Рассказ Судьи
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
Хуже нет тирана, чем мозг
Л-Ф Селин
Бимка, Бимка, смотри!
В.И. Ленин
⛝
Судья летел вниз. Земля приближалась медленно и плавно, кружилась, будто виниловая пластинка в граммофоне. Оборот, еще один… Мужчина выдохнул с облегчением, но больше с безразличием, и зажмурился.
Открыв глаза, он понял, что больше не падает. Головокружение исчезло; Судья обнаружил себя лежащим на собственном шконаре, перед глазами был привычный верхний ярус нар. «Опять не свезло. С новым счастьем!» – усмехнувшись, он шлепнул карман штанов, чтобы убедиться в наличии тетрадки, и попытался укутаться в продувающую телогрейку. Пытаться заснуть смысла не было: лампочка в бараке зажглась, а значит утро, скоро подъем.
Солнце, не посещавшее эти края, днём заменяли лучи прожекторов, а утром барачная лампочка. Кто-то намазал колбу зелёной эмалью, так что светила она тускло и совсем не подходила для чтения. Читать, впрочем, всё равно было нечего. Судья вспомнил о томике Селина, оставленном на полке. Эх, пара страничек оставалась…
Репродуктор, висевший на стене, выдал пять фальшивых нот, отдаленно напоминавших «Москву майскую», и гнусаво заговорил, шипя радиопомехами:
– Товарищи трудящиеся Отряда номер два! Команда подъем! В одну шеренгу – становись!
С нар начали спускаться люди, спешно застегивая ватники. Пальцы не слушались: голос из репродуктора застал врасплох, выдернув из сна. Судья подошел к стене первым, что было ему по должности – как-никак, бригадир.
– Проснулся, краснопёрый! – Беглетов, щербатый мужчина лет тридцати, толкнул соседа в бок, – уже примчался нашу кровушку пить. Ух, гад!
Щербатый сунул ноги в валенки и пошел к бригадиру. Поровнявшись с Судьёй, он ощерился своей тронутой цингой улыбкой, и заговорил, в воровской манере растягивая слова:
– Здр-асьте, товарищ Шукин! Пересчитывать будете? Не доверяете! Коммунист коммунисту товарищ волк, так что ль? Зря! Мы, товарищ Шукин, почище других батрачим! Ежели по правде, блатные – главные строители коммунизма. Это не я сказал – Бухарин! Воры, говорит, для большевизма социально близки. Буржуев среди нас нет, все из босоты. Вдобавок еще и эти… матценности общие: параша – и та одна на всех. Так что напра-асно не доверяете – нам тут орден давать должны, а не по головам считать. Вот, к слову, у меня случай был…
– Заткнись, без тебя тошно, – прервал тираду Гельвин, вставая в строй. По солдатской привычке он отточенным приёмом развернул тело на пол-оборота и приставил ногу: не хватало только «ать-два».
У бревенчатой стенки образовалась шеренга. Десять людей: сонных, закутанных в засаленные ватники. Уже и не людей вовсе – десять функций. И с ними Шукин, одиннадцатый.
Судья вышел вперед и, достав из кармана тетрадку, начал перекличку:
— Ашикмиткин!
– Я, – негромко произнес худой парень с по-собачьи печальными глазами.
Шукин по-быстрому черканул отметку в журнале и продолжил:
— Беглетов!
– Туточки! – щербатый присвистнул сквозь щель в зубах и поправил ушанку.
— Вышиванский!
В бараке повисла пауза. Судья повторил громче:
— Вышиванский!
– я… я Фейгин, – тихо, но твёрдо сказал чернявый на вид мужчина средних лет.
– Кончай брехать! – гыгыкнул Беглетов – Был бы ты Фейгин, на вышке бы сидел. Нынче Вышиванские сидят, а Фейгины наганами тычат. Вот мне, на прошлой пересылке…
— Разговоры! – от оклика Шукина Беглетов замолчал, улыбнулся и недобро, по-волчьи зыркнул на бригадира.
Отряд пересчитали. Сбежавших и околевших не было – всё в норме. Судья сунул в карман тетрадку и прокашлявшись начал:
— Товарищи коммунисты, труженики второго отряда! В это непростое время, наша Советская родина ведет неравный бой с океаном империализма, милитаризма и прочей контрреволюционной сволочи!
– Гладко стелет, фраер, – шепнул Беглетов, – рассказы бы ему, вертухаю, писать.
Бригадир продолжил:
– Партия поставила перед нами задачу и выполнить её – долг настоящего ленинца! Строительство спецподселения Маринеско, порученное нашему отряду, есть дело стратегической важности! Враги задумали сыграть с нами в свою коварную игру. Но они, – Шукин махнул рукой куда-то вдаль, – они не знают, что против самоотверженного труда строителей коммунизма, в этой игре у них нет шансов! За работу, товарищи!
Шукин вывел отряд из барака. Холодно. На промерзшем ледяном поле, окруженным колючей проволокой и вышками с прожекторами, один за одним возникали дома. Будущее подселение имени А.И. Маринеско.
Работа кипела. Как обычно, разбились парами: Беглетов с Вышиванским носили песок с цементом, Ашикмитин и Гельвин ломами сбивали лед с шлакоблоков. Заславский, молодой совсем юноша, взял в пару белоруса Евгеньева, чтобы колотить опалубки. Раствор месил Тукеускас, литовец из глухой деревни под Каунасом. На построении его окликали по имени, Изембард: по слухам, плохо понимающий русский Тукеускас перепутал имя и фамилию на допросе. Литовец работал один: поставленный в напарники старичок Жаурмян давно подзабыл на каком свете он находится и теперь просто слонялся по объекту, блаженно улыбаясь. Мастерками же бригадир поставил работать самых умелых, Крольева и Диакритина. Вот так, в этой вечной мерзлоте, непроглядной темноте, в буране и вьюге и строился коммунизм, мозолистыми и натруженными руками второотрядовцев.
– извините, вы не знаете … – Вышиванский имел дурную привычку, свойственную застенчивым людям: разговор он начинал тихо, будто оставляя собеседнику шанс не расслышать и не вступать в нежеланную беседу.
Они с Беглетовым только что побросали мешки на крыше и теперь, распаренные, спускались вниз по лестничному пролёту за новой поклажей. Видя уставшего напарника, он не решился говорить громко, но охотный до слов Беглетов всё равно услышал:
– Аюшки? Фейгин, чего бормочешь? Учти, в иудаизм не вступлю, я идейный ленинец!
– ой…Извините, – Вышиванский повысил голос, – я говорю, Вы не знаете, почему нашего бригадира называют Судья? Он, что… – мужчина обернулся, чтобы убедиться, что сзади никого нет – он что, из конторских?
– Да чтоб я знал! Кем бы он на воле не был, одно ясно – гнидой порядочной. А тут во всей красе раскрылся! Ходит, про правила свои лечит… В ксиву что-то чирикает. Что у него там за манускрипт, протоколы киотских мудрецов?
– сионских… – Фейгин опять понизил голос
– Тем более. Кто он такой, чтобы нас судить? Судилка не доросла! Рассказы пусть лучше пишет, оратор. Ребе, ты хоть раз видел, как этот жопорукий раствор клал или мастерком работал? Я нет. Придираться-то каждый дурак сможет, — Беглетов скривил рот и загундосил, передразнивая, — «Прявиля, прявила!» Тьфу! О, дедуля! – щербатый заметил Жаурмяна, поднимающегося по лестничной площадке, – Куда путь держим?
– Молодые люди, уважьте! – прошамкал Жаурмян, – Скажите, где я нахожуся?
– Вы, дедуля, имеете честь находиться в лучшем пансионате нашей многострадальной Родины! Природа, лечебная физкультура – всё для укрепления Вашего драгоценного здоровья!
Улыбнувшись, Жаурмян продолжил маршрут.
– Блаженны забывающие, ибо не помнят ошибок своих, – щербатый кивнул на отдаляющегося старичка, – Молотов сказал. Что ж я тут делаю, образованный такой, а?
Напарники вышли из здания и подошли к мешкам, грудой лежавших у входа. Сзади послышался шум:
– Здорова, мужички! – Диакритов с Крольевым весёлые, перемазанные раствором, вышли из дверного проёма. Парочка отчего-то всегда пребывала в приподнятом настроении, будто работала на комсомольской стройке. – Здорова, говорю! Чего угрюмые? Лучше б посмотрели, какую махину мы сбацали! Да вы ж так не поймёте, шагов десять назад сделайте!
Фейгин отошел назад и задрал голову. Над ледяной пустошью, словно исполинский обелиск, возвышался бетонный куб. Ни окон, ни дверей, кроме входной, в здании не было.
– это… мы сделали? это что?…
— Это брак. Снести
Шукин появился будто из ниоткуда. Бригадир был раздражён: он смотрел в тетрадку, потом на куб; жилка на его виске часто пульсировала.
— Снести!
– Товарищ Шукин! – Диакритин говорил нарочито извиняющимся голосом. Происходящее, судя по всему, казалось работнику шуткой, попыткой Судьи мотивировать отряд на усердную работу – Товарищ Шукин, не наказывайте! Тот шов на пятом — признаём! Мы с Саней Крольевым его вмиг замажем, пять минут дайте, нет, три! Мы сейчас, мы…
— Правила. Снести!
Диакритин перестал улыбаться.
Отряд приступил к сносу только что возведенного здания. Бетон был хорош: даже под ударами десяти ломов блоки крошились мучительно медленно.
– извините, — Вышиванский опустил лом, тяжело дыша, – извините меня, но это бред какой-то. работа ради работы! не знаю даже, как это называется.
– Я знаю, ребе. Беспредел. Все мы тут по беспределу
сели, нитки
белые из дел торчат, можно саван шить. Ну ничего! Найдётся на этого шукина-сукина управа.
Фейгин бросил лом:
– я больше не могу. я сдаюсь
К вечеру бетонный куб превратился в кучу крошки. Члены отряда стояли у обломков: злые и уставшие. Диакритин с опаской взглянул на другие дома: в них-то швы хорошие?
Судья подошел к ним через пару минут, уставившись в тетрадь. Оторвав глаза, он увидел груду мусора – жилка на виске вновь задергалась. Шукин тыкнул в кучу:
– Растрата соцсобственности. Двое в карцер.
В отряде повисла пауза.
– Но, товарищ Шукин, Вы сами…
– Правила. Двое в карцер.
Члены отряда исподлобья уставились на бригадира, потом повернулись друг к другу. Ошибка общая – ответят двое. Правила.
– Я пойду – Крольев сделал шаг вперед – Шов – мой косяк. Давайте, товарищ Шукин, судите.
— Принято. Второй.
На второго тянули спички. Короткую вытащил Евгеньев – ему с Крольевым предстояла очень трудная ночь.
— Принято. Слушай команду. На этом месте построить…
– вы!… Вы!… ВЫ ПОДЛЕЦ! – голос доносился с крыши соседнего здания. На самом краю, расставив руки, стоял Фейгин.
– Вы подлец! Мы вам не функции! Мы люди! Не смейте с нами так обращаться!
Судья сложил руки у рта, чтобы перекричать вьюгу:
— Товарищ Вышиванский, Вы нарушаете правила. Из-за Вас в работе сбой. Немедленно спуститесь.
– Во-первых, я Фейгин! А, во-вторых, не спущусь. Дудки!
— Ладно, тогда я поднимусь
Быстрым шагом преодолев лестничный пролёт, Судья вышел на крышу. Фейгин уже развернулся и опустил руки – он спокойно стоял и смотрел на бригадира.
— Товарищ Вышиванский, успокоились?
– Сейчас ты успокоишься, фраер, – Беглетов, возникший в проеме позади Судьи, даже крякнул от удовольствия, сдавливая рукой его горло.
Отряд номер два в полном составе стоял на крыше. Беглетов своей мозолистой ладонью каторжанина за грудки держал свисающего с края бригадира.
– Что, Шукин-сукин, допрыгался? Что ж за правила такие мудацкие, чтобы людей заставлять построенное сносить и в карцер по жребию закидывать? Накидай рассказик, оратор, а то полёт будет последним.
Шукин взглянул на щербатого:
— Слушай. Все слушайте.
Судья начал свой рассказ.
Он закончил. Стоящие на крыше молчали, замерев с выражениями недоверия и ужаса. Беглетов, всё это время державший Судью за грудки над крышей, очнулся первым:
– Что за бред ты наплёл. Ты кто такой?
— Судья.
– Судья… Мудак ты – Беглетов разжал ладонь
Судья летел вниз. Земля, освещаемая красным светом, приближалась медленно и плавно, кружилась, будто виниловая пластинка в граммофоне. Лишь холодный ветер вихрем проносился мимо, свистя в ушах: “мудак ты… мудак ты…”
⛝ ⛝
– Мудак ты, Шукин. И ЦНИИ у тебя мудацкое
Матвей Матвеевич был тучен телом и красен лицом; этим он несколько напоминал борова. «Боров в дубовом кабинете, – думал стоящий навытяжку Шукин, – Прямо по Крылову. Свинья под дубом вековым». Жилка на виске Шукина пульсировала – Боров был зол.
– Дармоеды, нихера сделать не можете! Ничего, голубчики, вы у меня все на севера пойдёте, строем! Я такое место знаю, там солнце раз в год появляется, когда начальник из Москвы приезжает. Ишачить будете с утра до ночи – себя позабудете! Готовьтесь!
– Матвей Матвеевич, выданные на проект сроки…
– Сроки?! А вы, бездельники, попробуйте чаи вместо работы не хлебать и на перекуры не бегать! Забыл, что Штаты разработали? «Система принятия решений для боевых действий в Мировом Океане», не хер собачий! Морская война. Naval war.
– Да-да, наваль вор! – вставил Шукин
– Не подмазывайся. Родина ставила перед тобой задачу – сделать аналог, превосходящий американский. А ты Родину нахер послал! Послал же, Шукин?
– Никак нет, Матвей Матвеевич!
– А чего работу не сдал? Тридцатое ноября, час дня – где работа, Шукин? Саботажем занимаешься? У тебя ж харя предателя, мерзкая такая! Короче, – Боров ткнул пальцем-сосиской в настенный календарь – Сейчас конец ноября. Ровно через месяц мне под ёлочку положишь прототип. Не отчёты. Не чертежи. Прототип. Не справишься – поедешь за полярный круг с друзьями твоими. Дела на вашу братию открыты – жди гостей. Свободен!
От Министерства до ЦНИИ Перспективной Электроники и Промышленных Электроустановок было недалеко, так что Шукин решил пройтись. Город начал готовиться к Новому Году: растягивали гирлянды, на площади уже установили ёлку – пушистую красавицу, увешанную россыпью мигающих зелёных лампочек.
Но Шукин не видел этого. В голове, будто подхваченные бураном, носились обрывки мыслей: нерабочая модель, отставание, неудача, мудак ты, Шукин, сбой алгоритма, неудача, отставание, мудак ты, Шукин, мудак ты, Шукин, мудак ты, Шукин…
На парковке ЦНИИ стоял ряд одинаково-черных машин. «Как стая грачей. Грачи прилетели. Или воронки?» — задумавшись, Шукин в дверях чуть не налетел на своего научного сотрудника, к.т.н. Александра Беглетова.
Беглетов, выходец из Ростовской техшколы, имел занятную особенность – во время стресса он тянул гласные, как пацаны с южных окраин и вставлял слова из «фени». Тяжелое детство.
– Здра-асьте, директор Шукин! А к нам тут фраерки пожаловали, обещались на курорт свозить. Прошу зафиксировать: на меньшее, чем на полный пансион, не согласен!
Будет тебе полный пансион, — подумал Шукин, открывая дверь в экспериментальный зал, — и мне заодно. Сейчас всем полнейший пансион настанет.
В зале, сидя за компьютером, плакал юноша. Аспирант Заславский: совсем еще мальчик, хоть и семейный, попал по распределению.
– Владимир Сергеевич, они… Они сказали… В лагерь нас, на стройку… А у меня жена, у меня ребёнок… – Заславский закрыл лицо руками и затрясся от слёз.
– Коля, успокойся, ничего они не сделают. Запускай
Заславский утерся рукавом халата и застучал по клавиатуре:
Cell.Init::K.i
Экран запестрил таблицами и графиками. Шукин достал папиросы, закурил и молча смотрел в монитор. Жилка на виске пульсировала с бешеной скоростью.
Наконец, директор докурил, бросил окурок в банку и повернувшись к Заславскому, сказал, стараясь придать голосу максимальное спокойствие:
– Коля, собери всех
Коллектив ЦНИИ ПЭПЭ выстроился в зале. Девять человек: инженеров, математиков, физиков. Девять живых людей. И с ними Шукин, одиннадцатый.
Директор обвёл взглядом свою команду. В чём виновны эти люди? За какие проступки их вознамерились судить, их, безустанно трудившихся, не спавших ночами, отдавших всех себя в попытке решить нерешаемую задачу? Вина их только в том, что они доверились Шукину. Слабому Шукину. Трусливому Шукину, не сумевшему сказать тупорылому начальству о их начальственной тупорылости.
– Товарищи… – директор осекся, но собравшись, продолжил – Товарищи. Друзья! Спасибо вам! Я вижу с какой самоотверженностью бьётесь вы с поставленной научной проблемой. Задача, которую мы решаем… Не было еще таких задач. Но я, товарищи, одно знаю: нет преград, которые бы не брали строители коммунизма! Не было! Нет! И не будет никогда!! Мы это сделаем. Обещаю.
– Так, – он как бы невзначай утёр лицо рукой, – так, за работу. Дамир, что у нас с уравнением Беллмана?
– Кросс-энтропийный не сработал, Владимир Сергеевич. Но не беда! – Диакритин, ведущий специалист по динамическим системам, пребывал в бодром расположении духа – Поменял на Марковский. Посмотрим!
– Ладно, двигаемся. Что дальше… С карбидом кремния швах, нужно заменить на нитрид галлия. Сделано?
– Да – Гельвин был лаконичен; не разбрасывался словами научили в адъюнктуре Академии.
– Молодец, товарищ капитан! Пока неплохо. Ещё чего… А, систему охлаждения не приделали.
– Уже приделали, Владимир Сергеевич. Вчера закончил.
– Изембард, во! – Шукин поднял палец вверх – Как по-литовски «спасибо»?
– Хе, без понятия! У меня только бабушка разговаривала. Как «процессор» знаю – процессориус.
– Процессориус нам и нужен. Кстати, по железу: Коля, стенд готов?
Заславский показал на лежащий на лабораторном столе объект, размером с небольшую радиолу.
– Там схема новая? – директор взглянул на объект – Да ладно! Это как понимать?
– Это… – Заславский замялся, – я входы-выходы посчитал, лампочки там, кнопки… И как-то само сложилось. А корпус жена в мастерской изготовила, она у меня художник…
– А чего – хорошо! И по проекту бьётся. Потом сыну отнесешь. Сколько ему, кстати?
– Год…
Если не справимся, как раз к выпуску из института выйдешь, — мрачно подумал Шукин, но вслух не сказал.
– Слушайте, ну вроде всё тьфу-тьфу… Стоп, точно. Стандартное отклонение мнимой модели кто-то сделал?
Фейгин застенчиво поднял руку.
Шукин улыбнулся:
– Вот теперь точно всё. Запускаемся! Проба №74: «Наваль вор»
Заславский клацнул клавиатуру и на экране пошла загрузка. Пятьдесят процентов… Семьдесят … Никто в зале не шевелился. Восемьдесят… Девяносто… ПШШ.
От прибора потянулась струйка дыма.
– Вырубай – сказал Шукин безэмоционально. Потом обратился к команде – Парни, всё нормально. Каждая неудача… каждая неудача… приближает нас к успеху, да. Ладно, работаем, я пойду перекурю.
В дверях Заславский окликнул его.
– Владимир Сергеевич… Эти люди ко всем подходили. Даже к Фёдору Лореоновичу.
– К Лореонычу? Консервы-то принесли? — попытался пошутить Шукин, но Заславский даже не улыбнулся.
– А он… В общем, он сказал, что знает решение. И я подумал…
– Коля, ну ты ж не маленький. Хочешь дурацких баек – найди в другом месте: рассказы почитай, что ли. Наука без эксперимента – пшик!
Закрывая дверь, директор увидел, что Заславский снова плачет.
Шукин шел по коридору ЦНИИ и сам не заметил, как поднялся на крышу здания. Эх, красиво всё-таки. Последние дни осени, а земля уже в снегу. Кажется, будто крутится… Как пластинка. Как пластинка…
Директор резко тряхнул головой и отошёл от края. Не пойдёт, Ладим Сергеич! Ишь ты, судить нас вздумали! Судилка не доросла!
Спустившись, Шукин зашел в магазин при институте.
– Владимир, здравствуйте! Как обычно, без фильтра?
– Да. И консервы
Продавщица протянула железную банку и подмигнула:
– Привет товарищу Жаурмяну!
⛝ ⛝ ⛝
Судья летел вниз. Земля приближалась тихо и неспешно, вращалась точно патефонная пластинка в проигрывателе. Порывы северного ветра, резкие и холодные, проносились мимо, злобно свистя в уши: «мудак ты… мудак ты…»
Внезапно всё прекратилось: и полёт, и вращение, и голос. Судья открыл глаза: над ним было дощатое дно второго уровня нар. «Не сбылось. С новым счастьем, Шукин!». Мужчина слез со шконки, привычным движением сунул ноги в валенки и поковылял к стене барака, не дожидаясь включения репродуктора. Смысл ждать, если зелёная лампочка зажглась?
УТ-РО-КРА-СИТ-НЕЖ-НЫМ-ЦВЕ-ТОМ! – фальшиво пропел включившийся репродуктор – Товарищи трудящиеся Отряда номер два! Команда подъем! В одну шеренгу – становись!
С нар стали спускаться заспанные люди в ватниках. Начинался новый рабочий день.
– Здра-асьте, товарищ Шукин! Отряд к постройке коммунизьма готов! А что есть коммунизьм? Ежели по Ильичу, коммунизьм есть советская власть плюс электрификация всей страны. Электрификацию наладили, — Беглетов тыкнул пальцем на лампочку, — власть трудящихся устроили, — он обвел рукой шеренгу зеков, — значит, что? Построен коммунизьм-то! Так и айда по хатам, верно я говорю?
– Помолчи, без тебя голова болит, — Гельвин по-солдатски развернулся и встал в строй. Ать-два.
Шукин вышел из шеренги, быстро сделал перекличку и обратился к отряду с речью.
– Товарищи труженики второго отряда! Вижу с какой самоотверженностью выполняете вы поставленную Родиной задачу! В холоде, в ночи трудитесь вы так, что самих себя не помните! А кому это нужно? А это Родине нужно, товарищам нашим нужно! Великий Ленин сказал: нет больше любви, как если кто положит душу свою за товарища своя! За работу!
– Shudas, скорро вы там?! Бы’стренко, бы’стренко! – недовольный Тукеускас высунулся в проём.
Литовец замешивал раствор на крыше, но тот получался хрупким – не хватало песка. Мешок, который только-только дотащили Фейгин с Беглетовым, уже кончился, нужно было бежать за новым: таким же каменным от мороза. Песчаная куча находилась у здания: стужа превратила её в глыбу, которую Гельвин с Ашикмитиным неистово колотили ломами.
– Молодые люди, уважьте! – Жаурмян, шаркая, поднимался по лестнице, – Скажите, где я нахожуся?
– Дедуля, как Вы позабыли? Неужели не разглядели лунный пейзаж? Мы красные селениты – первые поселенцы на земном спутнике!
Жаурмян блаженно улыбнулся и продолжил путь.
– всё повторилось… – пробормотал Фейгин, вытирая выступившую испарину.
– Конечно, повторилось! Я этому лабусу сразу сказал: пропорция два к одному, ферштейн? А он что?
– я не об этом… понимаете… мне кажется, что всё это уже было. и построение, и мешки, даже разговоры наши. просто чуть другие. мы… не на стройке.
– Ребе, Жаурмян на Вас плохо действует! И где ж я нахожуся? В загробном мире? По-вашему, мы, эцсамое, представились?
– преставились…
– Тем более. Ребе, дышите глубоко. Ежели это ад, а мы покойнички – где сковородки, смолы, где, наконец, черти? Хотя чёрт у нас есть один, бригадир любимый. Но как-то мало, не находите? Нет, мне на пересылке кент рассказывал, мол, книгу смешную читал от… ну того, кто Пушкина убил. Так там хохма – внизу не пламя, а лёд! Но это, говорит, только для сук конченых. Мы-то с вами не из этой когорты, а?
– когда?
– Что когда?
– «на пересылке кент рассказывал». когда рассказывал? не подумайте, я не спятил. просто… я не помню, когда я попал сюда. кажется, я всегда был здесь… Вы давно в отряде?
– Ух ё, – Беглетов попытался улыбнуться своей щербатой улыбкой, но вышло неестественно, – ребе, Вы меня пугаете! Давно ли я здесь? Уж не первые валенки сносил. Значится, пересылка была… была… – он задумался. Улыбка медленно сползла с лица – Я не помню.
– Зравжелаю, тащ генерал! – Беглетов с еле поспевающим за ним Фейгиным подлетели к Гельвину. Тот даже не удостоил их взглядом, продолжая методично разбивать замерзший песок ломом.
– Служивый, — Беглетов проигнорировал холодное приветствие, — у нас с ребе вопрос возник. Ты ведь из штрафных, да?
Гельвин поставил лом на землю.
– Из штрафных.
– О, заговорил, тащ унтер-офицер! Скажи, солдатик, служил-то ты где? И вот еще, как давно ты здесь?
Какое-то время Гельвин молчал, оперевшись на лом.
– Я не знаю.
– Что не знаешь? - Ашикмитин, заинтересованный беседой, подошел к товарищам – Про что речь?
– Товарищ Шукин! – запыхавшийся Заславский подбежал к бригадиру, – товарищ Шукин, там Тукеускас с раствором накосячил! Тощий цемент, крошится! Пойдёмте на крышу, сами увидите.
— Сбой – сказал Судья, зачем-то разминая шею
⛝ ⛝ ⛝ ⛝
– Ну что, ублюдок! Наваль вор? Сдача к концу декабря? За всё, сука, ответишь!
Двое людей в строгих чёрных костюмах вели по коридору мужчину с заломленными за спину руками. Мужчина постанывал от боли: задержание было жёстким. Через пару шагов стоны усилились – терпеть стало более невозможно. Людям в костюмах это не понравилось: один из них остановился и отпустил заломленную руку, замахнувшись для удара. На это и был расчет – боднув второго конвоира, мужчина освободился и в два прыжка вбежал в лестничный пролёт.
– Стой! За ним, уйдёт же!…
В это раннее утро Шукин не спал. За окном было темно: лишь мерцание гирлянд и свет фонарей. В углу комнаты шуршал проигрыватель, медленно и плавно вращая виниловую пластинку: Альфред Гарриевич исполнял «Фауста». Как же хорошо. Вот бы еще прожить это утро, а потом еще, снова и снова… Шукин глянул на часы – пора. В «Путешествии» осталась пара страничек – жаль, не дочитал. Может потом. Он закрыл томик, поставил книгу в отведенное для неё место в книжном шкафу. Вот так. Между Солженицыным, Эллисоном и Лемом навеки поселился Фердинанд
Селин. Шнитке
закончил – приёмник зашипел треском винила. Пора. Шукин оделся, закрыл квартиру и вышел на тёмную, подмигивающую гирляндами улицу. Путешествие на край ночи началось.
Он зашагал по спящему городу, кутаясь в продувающую куртку, и попытался собраться с мыслями. До дедлайна оставались сутки, но люди борова уже приступили к работе, видимо, стараясь успеть до праздников. Вчера забрали Заславского. Шукину позвонила жена Коли – в трубке был только женский плач и детские крики. Гельвин, Крольев… Всех забрали. Остался один Шукин.
А теперь их бросить, бежать. Коммунист коммунисту товарищ волк, так ведь? Нет, не так.
Опечатанная дверь ЦНИИ вскрылась почти мгновенно. Забежав в экспериментальный зал, директор поднялся на нужный этаж: туда, где в самом конце коридора находился кабинет Жаурмяна.
Без своего владельца кабинет казался вымершим. Сейчас это было неважно: то, зачем пришел Шукин, стояло в конце комнаты. Но прежде следовало подготовиться: директор поднял трубку телефона, лежащего на заваленном бумагами столе, и набрал выученный наизусть номер.
– Это Шукин. Я в ЦНИИ. Заказ готов, приезжайте
Теперь всё. Шукин сделал шаг вперед и почувствовал на спине пристальный взгляд.
Ровно месяц назад директор ЦНИИ ПЭПЭ Шукин стоял перед дверью академика Ф.Лореоновича Жаурмяна с банкой консервов в руках и колебался.
Пенсионера тяжело уволить. Особенно из госучреждения. Особенно из ЦНИИ. Так что после ссоры на симпозиуме, где он назвал труды академика антинаучным бредом, Шукин поступил по-другому: он фактически изолировал старика в собственном кабинете, отстранив от дел.
Шукин толкнул дверь.
Кабинет Жаурмяна походил на склад или даже на свалку – приличных размеров комната была до потолка завалена какими-то механизмами, чертежами, пожелтевшими от времени документами… Некоторое время Шукин стоял и барабанил пальцами по консервам, оглядывая захламленное помещение. Где?… Наконец, он заметил старика: тот сидел за дальним столом и копался в каком-то приборе.
Директор подошел ближе. На столе Жаурмяна стоял миниатюрный ткацкий станок: бегающий кареточный механизм выводил из шелка слово «КОММУНИЗМ». Таких аппаратов Шукин раньше не встречал.
– Впечатляет
– Дерьмо это. Халтура. Нить толстая, ломкая… Не годится. Лучше сюда глянь
Справа от станка была собрана странная конструкция. На расстоянии сорока сантиметров в стол были вертикально вмонтированы два штыря, будто для миниатюрной сетки пинг-понга. Между штырями висела паутина, по которой ползал крупный паук. Из паучьей головы торчал электрод: провод был подключён к какой-то самодельной плате, а от неё через разъём к компьютеру.
Паук плёл паутину, но движения насекомого были странными, даже искусственными. Он то резко менял направление, то вообще разворачивался. Присмотревшись, Шукин понял, что паук сплетает тот же узор, что и станок: на паутине уже виднелось «КО». Нити действительно казались тоньше и изящнее станочных.
– Банановый паук, он же паук-шелкопряд, с внедренным в головной ганглий электродом. Подавая напряжение, мы создаем у шелкопряда ложные ощущения пойманной добычи в определенной части паутины. Такой вот муар.
– Муар?
– Ну да, муар. Иллюзия. Знаешь, артефакты на фотографиях, которых нет. Так и тут. Короче, шелкопряд перемещается к жертве по заданной траектории, оставляя за собой паутинную нить и сплетает нужный узор. И какой! А эти сетки… – Жаурмян тыкнул на станок – души в них нет.
Лореоныч повернулся:
– Но ты же не за этим, Володь.
На столе произошло оживление. Паука вдруг затрясло, он сбился с маршрута и скопировал уже сделанный участок, сплетя на паутине «КОКОКО». Жаурмян недовольно поморщился, что-то нажал на клавиатуре, и шелкопряд замер.
– Сбоит. Бывает, прототипам свойственно. Эксперименты нужны! Как ты мне там сказал на симпозиуме: «Наука без эксперимента – пшик!»
При слове «пшик» в дальнем углу комнаты послышался испуганный лай. Лореоныч хлопнул себя по лбу и сказал извиняющимся голосом:
– Бимка, прости! Это дядя Вова, он не обидит. Иди сюда, малыш, дядя Вова тебе покушать принёс.
– Бим, вот ты где, проныра! – Шукин нагнулся и начал гладить виляющую хвостом дворнягу – А у меня консервы есть, болгарские! «Тричане на кучета». Кушай!
Собака с урчанием ела деликатес; Шукин и Жаурмян стояли у окна и курили. Лореоныч кивнул на Бимку:
– Хороший пёс. Слово «пшик» не переносит, травма детства.
– Лореоныч, слушай… Там, на симпозиуме…
– Ладно, Володь, кто старое помянет. Сам виноват, обоснование ужал: в лимит по символам не вмещался. Давай по делу. Приходили ко мне эти ухари. Госзаказ завалили, говорят, аппарат не сделали. Про лагеря вякнули. Это мне-то! – Лореоныч усмехнулся и затянулся папиросой – Короче, есть идея.
Затянувшись еще раз, академик продолжил:
– Володь, ты ж понимаешь, что это нереально сделать на транзисторной логике? Заказ невыполнимый.
Шукин выпустил струйку дыма и кивнул.
– Вот и я про то. Другое нужно… Слышал что-нибудь про квантовые исчисления?
– Кубиты?
– Не совсем. Пятилетку назад, тебя еще здесь не было, делали мы НИР для Института мозга. Работа про другое была, не суть. Короче, по итогу удалось топологию микротрубочек мозга скопировать.
– Топологию… Подожди, ты про квантовое сознание? Лореоныч, завязывай со своими сказками.
– Ты дальше послушай. Я тогда результаты себе схоронил, на будущее. А недавно, помнишь, у нас технологию формирования углеродных трубок разработали. Понял?
Директор бросил окурок и протянул:
– Ну… Там трубки, здесь трубки. И?
– А вот! – старик приосанился и показал на аппарат у стены – Представляю вниманию разработку академика Жаурмяна!
Больше всего аппарат походил на холодильник или металлический шкаф. К металлическому корпусу были подведены шланги от каких-то баллонов, пучки проводов… На боковой панели Шукин заметил створку, будто окошко в уличном ларьке.
– Каково? Уже протестирован на кольцевых червях. Результаты поражают!
– Лореоныч, что…
– Да что ты непонятливый-то такой! Сюда, – академик дошел до прибора и хлопнул его по дверце, – загружаем биоматериал. Сюда, – он постучал по левой стенке, – устанавливаем плату. А отсюда, – Лореоныч тыкнул на створку, – выдается готовое изделие. Монтируется всё внутри.
– Что монтируется?
– Процессор центральный! ЦП никогда не видел что ли?
Шукин осмотрел странный аппарат. Он действительно напоминал шкаф – передняя дверца распахивалась, открывая приличных размеров камеру.
Академик сиял, как медный пятак:
– Сыроват, доводить дано. Но! Три года… нет, два! Два года – настроим, наладим!
Шукин усмехнулся:
– Лореоныч, они один хотят.
– Один год? Ну дают. Ну, если без выходных и в две смены…
– Один месяц.
Улыбка сползла с лица Жаурмяна. Он помолчал, потом достал сигарету, закурил.
– Нда… А ещё меня психом называют. Забудь про это, Володь. Тикать тебе надо. Мне на лагеря плевать, я еще за кибернетику своё отсидел. А парни… У нас коммунизм же. Человек человеку товарищ волк. Впрочем, ты сам себе судья – поступай, как знаешь. А эта рухлядь, – он стукнул кулаком по корпусу прибора, – всё равно ни на чём сложнее червей не испытывалась.
– А чего Бимку не скопируешь? – Шукин погладил облизывающего пустую банку пса.
– Того! Собаку гробить не дам!
– Гробить?
Старик курил и смотрел куда-то в окно.
– Володь, ты бы лучше чемоданы собирал. Да, гробить – биоматериал уничтожается. Формирование идёт путём осаждения реагента, тропного к тау-белку микротрубок. На них он осаждается, остальное сжигает нахрен. В камере газ под давлением: заходишь и… ПШИК!
Бимка оторвался от банки, встрепенулся и гавкнул.
– Сейчас ты нам всё расскажешь, фраер краснопёрый. Говори, сука!
Весь отряд был на крыше. Над краем свисало тело бригадира – Беглетов держал его за ворот ватника, не давая упасть. Судья не сопротивлялся: голова была безвольно повёрнута, руки распахнуты.
– Говори, гад, что вы нам распыляете! Думаешь мы не просекли, что у всех память отшибло? И только булькни, что мы тут сбрендили скопом. С ума поодиночке сходят, это тебе, падла, не грипп.
Щербатый тряхнул Шукина, но тот только мотнул головой, как тряпичная кукла.
– Слушайте, – вмешался Диакритин, – может нам вкололи что? Тогда, в бараке.
– Нее, bybienė какая-то. Мы бы проснулис, хот один, но проснулис. С вышек нас облучайут.
– Точно, – закивал Заславский, – или в еду что подмешивают!
Весь отряд повернулся и вытаращился на юношу.
– Что не так-то? Они ж могут… Стойте! Мы ничего здесь не ели! Никогда!
Беглетов подтянул обмякшего бригадира на себя и свободной рукой съездил ему по лицу: из носа брызнула юшка.
– Ну всё, гад, щас в последний полёт отправишься. Что здесь происходит, говори, сука!
– подождите! – речь давалась Вышиванскому с трудом, его трясло, – дайте я. товарищ Шукин… кто мы?
Судья повернул голову и посмотрел на Фейгина. Из расквашенного носа фонтаном текла кровь, заливая лицо.
— Вы муар – Шукин сплюнул и, вытянув руку, схватил Беглетова за ладонь, державшую ворот ватника, – Пусть… пусть этот полёт будет последним, – прохрипел он, разжимая ладонь щербатого.
Отряд остался стоять на крыше, безмолвный и обездвиженный. Первым очнулся Заславский:
– Смотрите, тетрадь Судьи!
Юноша поднял смятую книжку и стал листать. Лицо его вытянулось:
– Какая-то чушь… План спецподселения… Справа номера, а снизу… мы? Ашихмитин, Беглетов, Вышиванский…
– смотрите! – трясущийся Фейгин показывал на прожектора. Фонари горели алым.
УТ-РО-КРА-СИТ-НЕЖ-НЫМ-ЦВЕ-ТОМ! Товарищи трудящиеся Отряда номер два! Команда подъем!
⛝ ⛝ ⛝ ⛝ ⛝
– Товарищ Шукин, Вы аресто… Что за…
Двое людей в чёрных костюмах растерянно осматривали пустой кабинет Жаурмяна.
Один из мужчин почесал затылок и снова повторил:
– Что за… Звонок точно отсюда шел?
– Точно. Да какой звонок, ты ж ведь сам слышал, когда мы по коридору бежали! «Бимка, Бимка, не смотри!», а потом звук такой шипящий, будто от освежителя. Мы с тобой что, оба с ума сошли?
– С ума поодиночке сходят, вместе только гриппом болеют, – раздраженно ответил напарник, а потом хлопнул себя по лбу, – ну конечно! Сбежал он, сучёныш. Позвонил нам, отвлёк, а сам – хоп! – на попутках в другую сторону, к границе.
– А голос? – с сомнением спросил человек в костюме.
– Голос… Это ж учёные-мочёные – какой-нибудь датчик движения присобачил и с репродуктором замкнул. Говорил я, надо с директора начинать! Но неет, ты ж педант: «по алфавиту будем задерживать!» Вот что теперь делать?
– Ладно, давай хоть объект найдём. Сказали он тут. Слушай, а как выглядит-то?
– Чтоб я знал. Говорят, процессор какой-то центральный. ЦП. Видел ЦП когда-нибудь?
Напарник мотнул головой и стал руками шарить по столу. Махнув рукавом, он задел висевшую паутину.
– Ай, зараза! Ну, бардачники, пауков развели. Не удивлюсь, если тут и соба… Да ладно!
Из-под стола вылез виляющий хвостом пёс. Один из мужчин нагнулся и потрепал пса за загривок.
– Хороший мальчик! Откуда ты здесь? Как тебя зовут, малыш? Небось как-то по-научному.
– Галлилео Галлилей! – прыснул второй, явно довольный вспомненным именем, – слушай, как там их проект назывался? Наваль вор, да? Во, смотри, – он подошел к странному шкафу, стоящему в конце комнаты. Предмет, привлекший внимание человека в костюме, лежал рядом.
Внешне предмет напоминал переносную радиолу с телевизионным экраном, под которым располагалась лампочка и несколько непонятных кнопок. На корпусе краской было выведено: Naval War.
Красный телефон зазвонил так внезапно, что оба мужчины вздрогнули. Чуть помедлив, один из них поднял трубку.
– У аппарата.
В трубке ответили. Мужчина вдруг вытянулся по швам так сильно, будто сел на швабру.
– Так точно! В ЦНИИ ПЭПЭ. Нашли. Никак нет, сбежал! Остальные у нас. Но… Есть отпустить. Так точно! – брови человека поднялись – Ох!… Есть задержать, есть! Так точно!
Бросив трубку, он крикнул напарнику:
– Быстрее! Уходит, гад! —прихватив прибор, напарники пулей выбежали из кабинета.
⛝ ⛝ ⛝ ⛝ ⛝
Федор Лореонович Жаурмян, вымытый и выбритый, стоял в обитом дубом кабинете. В руках академика был прибор, напоминающий радиолу с экраном. Бимка, тоже вымытый и причёсанный, спал рядом.
Перед Жаурмяном стоял высокий, худой человек в строгом костюме и улыбался.
– Фёдор Лореонович, здравствуйте! — тощий протянул руку и преспредставился — Акакий Акакиевич!
– А как…
– Да-да, как в Шинели! Люблю людей, распознающих отсылки, хо-хо!
– Но… Матвей Матвеевич…
– Нет больше Матвей Матвеевича! — проворковал тощий, не переставая улыбаться — видите ли в чём дело…
Боднув второго конвоира, мужчина освободился и в два прыжка вбежал в лестничный пролёт.
– Стой! За ним, уйдёт же!…
– Не уйдёт. Видал, какая туша? Этот толстомясый долго не побегает.
Двое людей в костюмах не особо спеша поднялись по лестничному пролёту. Матвей Матвеевич, раскрасневшийся и потный, стоял на краю крыши и затравленно озирался. Парочка стала медленно подходить к нему с двух сторон:
– Ну что, Матвей Матвеевич, добегался? Давно хрюкало своё в чужое корыто сунул? Ты ж погляди на него: месяц на разработку нового аппарата! А чего не день? Ребят сгноить захотел — ай-яй-яй, нехороший поросёнок, Матвей Матвеевич! Ну и как, сладко с чужих рук жрать?
Министр взглянул направо, потом налево: пути к отходу были перекрыты. Злость и отчаяние, переполнявшие дородное тело, наконец вырвались наружу:
– Сладко! Хоть пожить, как человеку дали, а не как тут, за восемнадцать тысяч жопу рвать! Коммунисты херовы — сами в говне по уши и других тащите! Мудаки!
Люди в костюмах подошли еще ближе. Министр, наконец, увидел свободный путь к отступлению и взвизгнув, сиганул с крыши. Земля приблизилась быстро и резко.
– Не понял… — пробормотал Лореоныч.
— Да чего тут понимать. Есть у американцев такая штука, «it just works» называется. Если что-то получилось, обязательно еще раз попробуют. Вышло нас на гонку вооружений развести, потом на «Звездные войны» при Рейгане. Уйму денег слили, кучу народу сгубили! А у них и программы такой не было. Вот и сейчас подложили свинью (хо-хо!) с «Морской войной» этой. Всё просто: завербовали министра, чтобы дал невыполнимое задание и провалившихся разработчиков посадил. Подрыв обороноспособности за тридцать сребреников – во люди работают, хо-хо!
— Но мы выполнили…
— Слышал! Вот и вызвал Вас, хо-хо! Покажите!
Жаурмян повернул тумблер на приборе. Зажглась зелёная лампочка и из динамика донеслись первые пять нот «Москвы Майской». На экране появилось поле десять на десять кубиков.
— Что это, морской бой? Детская игра? — Акакий Акакиевич улыбался, но в глазах читалось недоумение.
— Нет! То есть да, но это лишь пример, так сказать, лабораторный стенд. Суть в процессоре, который…
— А почему «В» на «Ф» меняется постоянно? – Акакий показал на нижний ряд букв – «И» на «Т» тоже вон.
— Детские болезни! Прототипам свойственно. Неважно! Вот где смысл: вместо классических полупроводников используется новая, прорывная технология! Физика процесса настолько нетривиальна, что описать её кратко будет профанацией. Важен результат: представьте, вместо грубого интерпретатора кодов, в аппарате будто сидит какой-то гомункул, разумное создание! Представляете? – возбужденный Лореоныч стал трясти Акакия за лацкан пиджака; тот, не переставая улыбаться, мягко отстранился – Процессор сам принимает решения, контролирует себя. И исполнитель, и судья в одном лице!
Глаза академика горели. Он почти кричал:
– Давайте покажу на примере! По правилам необходимо выбрать случайное число с буквой – вот, К6! Мы просто дали задание – остальное процессор сделал сам! Или, например, сделаем ход…
Лореоныч нажал на кнопку. Неожиданно, индикатор на корпусе зажегся красным и аппарат перестал реагировать. Старик почесал подбородок и, стараясь скрыть смущенность, затараторил:
– Сбой. Бывает, детские болезни – перезагружу и пройдёт. Это всё детали: тут база, база новая!
Лореоныч вытащил и вставил батарейку. Динамик пропищал «Москву майскую» и аппарат снова ушел в аварию. Жаурмян засуетился – Сейчас, подождите!
– Не нужно, и так понятно! – с мягкой улыбкой сказал Акакий – Это… мм, перспективная разработка! Давайте сюда. Представлю всем – он поднял палец вверх – самым заинтересованным лицам, хо-хо! А Вам хочу сказать: Вы, Фёдор Лореонович, умница! Родина Вам признательна! Желаю самого хорошего, с наступающим! Да, все обвинения с сотрудников ЦНИИ сняты, конечно. – Он умиленно взглянул на пса, – Ой, уснул! Хо-хо, сон собаки! Даже жаль будить
Проводив светящегося от радости старика к двери, Акакий с улыбкой покачал головой и поднял трубку телефона:
– Товарищ генерал? Наримаша, здравствуй, дорогой! Что? Не поверишь, потом расскажу! Не, дела на всех закрыли. Хотя стой, не на всех. Шукин, директор ихний, сбежал. Милейшего дедушку подставил, Божьего человека. Мы? Границы прочёсываем, что. А таким идейным казался, строитель коммунизма просто. Что? Хо-хо, нет! Детская игрушка, причём сломанная. Кстати, о детях. Наримаш, я по делу – на южной даче ёлку делаем для наших. Дед мороз, конкурсы всякие. Приводи Пуговку!
Внутри просторного деревянного здания, огороженного от любопытных глаз высоченным забором, царила суета. Человек военной выправки, в красном костюме и приклеенной бородой, пытался считать детей, которые носились по залу, оставляя следы на виниловом ламинате. Один… Два…
– Все ли? Нет Ки…
Кирюша, пухлый розовощекий малыш, вышел из-за ёлки. Теперь точно все. Откашлявшись, человек забасил:
– Дети, идите-ка сюда! Объявляю последний конкурс! Кто лучше всех расскажет дедушке стишок, получит подарок! – Мужчина порылся в лежащем мешке и достал игрушку, напоминающую радиолу с экраном.
Малыши лопотали, путались, но очень старались. Победил Кирюша. То ли потому, что стих и правда был лучшим, то ли потому, что он был розовощеким пухляшом, до сих пор не получившим своего подарка.
– Кирюша, молодец! Держи! – дедушка вложил в крохотные ручки радиолу.
– Нет!
В углу зала, скрестив ручки на груди, стояла маленькая девочка с белым бантом на голове. Вокруг была разбросана гора подарков: куклы, книжки… Девочка пнула ножкой подкатившийся мячик и закусила губу.
– Пуговка, ты выиграла столько конкурсов! Пусть Кирюша выиграет, ладно?
– Нет! – Пуговка стала прыгать на месте, растирая подступившие слёзы – Я всегда выигрываю, всегда! Будет, как я сказала! Я главная! Я судья!
Не прекращая плакать, она побежала к пухляшу и вцепилась в радиолу. Девочка дернула подарок на себя, но, поскользнувшись на полу, упала, запустив игрушку в воздух по дуге.
Радиола летела медленно и плавно, кружась в своём последнем полёте. «Ну, с новым счастьем!» – где-то далеко с облегчением выдохнул мужчина в телогрейке и зажмурился.
⛝⛝⛝⛝⛝Конец
– Пуговка, как не стыдно!
Мужчина в красном пальто отвёл зарёванную девочку в угол и поспешил к другим детям. Пуговка осталась одна. Перестав плакать, она что-то увлеченно чирикала в вытащенной из кучи подарков зеленой тетрадочке.