хотите нет — выследить, соблазнить и убить К., наследника российского престола, инкогнито посещавшего Аббацию под именем князя N.
После ванной я позвонила вниз. С завтраком (я всегда предпочитала café complet) казусов не случилось, а вот на мою просьбу о необходимой для сегодняшней операции русской газете или хотя бы журнале портье удивлённо кашлянул и объявил, что ничего подобного отель не закупает. Последовательно отвергнув предложенные им "Цайт", "Шпигель", "Нойе Фрайе Прессе" и нечто под монструозным сербскохорватским названием, я наконец сумела умастить его обещанием щедрых чаевых. После краткого затишья в трубке портье почти трагически объявил, что послал гарсона на поиски русской публицистики.
Я сочла было, что поиски затянутся на часы (и, признаться, обрадовалась отсрочке), но прошла едва ли четверть часа, прежде чем в дверь отрывисто постучали. На дребезжащей тележке, которую понурый лакей вкатил в номер на моё "Come in", вместе с тостами и кофием действительно явился зачитанный номер "Московита" месячной давности. Переправив поднос сначала по привычке на столик, а оттуда, вслед за моей нетерпеливой жестикуляцией, на постель, и приняв с ворчанием благодарности банкноту, лакей удалился, вслед за чем я немедленно уселась по-турецки на матраце и взялась за еду.
Попытка отогнать скверное расположение духа чтением не удалась: русские либералы из "Московита", рассуждавшие о войне в Индокитае и пылевых бурях в САСШ, навевали лютую тоску. Статьи о внутренних делах тоже не отличались проницательностью, и на заметке некоего Сыробоярского, где тот исступленно призывал запретить иноверцам сниматься в кинематографе, я в сердцах захлопнула журнал, пяткой спихнула его на пол, а после дожёвывала тост, угрюмо уставившись в стену.
С завтраком было покончено, повода медлить дальше не было. Подтащив свой саквояж к зеркалу, я выбралась из тяжёлого гостиничного халата и принялась одеваться. Для совершения задуманного мне раздобыли кремово-белое муслиновое платье с такими же балетками, хотя я и противилась: белое мне никогда не шло, и наряд превратил меня в помесь сестры милосердия с афинским философом. Несколько выправили положение шпилька в волосах, маленькие жемчужные серьги и канотье с голубой лентой. Чуть подкрасившись, проверив, что из сумочки не пропали русский паспорт и дерринджер (с чем-то поувесистей я бы не обралась неприятностей на таможне в Риеке), и нехотя прихватив с собой "Московит", я вышла вон.
Затхлый автоматический лифт опустил меня в фойе. Кроме всё того же портье за своей стойкой там не было ни души, но, передавая ему ключ, я в нарастающей тревоге осмотрелась вокруг. Даже если бы всё прошло безукоризненно, сумела бы я вернуться в Финляндию? Правда ли К. так уж охоч уединяться с дамами, как утверждала молва?
Мой взгляд скользнул по широким горшкам с поникшими алоэ по углам, по массивным торшерам вдоль стен (сейчас погашенным — через витринные окна лилось достаточно света), остановился на застеклённой карте Европы, украшавшей стену за стойкой: претензия отеля на международность. С некоторым упрёком я глянула на бледно-жёлтую родину, презрительно подписанную как "ФССР".
— Is there something else, ma'am? — настороженно спросил портье.
В который раз за последние дни я заколебалась. Дать телеграмму в Гельсингфорс? Сообщить, что я иду на попятный? Трибунал или изгнание из партии за провал, конечно, не грозили, но с полевой работой определённо пришлось бы расстаться. Провести остаток жизни, вороша бумаги для какой-то партийной шишки, мне не улыбалось. Рассеянно я подумала, что серая Германия, распластавшаяся на карте от Остенде до Ревеля, напоминала громадного однокрылого мотылька.
— No, nothing, sorry.
***
Снаружи жара и дневной шум несколько умиротворили меня. Где разыскивать К., я не знала, но возможностей было немного: за пределами пляжей Аббация состоит из единственной нескончаемо длинной улицы аляповатых отелей, летних закусочных и лавочек для легковерных туристов. Мгновение я посомневалась, потом быстро пошла по ней на север, машинально то прихлопывая журналом по бедру, то теребя клацающий замок сумки. Улица эта неширока, и не раз я на миг оказывалась почти вплотную со прохожими, ухватывая обрывки разноязыкой речи. Мне встретились толпа французов, престарелая польская пара, неизвестного племени младенец в коляске, двое местных гусар, взмокших в своих красных униформах, и даже один длиннобородый хасид, сосредоточенно поедающий мороженное, но не К.
Я уже почти позволила себе взлелеить мысль, что он нежданно уехал или, быть может, слёг больным — и вот тут-то увидела его. Вспыхнувшая было надежда, что он не один, тоже растаяла. Он сидел под полосатым тентом кафе, за тяжёлым, но шатким столиком на кованой ноге, и потягивал милкшейк из высокого стакана через поразительной длины трубочку. Тёмные очки с розоватым тинтом могли обмануть случайного курортника из Харькова или Нижнего, но не меня. Расстёгнутый ворот простой, но тщательно вычищенной и выглаженной льняной рубашки открывал взгляду первые несколько волосков и тонкую серебряную цепочку креста. Правую ногу он развязно закинул на левую, выставив в сторону улицы подошву светлой замшевой туфли. На столике перед ним была раскрыта маленькая записная книжка в сафьяновом переплёте, из-за корешка торчал карандаш.
Что мне оставалось? Я поправила шляпку, огладила платье, приосанилась и шагнула под тент. Явившийся как из-под земли кельнер провёл меня к столику по соседству с К. Я сковано уселась на отодвинутый стул, спросила первое, что пришло в голову (местного вина). Глаз К. за тёмными очками видно не было, но его полноватое лицо уже обратилось прямо ко мне.
Через улицу в тени входной группы гостиницы с не самым уместным здесь названием "Блауэ Донау" укрывались двое. Первый был ражий кавказец, обросший смоляной бородой, второй — поджарый татарин не то калмык, выбритый и лысый как даос. Были оба в твидовых пиджаках, чёрных брюках и лакированных туфлях. Если знать, куда смотреть, можно было увидеть, как под пиджаком у того и другого слегка выпирала кобура. Эти-то господа, состоявшие при Службе СЕИВ Охраны, и отсекали самые очевидные методы посягательства на жизнь К. Краем глаза я видела, как татарин, расставив ноги поширше, украдкой запустил руку под пиджак.
Задавив побуждение спрятать голову в плечи или приняться кусать ногти, я раскрыла перед собой "Московита", быстро перелистала его наугад. Холёная кельнерская рука поставила передо мной бокал, который я не поднимая глаз пригубила. Наконец я сумела сосредоточиться на странице и с некоторым удивлением обнаружила перед собой размеренное, с длинными периодами и цветистыми прилагательными, описание закатного неба. Не сразу я сообразила, что попала на отдел художественной прозы и читаю новую вещь Бунина.
Номер с журналом был первой идеей начальства, и на случай неудачи были заготовлены ещё несколько, позаимствованных не иначе как из какой-нибудь дрянной фильмы: я могла как бы случайно налететь на К. посреди улицы или симулировать утопление аккурат напротив его пляжного шезлонга. Но разыгрывать эти водевили не пришлось: К. проворно поставил ногу наземь, чуть наклонился ко мне и неожиданно высоким голосом спросил:
— Вы, позвольте полюбопытствовать, из какого уголка нашего богоспасаемого?
Я как умела изобразила лёгкий испуг. Он едва улыбнулся, кивнул на журнал.
— Ах. Родом я из Витебска, но теперь живу в Питере.
— Витебск? Вот уж где не бывал, не обессудьте. Но вы ведь не еврейка?
— А вам принципиально? — улыбнулась я.
— Отнюдь. Даже напротив: восхищаюсь ими. Взять хотя бы эти имена ветхозаветные... А разрешите угадать ваше?
Его школярская наглость меня покоробила, но я разрешила. Он назвал Анну, Анастасию и Марию — и всех троих я, покачивая головой, отвергла. Он взмолился о раскрытии тайны. Я назвалась — кем, не скажу. Жеманно повосхищавшись, он быстрым движением снял очки, пододвинул свой скрежетнувший стул поближе ко мне и протянул мне ладонь:
— Князь N.N. Будем знакомы.
Пока он легко сжимал мою руку — несколько дольше, чем предписывал политес — я смогла наконец вглядеться в его лицо. Он совсем не напоминал лобастых Романовых прервавшейся на Николае II ветви, тем более что был выбрит (неряшливо) и мог похвалиться густыми светлыми волосами, зачёсанными назад. Намечающаяся полнота и слабо выступающие надбровные дуги заставляли его выглядеть младше своих лет.
— Не дайте титулу вас смутить, — продолжил он. — Тем паче что в этих местах русскую знать до сих пор не слишком жалуют. Русских газет, кстати, мне вот раздобыть не удалось.
— Право, оно и к лучшему.
— А что там такого страшного?
Он повернул "Московит" к себе, перелистал чуть назад.
— А, Бунин. Не любите?
В литературе я, говоря прямо, не смыслю ни аза.
— Не особенно, — бросила я.
— Знаете, сам не выношу этого его старческого эроса. Да и сюжеты у него подчас невразумительные. Я, впрочем, и сам подумывал тиснуть что-нибудь в подобном духе, но с вывертом. Вот представьте, молодой князь встречает на адриатическом курорте таинственную незнакомку...
Чуть смягчившись, я облокотилась на стол, подперла подбородок ладонями и заинтересованно поглядела на К. Может, дело ещё могло и выгореть.
— И что же?
— ...ну, натурально, князь сражён наповал. Да только героиня его вроде бы ведёт, а одновременно и отталкивает. Здесь, известное дело, нужна тонкость. Следуют танцы, выезды на природу, любовное томление. Наконец удача: его номер, шампанское, постель — и тут она всаживает ему точно в лоб пулю из кольта. Он-то, оказывается, был путешествующим инкогнито членом царствующей фамилии, может даже самим наследником цесаревичем, а она — террористкой из красной Финляндии, вознамерившейся отомстить за перебитых в восемнадцатом году русских товарищей. Всё, финис. Каково?
Я вдруг как бы увидела себя слегка со стороны. Сначала я решила, что мне удалось сохранить внешнее спокойствие, но по едва заметному сотрясению столика поняла, что меня разбирает дрожь. Не сводя с меня глаз, К. протянул руку за своим милкшейком и, кокетливо вытянув губы, отпил ещё немного. Похожая на мыльную пена осела на стенках стакана.
— Дерринджер, — выговорила я.
— М?
— У меня дерринджер. Кольт таможня не пропустит.
Он рассмеялся, открыв крупные резцы:
— Но всё прочее я угадал, нес-па?
Я молчала, так и замерев облокотившись на стол. Странно, но более всего это напомнило школьный экзамен, куда ты являешься хоть и без уверенности, что выдержишь, но с зная, что от худшего долгие часы зубрёжки должны уберечь — и после первых обманчиво простых задач вдруг обжигаешься пониманием, что провал неминуем.
— Однако не буду вас мучить: нет, ваши соратники вас не предали, и нет, служба охраны, не в упрёк ей будь сказано, ничего разнюхать не успела. Дело в том, что о своём вояже вам сообщил я собственной персоной.
— Простите?
— Ну, сообщил в Гельсингфорс по кое-каким конфиденциальным каналам. Анонимно, ясное дело.
— Вы... хотели, чтобы мы покусились на вашу жизнь?
— Понимаете, дело довольно серьёзное. Ближе к зиме мой августейший отец твёрдо намерен послать меня в духовоспитательную поездку по сахалинским каторгам. Старик уверен, что взглянуть на самых убогих и недостойных из наших подданных будет в высшей степени поучительно. А вот я предпочёл бы провести зиму в Царском или на худой конец в Ораниенбауме. И, думаю, объявись вдруг угроза моей персоне, он бы отложил мой визит к падшим душам — а то и вовсе отменил бы.
Долго я не находила слов. Я поёрзала, побарабанила ногтями по столу. Он выжидал.
— Но... а если бы вас...
— Убили? Не убили бы. Меня, верите ли, пули не берут.
Я осеклась, но он больше не улыбался. Меня вдруг передёрнуло, и я невольно прикрыла рот ладонью.
— Вы сумасшедший.
— Работа такая, — просто ответил он. — Только, вижу, план мой провалился. Я ко всему привыкший — но обольщение? Это ведь что-то из дремучей античности... Чего бы вам стоило подстеречь меня на улице? Подложить бомбу в Норд-Экспресс? Расстрелять на ходу из автокара, как американские гэнгстеры? Что, собственно, мешает вам прикончить меня здесь и сейчас?
Я глянула через улицу, где бородач привалился к стене, а лысый медленно прохаживался, как тигр за прутьями клетки в зоосаду. К. заметил.
— Да, Муса и Ходжа попадают в туза с сорока шагов. Живьём вам не уйти. Но не остановило же это Перовскую и прочих, кхм, небожителей вашего пантеона?
Я сжала одну ладонь в кулак, прикрыла её другой, опустила руки на стол. Стоило бы, пожалуй, вскочить и мчаться прочь из кафе, из Аббации, из Австрии, но неожиданно для себя я ответила:
— Настали новые времена.
— То есть?
— Тем было нечего терять. А у нас есть своя страна, и подставить её под удар мы не можем. Вспомните, с чего началась последняя война и что стало с Сербией.
— Разумно. А если наследника цесаревича якобы подстрелит случайная курортница, над которой он вздумал надругаться, войны не выйдет?
— Зная ваши манеры, это было бы правдоподобно.
— Туше. Но ведь можно было, скажем, отравить мой завтрак? Столкнуть меня в нужник, в конце концов?
— Мы примем ваши пожелания к сведению, — процедила я.
Он ухмыльнулся.
Ни одно покушение на свете, пожалуй, не заканчивалось столь же неловко. Не шёл ни в какое сравнение даже тот несостоявшийся убийца американского президента Джексона, у которого оба пистолета дали осечку, вслед за чем Джексон до полусмерти отколотил его тростью. В интересах государственной безопасности, вероятно, следовало застрелиться, но от позора в веках не спасло бы даже это. Не зная, куда деваться, я покосилась внутрь кафе, где кельнер, не подозревающий о международном скандале на террасе, протирал стаканы.
— А ведь финны вовсе не из мести хотят меня прикончить, — сказал вдруг К.
Я не ответила, но насторожилась.
— Вы давно на меня точите зуб, потому-то я именно вам и бросил приманку. Вы знаете, отчего?
Я едва пожала плечами.
— Нет-нет, я давно догадываюсь. Братьев у меня нет, и старик едва ли заделает хоть одного. Сыновей пока что тоже. Кто тогда следующий по линии наследования? Великий князь Всеволод Всеволодович — уранист, кокаинист и коммунист.
Я, похоже, не смогла сдержать удивления, поскольку К. поднял указательный палец.
— Эти сведения достоверны, уверяю вас. В его защиту могу сказать, что до большевицкого мятежа мы были побочной ветвью, к правлению нас не готовили, вот кое-кто и понабрался вольнодумных идей. И его воцарение стало бы для вас даром судьбы. Это, конечно, создаёт затруднительное положение. Что мне остаётся, чтобы вы оставили меня в покое? В новых покушениях я, пожалуй, не нуждаюсь.
Не сразу я поняла, что он и правда ожидал от меня ответа. Моё молчание, однако, его не обескуражило.
— Ну, смотрите. Исключать Вс. Вс. из наследования, при всех его склонностях, мне как-то совестно. Плодить с запасом потомство? Но, ей-богу, вы видели эту голландскую принцессу, за которую папаша меня выдал? Уж лучше смерть. В наше тёмное время я даже не смогу без санкции Госсовета и Думы двинуть на Финляндию танки с бомбардировщиками. Что же мне, объявлять социалистическую республику и избираться генеральным секретарём центрального комитета, эм, "РССР"?
Сокращение он насмешливо протянул.
— Это было бы чудесно, — вздохнула я.
Провалиться сквозь землю не удавалось ещё никому, а потому больше всего я хотела вернуться домой, влезть под одеяло и не казать оттуда носа по меньшей мере месяц.
Он резко выпрямился, как будто уже и забыл обо мне. Я потупила взгляд, но он, чуть нахмурившись, уставился на меня.
— Послушайте, вы же приехали меня обольщать? Давайте вы одарите меня поцелуем, а я за это тотчас после восшествия на престол сделаю первый шаг к строительству коммунизма. С условием, что ваши товарищи от меня немедленно отстанут. А?
Я фыркнула, сочтя это пустой сальностью неисправимого бабника — но тут же, обомлев, я поняла, что он жадно оглядывал меня с головы до ног.
— Ну, коллективного хозяйствования и плановой экономики общественное мнение не потерпит, конечно, — как ни в чём не бывало продолжал К. — Отделение церкви от государства, скажем. Денежное довольствие для молодых матерей. Что-нибудь придумаю.
И, наклонившись, он легко схватил меня за бедро. Я ощутила, будто резко ухнула куда-то вниз, как иногда бывает во сне.
— Я закричу, — тихо сказала я.
— Почту за оскорбление, если не закричите, — сказал он и прижал мои губы к моим.
Минута, к которой я готовилась, настала. Но хозяином положения был он: мы были на людях, моя тайна была ему известна, а его охрана, я знала, неотступно следила за нами даже сейчас. Безропотно я вынесла его жёсткий язык на моём, вкус у него во рту, странно похожий на крепкий чай. Инстинкт требовал кусаться, биться, ощупью выхватить из сумки дерринджер и выпустить по К. обе пули, но я лишь сидела в оцепенении, свесив руки и вжавшись в спинку стула. Обхватив меня за талию, К. подался вперёд. Моя голова запрокинулась, и перед глазами встал тёмно-синий испод тента террасы, расплывчатый от слёз. Во мне смешались страх, унижение, а ещё — брезжившая в самой глубине сознания бредовая идея: может, спустя годы этот самодур и психопат всё-таки сдержит своё слово?
Вдруг всё было кончено. К. отпустил меня, отстранился, и на секунду я увидела его глаза прямо перед моими, мазок моей губной помады на его губах, струйку нашей слюны на его подбородке. Как в тумане я смотрела, как он быстро утёрся носовым платком, нацепил очки, поднялся, спрятал в карман брюк книжку. Помедлив, он опустил на столик несколько тихо лязгнувших монет.
— Здесь и за ваше вино тоже. — сказал он. — Пусть в Финляндии и наступила полная эмансипация женщин, вы, смею надеяться, позволите.
И, не прощаясь и не оглядываясь, он вышел на солнечную улицу и двинулся прочь. Одновременно, как пара в танце, телохранители снялись с места и чуть поодаль последовали за ним.