Видит
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
Как только щёлкает дверной замок, Лена бежит в коридор.
- Папа, папа! Смотри, что у меня есть
- Детка, не прыгай так. Ну, дай отцу разуться. Да убери от меня эту штуку!
Лена замирает, ручки сжимают альбомный лист.
- Но па-ап, - наконец решается она. - Это мой день! У меня есть мой день.
- Бабушка тебя покормила?
- Пап, смотри, вот тут посмотри! Ну пожалуйста! Ну на меня-я-я, па-ап!
Но отец как раз вешает куртку. Обернувшись на вопли, он промахивается мимо крючка. Куртка обрушивается на пол, где как раз натоптано, и тянет за собой с соседнего крючка шляпу.
- А ёпт... Лена. Ну что такое. Не крутись перед конями. Я помою руки. Что бабушка приготовила, рассказывай.
- Папа, мой день, - Лена разворачивает альбомный лист рисунком вперёд.
Отец смотрит в сторону рисунка.
- Ну и что это такое?
- Вот эта полоска розовая - это я мультик смотрела. Вот эта зеленая - это я гуляла, а вот жёлтая - это, папа, когда я тебя жда-а-ла...
На альбомном листе слева направо - линии, линии, с неравными белыми промежутками между цветами, шаткие вертикали оранжевого и травяного, и всех остальных фломастеров из набора в десять цветов. Чёрного только нет.
Отец смотрит в сторону Лены:
- Ну и что это? Испортила хороший чистый листик.
Лена плюхается на пол и на коленках уползает в свою комнату. Лист мнётся, когда она волочит его за собой.
Фломастеры раскиданы по столику, а чёрный вообще укатился. Лена ложится на живот, хватает его и открывает колпачок. Чтобы нарисовать то, что она только что заметила, нужен именно этот.
Она замечает ещё много-много раз. Возвращается домой после работы и начинает говорить с ней.
- Ну что, доча, как настроение? - спрашивает он и смотрит в сторону Лены.
- Пап! Во дворе ирисы проснулись, им ещё холодно, но они такие бодрые...
- Я спросил тебя, - говорит он ровно, - как настроение. Ты издеваешься надо мной, да?
- Пап! Посмотри на меня, я же улыбаюсь. Разве ты не видишь моё настроение?
- Несносный ребёнок, - отец даже не повышает голоса. Пожимает плечами и уходит в свой кабинет, работать дальше.
- Мне страшно, - шепчет она, когда остаётся в комнате одна. У них почти по всему дому обои монотонные. В гостиной, в кабинете у папы, даже в комнате Лены. Как будто дом собрались упаковать на зиму и закинуть в подвал, к ненужным вещам.
Но не у бабушки.
- Мне страшно, - признаётся Лена бабушке, когда та впускает её в свою комнату. У бабушки на обоях - потоки цветов и завитушек, похожих на листья, а если скосить глаза, то они как мордочки животных или пляшущие человечки. Носатые дверные ручки скрипят - здороваются.
- Ба, он на меня так смотрит...
- Леночка, золотце, вылези из-под стула, - отвечает бабушка. - Давай смотреть наш фолиант.
Лена вскарабкивается на диван и добрый час они вместе разглядывают страницы аукционного каталога живописи. Таких больших книг Лена не видела раньше и не увидит ещё многие годы. Корочка книги щёлкает, если перевернуть несколько страниц за раз, от глянца пахнет чем-то трескучим и настороженным, а некоторые картины секретные, ведь бабушка ахает и закрывает внучке глаза ладонью, если такая попадается. Никто не знает, сколько всего там картин, и сколько ни листай - всё равно от чего-нибудь удивишься.
В своей комнате, она снова раскрывает альбом. Вот золото её волос вытекает из фломастера на лист, вот с прядями сплетаются ветви, зеленоватые, как вены на старческих руках.
"Руки бабушки гладят Лену по голове". Фломастер поскрипывает, так сильно Лена жмёт его в кулаке, когда пишет на обороте листа название своей картины. Ой, в какую сторону крючок “У”? Длинные слова, сложные. Но нужны вот тут, ярко, чтобы их видно было всем.
***
- Папа, папа!
Серые обои расцвели золотом: окна поздравляют Лену, дарят ей букеты солнечных зайчиков.
- Папа, - задыхаясь, она вбегает в его кабинет, - смотри! Первое место! Первое по городу!
Отец разворачивается на стуле, но смотрит куда-то вбок. У него вид человека, сбитого с толку эхом.
- Что? Кто?
- Пап, я здесь! Конкурс рисунка, пап, они меня заметили, они смотрели весь мой альбом, представляешь?
Он наконец поворачивает голову в сторону её криков.
- О чём сыр-бор?
- Пап, смотри, сертификат...
Он пожимает плечами.
- Ну... Школьного уровня конкурс. Чему тут радоваться? Эта бумажка по сути бесполезна. Кому ты её будешь показывать, когда придёт время поступать в экономический? Комиссии?
И меркнет свет. Осыпаются букеты солнца. Лена трёт глазёнки кулаками, но бесполезно...
Всё вокруг посерело и расплылось.
- Бабушка...
Лена толкает тяжёлую дверь. На цыпочках подходит к кровати.
- Бабушка, всё серое, - хнычет она. - Что со мной не так?
- Лена, послушай, что я тебе скажу. Ты не виновата. Ты хорошая, красивая девочка. У тебя талант. Однажды ты будешь вот там, - длинный ноготь бабушки указывает на полку, где их живописный фолиант стоит впереди и поперёк остальных книг.
- Почему он не видит, ба?
- У твоего папы такая... Болезнь зрения. Он на самом деле очень, очень несчастный человек, только этого он тоже не видит, - шепчет бабушка. Качает головой, а на обоях пионы склоняются друг к другу. - Молись за папу, внученька, вот так я тебе скажу. Что тут ещё можно поделать? Леночка, молись за папу и сейчас, и как не станет меня...
- Ба! Не говори так!
Но, выходя из комнаты, Лена вспоминает, как померкли оттенки после разговора с отцом.
- Ба, эта болезнь... Заразная?
Бабушка пожёвывает губу, не сразу отвечает:
- Я не знаю, золотце.
“Господь открывает очи слепым. Господь возносит согбенных”, - повторяет Лена перед сном. В тот вечер повторяет, и потом, и когда бабушки не стало - тоже повторяла.
А потом Лена поступила в художественное училище.
- Пап, я хочу сказать.
Кабинет такой же, как и всегда. Его и правда упаковали, забыли на чердаке времени. Но если так, значит, упаковали и её папу?
- Пап, прости, я...
- Беременна? - с опаской уточняет отец, не оборачиваясь от рабочего стола с тремя ярко горящими мониторами.
- Ха... Да нет же! Я подала документы в художку. Поступила, и...
- Лена!
Он оборачивается. На его лице ужас.
- Но как же твои оценки по математике? Как же экономический? Ради своего юношеского нелепого увлечения, ты...
Его взгляд шарит по лицу Лены
- Пап... Ты меня видишь?
- Я смотрю на тебя.
- Ты меня видишь?! - кричит Лена. - Пап, мне шестнадцать. Я уезжаю, я прямо сейчас уезжаю в город, я буду заниматься живописью, я всю жизнь занимаюсь живописью, а не математикой! Я... Прости. Я может быть поступлю на экономику после училища. Пап, прости меня, пожалуйста. Ну не смотри так. Я буду приезжать каждые выходные. Всё наладится, пап...
С переездом в общежитие жизнь наполнили совершенно новые сцены. Белые ночи сквозь кухонное окно, увитое дымом и тающими обрывками фраз - как туман над рекой, чьи волны катятся из темно-синего полуночного небытия, упершегося лбом в ладони. Но впереди у реки только молочный, кипящий рассвет и пирамиды надежд.
- Когда мы беседуем, разливается Нил, - объясняла она свою картину на просмотре.
Дробные дни подработок - их часы разметаны порванными бусами, хрустят под каблуками, когда она бежит с курьерской сумкой. Эти часы можно изобразить только мелкими кистями, длиннохвостыми, как синички, и с куда более короткой жизнью. Опять новые покупать! Она выменивала время жизни на эти кисти, на прочие художничьи припасы, чтобы на картине рассказать, как выменивала ради...о ужас, о спираль!
Она создала портрет самого старенького преподавателя, на что понадобилась уйма времени и единственный карандаш, заточенный в иглу, омытый лазурной акварелью - очень точные линии нужны, чтобы изобразить звёздчатый многогранник. Зато портрет лучшей подруги потребовал фактурных паст и целого веера мастихинов - задорная запятая на холсте стала не просто круглой, а выпуклой. "Рвусь за рамки", - хихикала подруга, очень довольная, а затем эту подругу точно так же охарактеризовали экзаменаторы, выводя в зачётку высший балл. Вот какие картины бывали у Лены - достоверные. Иногда, как в случае с подругой и ее экзаменом, портретное сходство оказывалось не с моментом нынешним, а с его будущим исходом.
"Как вижу, так и пишу", - разводила руками Лена. Мол, если и захочу - ничего с собой не поделаю, сама себе глаза не выну. Она из-за этого даже с молодым человеком разбежалась, едва познакомившись:
- Так никто не делает, - он любил повторять, а вот картины Лены не любил.
- А чего они не делают? Я же им не запрещаю, - оправдывалась Лена. - Пусть смотрят так же, как я, и тоже увидят.
- Ты, - сказал ей наконец парень, - ходячий упрек. Так над картинами работать нельзя, как ты работаешь, потому что как так получается - все остальные где-то что-то недорабатывают? Недосматривают?
- Ещё скажи - недоживают, - надулась Лена и больше с ним не гуляла.
Ну как можно сказать, что остальные недорабатывают? Вон Даша со своими узорами, и в каждой завитушке множество крошечных зверьков бежит по своим делам. Ну занижают ей балл за самоповторы, но разве не чудесно, что человек может повторять и повторять, не выгорая, любимое дело? Или Герасим со своими обмотками поверх холста, непрогрунтованными шнурами и тряпьём. Некоторые говорят: грязно, но никак не грязнее сырой земли, из которой рвётся жизнь. Или Тимоха. У Тимохи на просмотре спросили:
- Этот ваш гиперреалистичный пакет - социальный комментарий на экологическую проблему или же некий оммаж к Уорхолу?
- Мне просто нравится, как он блестит, мне прозрачное нравится рисовать, так вот белилами брякнуть типа, - беззастенчиво признался тогда Тимоха. В чём он был неправ? Выписанный на холстине три на два метра, тот целлофановый пакет блистал, он смотрелся как мешочек солнца. Это не преступление против искусства, если тебе было весело.
Есть, конечно, Динка с серыми натюрмортами, никто не понимает, зачем она в художественном, если просто из раза в раз переносит композицию на холст без какой-либо игры светотени. Однако Динка говорит вещи типа: "Люди отличаются тем, на какую сторону гнутся". Ей надо перевестись на скульптурное отделение, только и всего.
...у всей группы отличное зрение, у каждого по-своему. А Мишка, хоть и очень милый парень - просто дурак. Ведь по-особому он из всех прочих выделил именно её видение... Из-за него познакомился с Леной. А потом - что с ним случилось? Не дотянул до любви, застрял в зависти? Нет, эту картину она писать не станет, ну её...
...От такого образа в глазах слишком часто соленая резь...
А новая картина нужна позарез, потому что Лену отправляют на конкурс. Сразу после месяца зимних каникул.
Только под конец каникул она признаётся отцу.
- Пап, - говорит Лена. - Насчёт конкурса... Там победителей принимают в университет искусств без экзаменов.
- Вот как?
- Это как билет в новый мир, пап... Там просторно.
- Большое здание?
- Да нет, не в том смысле... Можно выбирать себе любой курс, записываться к любым преподавателям... И там просторно, да, там стеклянные потолки для сильного света, пятиметровый в высоту зал выставочный, вот если у тебя, к примеру, холст два на пять... Ох, пап!
- Но где это?
- Неважно! Там есть всё!
- Лена! Где это?
Она не признаётся. Но в последний день каникул всё-таки показывает ему.
- Пап, я написала конкурсную работу. Знаешь, что там? Никогда не угадаешь. Папа, я изобразила тебя!
- Что... Чем ты мне в лицо тычешь? Дочь, я не в настроении для твоих игр.
- Папа, это ты, смотри! Я долго думала и всё-таки поняла, какой ты у меня хороший. Вот тут как бы ручей среди скал - он твоя воля. Скалы превращаются в многогранники, в пифагоровы фигуры - это твой ум, которым ты всё на свете способен привести в порядок...
- По-твоему,я похож на квадрат с цветными пятнами?
- Цветными...пятнами?
Лена отставляет холст в сторону.
- Знаешь, наверное я действительно недостаточно труда вложила в картину. Девяносто процентов сил мне понадобилось, чтобы увидеть...тебя таким. Малевать-то не сложно. Работа в другом... Пап, ты всё ещё обижаешься? Что я хочу... Что мне необходимо уехать?
- Художественный университет. Нет, Лена, не такое будущее я для тебя видел. То, что ты бросаешь меня и все надежды, которые я в тебя вложил - это просто подло.
- Да я не бросаю. Если меня примут, буду жить ещё немножко дальше от дома, - говорит Лена жалобно. - Ну совсем вот... На пару суток пути автобусом... Пап, ну какая разница?
- Ты издеваешься, - констатирует отец. - Я дал поблажку, и вот ты шляешься неизвестно где, а теперь намылилась вообще съехать? Одичала!
- Пап! Но ведь университет - это будущее, там уровень, я там смогу... Пап, я смогу быть совсем счастливой! Я увижу весь мир! И нарисую его...тоже счастливым...
- От рук отбилась. Какое счастье, что ты несёшь... Отца бросить - счастье? А? Говори!
- Н-нет...
- Врёшь, - бросает отец и выходит из комнаты.
И мир становится бесцветным. Кресла гостиной словно вырезаны из картона. Дверь, не закрытая отцом - провал в небытие.
“Господь открывает очи слепым. Господь возносит согбенных”, - умоляет Лена, а серый мир забивается ей в горло. “Почему, почему Господь не помогает? Почему Он создал в мире столько красоты, почему он дал видеть мне, а его не вылечит?”
Вдруг по какому-то наитию она встаёт с кресла и идёт в комнату бабушки, которая отцу теперь служит спальней.
Он сидит на кровати спиной к двери, что-то бормоча. Лена сначала не разбирает, что, потому что кровать поскрипывает: отец раскачивается. Вперёд-назад, вперёд-назад, как тяжёлая игрушка, которая не умеет останавливаться сама. Нелепо оттопыренные локти. Так не сидят. У Лены в блокнотах тысячи сидячих поз, люди опираются руками на постель или же, если плачут, то сжимают локти разом. Кровать поскрипывает. Локти торчат по обе стороны головы, ни на что не похожие. У Лены кружится голова, она видит: мельтешат занавески, шатается дом, качается папа под монотонные причитания:
- Не могу так. Это не жизнь. Это какой-то бред. Невыносимо. Откуда оно постоянно берётся? Не хочу, не хочу… Зачем мне это? Мне это не нужно. Хватит, хватит, да прекрати же, выключись ты, сдохни...
Тогда она понимает, что папа делает. Он давит на глаза ладонями.
Лена уходит в свою комнату. Сгребает со стола телефон, зарядник, блокнот и шкатулку с украшениями. Кидает на кровать. Ящик за ящиком опустошает комод - в ту же кучку швыряет дезодорант, флакончик духов и заколку. Сверху ложится ещё чистая футболка, нераспакованная коробочка с новым бельём, папка с документами. Любимая плюшевая мышка с кулачок размером. Повседневная джинсовая сумочка с кисточками, где лежит карточка, паспорт и мелочёвка. Всё.
Белые предметы, голубые предметы, оранжевые цветочки в ваще, блеск стекла и пластика, шершавая ткань, пушистое пузико игрушки - трогательно.
Гранёный простор комнаты, сглаженные на свету углы. Дружелюбная полоса пледа. Отдалённые уличные звуки - штриховка поверх гуашевой тишины, оттенённой запахом болгарской розы.
Лена приставляет стул ко шкафу, тянется и кончиками пальцев зацепляет петельку школьного рюкзака. На шкафу пыльно, рюкзак чуть не шмякается ей на лицо, и поэтому Лена расчихалась до слёз. С мокрым лицом она распихивает все вещи по отделениям. Картину упаковывает в тряпичный чехол.
Когда она в коридоре завязывает шнурки на кроссовках, то слышит:
- Лена, куда ты собралась? До твоего отъезда в училище ещё сутки.
Отец стоит на лестнице. Смотрит вперёд. Не на неё, просто вперёд. В направлении звуков от её возни.
- Ты сделал свой выбор, пап. Я делаю свой теперь.
Она с рюкзаком на спине и картиной в руках шагает за порог. Полный цветов, песен и маршрутов мир принимает её, и Лена по-прежнему всё это видит.