Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Альфа

Сборник
Новогодний конкурс «Две сорванные башни» (2022–2023)

Иннокентий.

Тихо барабанил по полотнищу синего тента мелкий дождик. Привычно гудели комары. Туда и сюда сновали волонтеры и студенты, вынося на просеивание ведра, полные извечного ископаемого льда, грунта и, возможно, маленьких палеонтологических тайн. Посреди вырезанного в самом сердце тундры раскопа возвышался постепенно очищаемый от слоев череп.

Будто завороженный, вглядывался Иннокентий в очертания древних костей. Мощная, угловатая линия нижней челюсти, достойная античных статуй или плакатов, демонстрирующих сверхчеловека. Широкая, благородная лобная кость, наверное скрывающая недюжинный ум, храбрость, смелость…

– «Альфа, настоящий Альфа...», прошептал Иннокентий. Прочие, даже Профессор, ничего не говорили, никак не комментировали отличия в изгибах и линиях. И их можно было понять. Они были нормисами. Чужое для ученого слово не стоило произносить вслух, но все вокруг были именно что нормисы. Обычные, счастливые, упивающиеся своей жизнью, радующиеся мелочам. Длинными, светлыми от полярного солнца вечерами они сидели у костров, играли на гитаре, пили красное вино из одной бутылки все вместе, пели глупые дворовые песни нестройными голосами, потом грязно сношались, выясняли отношения… Всё это, весь этот мир был не для Иннокентия. Но с таким ярким и угловатым черепом как у этого мамонта, у него сложилось бы иначе…

О, генетическая лотерея! Несправедливое лото судьбы, дающее везунчикам всё, а неудачникам вроде него – ничего кроме боли, зависти, страданий и одиноких ночей в холодной палатке! И если по началу веселая гурьба еще осаждала по вечерам палатку Иннокентия, крича на разные голоса:

 – «Кеша! Пойдем с нами вино пить, ну что ты спишь как старая бабка?» – то после недели ежедневных отмазок пытка приглашениями наконец прекратилась.

– «Тамбовский волк вам Кеша», обиженно бормотал Иннокентий, – «Нашли попугая».

Помимо своего внешнего вида, сутулости, не мужественных черт лица и особенно строения своего черепа, Иннокентий ненавидел свое имя. Всегда мечтал называться как-то иначе, хотя бы Константином.

– «Кеша! Ну что ты застыл! Тащи ведро, работать надо!» – прикрикнул на него Профессор, выведя парня из френологического транса.

– «УУУУ, сука!» –мысленно ощетинился Иннокентий и потащил тяжелое ведро под мелкий, моросящий дождь. Железная ручка больно врезалась в натёртую до кровавых пузырей от тяжелой работы кожу.

– «Ненавижу! НЕНАВИЖУ!!!»

Но мысли Иннокентия поневоле возвращались к мамонту, обладателю могучего альфа-черепа. На него наверняка никто не смел повышать голос! Словно колосс, гордо и высоко нёс он свою грандиозную голову над необъятными просторами плейстоценовой тундры. Почтительно расступались перед ним округлоголовые и лишенные выраженных скул представители его племени – жалкие неудачники-омеги, а бесконечные толпы первобытных красавиц, которых он беспрерывно оплодотворял, напротив, трепетали своими сердцами и набухали влагалищным соком...

Молодой.

Со стороны гор наползал ледник, спускаясь длинными пологими языками на покрытые зеленью просторы. Освещенный незаходящим летним солнцем он таял, покрывался сеткой прогалин и оврагов, руслами бессчетных ручьев, по дну которых журчала прозрачная талая влага. . Круты и отвесны склоны, глубок и опасен такой ледяной каньон, в каждом лежат чьи-то кости…

В любое время дня в таких каньонах клубился туман. Вечерами, когда становилось прохладнее, он поднимался вверх, накрывая собой ледник и прилегающий край тундры, отступали не переносящие холода и тумана кровососы, тучами роящиеся над влажной молодой травой в поисках пропитания. Тишина и спокойствие охватывали приполярный простор, лишь изредка завозится в озере какой-нибудь исполин, издаст утробный рык, и снова все стихнет.

Из тумана выплыл грозный силуэт. Высокий лоб, шапка волос на нем. Могучие ноги. Уверенная поступь гиганта, повелителя местных земель. Расступись, пещерный медведь и саблезубый тигр. Припади на колено, шерстистый носорог. Перед вами мамонт.

Молодой шел вдоль ледника, привлеченный пьянящим ароматом весны. Около суток назад в этом месте прошла небольшая группа. Одна ГлубокоУважаемая, уже в годах, но все еще будоражащая кровь. Несколько ее заместительниц, Уважаемых, все с мамонтятами, некоторым по году, кому по два. И одна, совсем молодая, его возраста. Таких называют Первоцветными. И это очень и очень важно. Это его шанс наконец изведать любовь.

Среди Изгоев, самцов племени, тоже есть своя иерархия. Кто любимец ГлубокоУважаемых, кому дозволено дремать на холме в почтительном отдалении от самок, а кого гонят вон и пронзительно ехидно трубят, когда он подходит? От чего это зависит?

Молодой не слишком в этом разбирался. Было куда спокойнее, когда он был мал и мог ходить со своей мамой и другими Уважаемыми, плотно обхватив своим хоботом её хвост. Тогда все было просто и весело, он возился в грязи с другими мамонтятами, не особо разбирая где будущая Уважаемая, а где Изгой. Все они были детьми. Но детство скоротечно, прошло всего ничего, четырнадцать лет, и он стал взрослеть. У него начали расти большие бивни, над глазами зачесалось и оттуда временами стала сочиться пахучая, черного цвета слизь, а на голове стал формироваться высокий, покрытый густой шерстью бугор, напоминающий кочку – гордость всякого Изгоя.

И его, вместе с другими самцами-подростками, изгнали. Они побродили, обиженно трубя, по тундре, и прибились к старому Тёртому Бивню. Старик был хорошим мамонтом, справедливым, не лупил Молодого и прочих подростков сильно, не гонял, даже пытался объяснить какие-то премудрости бытия Изгоем, навроде того, как почистить спину без других мамонтов или как укрыться от гнуса в болоте.

Он и рассказал Молодому, что есть такое любовь и какие у него, молодого, на любовь шансы.

А шансы были невелики…

Иннокентий.

Иннокентий сидел, и монотонно жевал гречневую кашу. За дощатым столом под навесом, где обедала исследовательская партия, оставались только он, аспирантка Елена и Профессор. Елена ела торопливо, спешила к ребятам и костру, где уже скоро будут петь песни, играть на гитаре и рассказывать ? байки. А Иннокентий питался не спеша, глядя пустыми глазами в стену. Елена подавилась и закашлялась, Профессор, ухмыляясь себе в бороду, поправил очки и решил ее поддеть:

– «Ну что же вы, Леночка, торопитесь? Вот подавитесь, и погибните, как наш объект исследования, на пороге юности, не познав, так сказать, радостей жизни!»

Елена возмутилась:

– «Во-первых, не каркайте, Профессор, не дождетесь! Я знаю, что вы не хотите брать меня в аспирантуру, но все же придется! А во-вторых, не такая я уже и юная! Я взрослая, состоявшаяся девушка!».

Профессор улыбнулся еще шире:

– «Ну, ладно вам, Леночка. Даже с точки зрения людей, состоявшейся девушкой назвать вас сложно. У вас нет для этого ни достижений, ни положения в обществе. А с точки зрения мамонтов вы вообще юная дева, только-только вступающая на порог зрелости. Скоро молодые самцы, вот такие, как наш Кеша, например», тут Профессор подмигнул, а Иннокентий, до этого рассеянно улыбающийся тому, как "Проф распекает эту потасканную шаболду", был вынужден густо покраснеть и сжать кулаки до белых костяшек, – «будут сражаться между собой за право вступить с такой молодой самкой, как вы, в интимную близость».

На такие пассажи от Профессора никто, кроме Иннокентия, давно уже не обижался. Добрый и чуткий, тянущий на себе любого студента до диплома, а аспиранта до диссертации, Профессор менялся, стоило только заговорить с ним о половых привычках мамонтов. Настолько он сроднился с темой своей давней докторской, что тема эта проникла, будто вездесущий вонючий керосин, во все уголки его разума. Всякая длинная беседа или лекция от Профессора быстро превращалась в гибрид камасутры и пикап-тренинга для мохнатых слонов, в такие моменты он будто скидывал пару десятилетий, смотрелся грозно, даже седые волосы в ноздрях, грозно подрагивающие в такт его речам не портили впечатления. Профессор был истинным поэтом любви мамонтов.

Елена рассмеялась и придирчиво осмотрела скукоженного от злобы Иннокентия, в её глазах заплясали ехидные чертики придуманной шутки:

– «А почему это молодые самцы будут похожи на Кешу?» - надув губы в притворной обиде, спросила она.

– «Разве не должен был бы инстинкт заставить меня выбрать более представительного партнера? Чисто генетически?» – уточнила она, размышляя о крепких руках Василия – старшего по земляным работам, руках сильных и грубых, в которых одинаково приятно видеть что лопату, что свою собственную голую загорелую ногу, которую Василий так любил осыпать жаркими поцелуями.

– «А, здоровенного такого, матерого слоняру, навроде нашего Васьки?» – снайперская догадка Профессора залила Елену краской, уравняв оттенок ее лица с бутылкой кетчупа на столе.

– «Так это вы можете позволить себе, голубушка, будучи Го-Ми-Ни-Дой! Обезьянкой, мартышкой. Прыг-скок.»

– «Какой физический принцип нужно помнить, исследуя древних гигантов? Ну-ка?».

Губы студента  и аспиранта, Иннокентия и Елены, зашевелились против их воли:

– «Размер в квадратичной, объем в кубичной», прошептали они в унисон.

За это и уважали Профессора, несмотря на чудаковатость, материал он давал отменно.

– «Правильно. Матерый самец, навроде Василия, вас бы просто, Леночка, раздавил. И известны случаи! Вспомните находки Наротобо в его недавней экспедиции по Патагонии! Крестец просто в кашу, в мелкую костяную труху! Только после сношения с молодым легким самцом, который не повредит самке таз, и успешного рождения и воспитания первого детеныша, она окрепнет настолько, чтобы принять на себе любого мамонта! Да, вот так оно было…Интересно, как осуществлялся отбор? Были ли это смотрины, в которых участвовала Самка-Матриарх? Или за этим приглядывал Старый Самец? Но как он отбивал у себя охоту, жажду соития…».

Елена и Иннокентий, не глядя друг на друга, встали из-за стола и разошлись в разные стороны, Елена к костру, вину, гитаре и Василию, а Иннокентий к холодным палаткам и одиночеству.

А Профессор все вещал, обращаясь к невидимым толпам слушателей, воздвигал ажурные теории и сам их рушил, и отправился спать глубоко за полночь.

Молодой.

Молодой наскоро перекусил мягкими побегами карликовой ивы, ещё покрытой нежными мягкими шариками, и продолжил нагонять группу ГлубокоУважаемой. Он слышал, как самки переговариваются между собой, где-то вдалеке, за теми небольшими холмами. К этим холмам, которые он видел смутно, но хорошо чуял растущие на их склонах цветы, можно было прийти быстрым шагом за половину дня.

Но группа уйдет, если не объявить о себе. Молодой, слегка волнуясь, начал рокотать. Это был обычный в таких случаях рокот молодого Изгоя. Ему еще нечего было сказать о себе и своих заслугах, как он помогал группе или воспитывал молодых самцов, поэтому молодой мог рокотать только о том, что видел вокруг – о весенней листве, о пробуждающейся природе, о холодной зиме, которая наконец закончилась, и настала пора для робкой первой любви.

И… ему ответили. Со стороны группы раздался низкий, на пределе слышимости звук. Он пришел сначала волнами по земле, и молодой ощутил его чувствительными подушками своих могучих ног. Неразборчиво, расстояние слишком велико, но это и не требовалось, ведь первый инфразвук, распространяющийся по почве на таком большом удалении – это не само сообщение, а предложение навострить уши. Молодой растопырил свои в направлении группы и услышал что-то вроде: «Торопись! Весна быстротечна!» Всё его тело подобралось и напряглось от этих возбуждающих слов. Большая удача! ГлубокоУважаемая не гонит его прочь, а разрешает приблизиться к группе! Не будет громких, противных криков, трубления хоботом Уважаемых. В нем, пусть и заочно, признали достойного кандидата! Значит надо и правда поспешить. Поспешить и вспомнить все уроки, всё, что Молодой знал о загадочной любви. Никогда он не наблюдал вблизи этого таинства и волновался просто неимоверно. Но неистовой силы инстинкт гнал его вперед, преодолевая любой страх и волнение.

Для обучения любви у мамонтов служили особые игры. Их было две –  игра с самками и игра с самцами. Поднесение букета и танец с бивнями.

Танец с бивнями был нужен для тренировки, чтобы не напороться на бивни другого самца или не быть проткнутым бивнем отвергающей тебя самки. Это объяснял Тертый Бивень – старый Изгой, который опекал самцовый молодняк, изгнанный из группы ГлубокоУважаемой. Для игры он всегда выбирал площадку, где в середине лежали непогребенные остатки самца. Большого и сильного, с огромными бивнями и могучими костями. Этот самец был отвергнут ГлубокоУважаемой, но не понял этого, увлеченный своей гордыней и сильным половым чувством. Он принял ее оттопыренные уши и поджатый хобот за форму любовной игры, и незамедлительно получил бивнями в бок. Умирать от смертельной раны он пришел на пустырь, зная, что нарушил правила и не один мамонт не возьмет в хобот его костей, не отнесет их на слоновье кладбище. Могучий, полный сил самец своим недомыслием сделался назиданием, памятником позора.

Перед игрой, в которой Тертый Бивень грозно хлопал ушами, вставал на задние ноги, чтобы с грохотом обрушить на землю передние, и пребольно тыкал изгибами бивней в бока зазевавшихся подростков, так, что у тех перехватывало дух, а бок болел потом целую неделю, все они по очереди касались хоботом черепа проигравшего, опозоренного самца и замирали размышляя. После этого размышления, мамонтовой медитации над погибшего, молодые самцы собирали в хоботы пучки травы и листьев. Потому что всякая большая игра мамонтов, даже драка, начинается с этого. С символического поднесения букета.

В эту игру каждый малыш мамонтенок играет со своей мамой. Сперва, когда ее сосцы становятся грубыми, а молоко, после почти трех лет вскармливания, начинает иссякать, мать сама извлекает из своего рта хоботом немного пожеванных растений, чтобы показать юному мамонтенку как и что правильно есть. Потом игра переходит на новый уровень. Мать, следя за тем, чтобы мамонтенок внимательно все видел, собирает хоботом лучшие части растений, сочную зелень, пряные цветы, кислые и сладкие ягоды на веточках, иногда осторожно тянет за стебли и извлекает из земли мучнистые клубни и острые луковицы. Все это смешивается вместе в красивый и вкусный букет и отправляется в рот. Это основа близости мамонтов. Можно попробовать, что сейчас жует твой друг или подруга, призывно похлопав их хоботом по щеке. Тогда, если друг настоящий, он слегка приоткроет рот, чтобы можно было ухватить щепотку и разделить вкусы.

А еще можно найти что-то особенно редкое, отличающееся от обычных приевшихся вкусов, например оттаявшую сладкую клюкву, и предложить такой букет тому, с кем ты хочешь подружиться. Всякий мамонтенок, конечно, дарил такой букет прежде всего своей маме. В этом было много пользы, если матери не нравился вкус, то она недовольно трубила и плевалась, что было обидно, но так можно было узнать о вкусах и их сочетаниях. А если в букете попадалась ядовитая горечь или гнилая трава, то мать нещадно била провинившегося мамонтенка хоботом. Такой урок он запоминал на всю жизнь и никогда больше не засовывал ни в свой, ни в чужой рот ничего ядовитого и опасного. Когда мамонтята росли, то пытались дарить букеты не только своим матерям, но и прочим Уважаемым и даже ГлубокоУважаемой.

Чаще такие подношения просто вежливо отвергались, но иногда самка могла рассвирепеть, начать трубить и топать ногами.

Вот что ждало Молодого. Вокруг будут другие самцы, которые тоже хотят познать любовную страсть. Он должен выглядеть грозно, чтобы распугать их. А потом настанет волнительная часть предложения букета. Понравиться ли он? Примут ли его? Или бивнями в бок? Тело пронзило тревожной судорогой.

Иннокентий.

Долгожданный свежий ветер разогнал мошкару и моросящие раздражающие тучи. Показалось солнце. Участники раскопок вздохнули с облегчением, заулыбались, распрямили усталые спины. Даже Иннокентий был рад перемене погоды, с удовольствием подставляя худую шею и плечи теплым лучам. В раскопках настал важный момент – откапывали хобот мамонта. Профессора очень интересовали хоботы, и он лично контролировал каждый миллиметр извлекаемого грунта, осторожно работая то небольшим шпателем, похожим на нож для масла, то кистью с грубой щетиной. Нельзя было упускать ни малейшей детали. Хобот для мамонта – как рука для человека, и положение его может пролить свет на гибель данного экземпляра. Молодой самец, судя по всему, свалился в полость тающего ледника, промытую ручьем, и умер от падения с большой высоты. Но как!? Отчего он был так неосторожен? Среди студентов и волонтеров мнения разделились. Большинство придерживалось мысли, что мамонт – просто маленький дурачок, навроде Кеши…

Иннокентия на таких разговорах аж подбрасывало, но страх и природная робость не давала ему высказаться, он шел в сторону от лагеря, где и давал волю чувствам.

– «Да что вы понимаете! Вы посмотрите на этот череп! Это же альфа! Прирожденная генетическая элита! Как он мог быть невнимателен!? Это не мамонт, это сверхмамонт! Наверняка, его подло отпиздили толпой маленькие мамонты – карлики, напали со спины и столкнули с обрыва! Или тупорогая старая слониха забодала его бивнями в бок за то, что не хотел окучивать ее старую сморщенную щель, а хотел сношать сочную самку-малолеточку! И он истек кровью и умер!»

Почему-то в этот момент Иннокентий ассоциировал себя именно с мамонтом-красавцем. Казалось ему, что сквозь века протянулась к нему ниточка дружбы. Оба они, и Иннокентий, и альфа-мамонт, умрут, не познав любви и нежности. И оба они, конечно, не виноваты. В его, Иннокентия, бедах, виноваты генетика, мрази родители – жирная мамаша и тупой лысый папаша-омеган, и козни окружающих. Альфачу из прошлого было намного обиднее, он то в генетическую лотерею выиграл, но злые завистливые другие мамонты не дали ему шансов на счастье.

Вчера ночью в очередной раз Иннокентий кричал проклятия в холодное, безответное небо и давал страшные клятвы, что если не спустит свое семя в какую-нибудь блядину до конца практики, то насрет в котел с макаронами, чтобы вся партия исследователей сдохла к чертовой матери от дизентерии.

– « Невероятно!» - закричал вдруг Профессор, и Иннокентий вернулся от грез к реальности.

– « Вы только посмотрите! У него в хоботе был зажат целый пучок растений! Тут и пыльца, и следы на глинистых породах, возможно, какие-то ягоды и листья! Но… как? Зачем же мамонту так далеко, несколько километров, тащить этот пучок в хоботе вместо того, чтобы сразу отправить его в рот и жевать всю дорогу? В чем смысл?» – рассуждал в слух Профессор, осторожно освобождая находку от остатков грунта .

Иннокентия пронзила жуткая, тревожная догадка, парализовала всё его существо. Гордый гигант из прошлого, обладатель альфаческого черепа, падший жертвой своих идеалов, не желающий прогибаться под тупых слоних и их правила, на глазах превращался в…

– «Куколд...» – сказал Иннокентий негромко, но отчетливо, с желчью и разочарованием в голосе.

Девчонки прыснули, ребята заулыбались, крутя пальцами у виска, шутку не понял только Профессор.

– «Что-что, Кеша? Как ты сказал? Кукловод?»

– «Да нет же!» – от расстройства Иннокентий совершенно забыл, что он не в интернете и надо блюсти маскировку перед нормисами, слова выскакивали из него сами собой, он совершенно себя не контролировал.

– «Куколд! Бабораб! Олень, лох! Тащил этот... веник, как букет какой-нибудь тупой мамонтовой бабе, надеясь, что она ему даст, фантазировал там, вот и свалился в обрыв! А она в это время еб… совокуплялась с каким-нибудь…», тут Иннокентий наконец смог обуздать свой развязавшийся от солнцепека и досады язык и огляделся вокруг. Все ребята замерли, глядя на него со смесью жалости и презрения. Слова «задрот» никто не произносил, но оно ощутимо витало в воздухе. Профессор стремительно выскочил из раскопа и схватил Иннокентия.

– «Дед поехал!» – успел только подумать тот, – «Сейчас кинет меня через бедро, как братуха-борцуха!». Но лицо Профессора расплылось в улыбке. Заключив Иннокентия в объятия такие крепкие, что от них затрещали кости, Профессор прокричал: – «Ну конечно! БУКЕТ! Брачный Букет! Вот он, свежий взгляд! КЕША, ЭТО ЖЕ ГЕНИАЛЬНО!»

Молодой.

Молодой аккуратно собрал несколько ягод озимой клюквы. После того, как она полежит под снегом, ее кислый вкус сменялся сладостью. Это хорошо сочеталось с ивовыми веточками и нежной зеленью первоцветов. Вкусы у мамонтов разные, как и сами мамонты, но данный букет – универсальный и сдержанный дар. А теперь нужно поспешить. В отдалении неторопливо обедали участницы группы ГлубокоУважаемой, но самой юной прелестницы среди них не было, она ушла вверх по склону ледника, в интимный полумрак тумана. Приятно пахнущие следы ее ног уходили цепочкой и терялись, как и запах, где-то на склонах. Молодой чуял еще как минимум одного самца, и тот был уже близко! Сердце стучало бешеной дробью, предвкушая битву за право на любовь.

…

Но битвы не получилось.

Увиденное поражало, выворачивало наизнанку, оскорбляло до глубины души.

Молодой опоздал. Быстро, но осторожно шел он по опасным тропам, на встречу своей судьбе, чтобы вручить свой букет, чтобы вкусить любви, но опоздал. Незнакомый самец, чуть крупнее его в холке, и более массивный, широкий, уже по-свойски закинул на молодую самку передние ноги. В воздухе пахло мускусом, с влажным звуком двигалось его тело, то появлялся, то исчезал грандиозных размеров пенис, сладострастно фыркала Первоцветная, дрожали от истомы и возбуждения ее ноги. Их хоботы сплетались, как иной раз сплетаются змеи весной, они тяжело и глубоко дышали.

Молодого трясло от ярости и обиды. В нем боролось два чувства, два инстинкта, с одной стороны, сражаться за самку, за свою несбыточную надежду, а с другой – уйти, не мешать ее выбору, он тут явно третий лишний, любовники в своей шумной возне не обращали на него никакого внимания.

Раздираемый противоречивыми чувствами, и так и не выпустив из хобота свой бесполезный букет, Молодой сделал шаг в сторону сношающейся пары, и… рухнул вниз, в размытую теплом глубину ледника.

Огромный вес, помноженный на высоту почти в тридцать метров, создал удар колоссальной силы, мамонт погиб почти мгновенно, не успев ни испугаться, ни почувствовать боли – вот он еще негодует, вот опора под ногами исчезает, короткий полет и темнота. Несколько миллионов лет спустя такою смерть люди назовут счастливой. А сношающаяся парочка даже не заметила несостоявшегося конкурента, для них в этот момент окружающий мир померк и стал неважным.

Иннокентий.

Праздник по поводу окончания раскопок затянулся далеко за полночь. Всем пришлось очень серьезно потрудиться, из-за важности обнаружения останков одновременно нескольких растений в виде плотного пучка в районе окончания хобота ископаемого мамонта, Профессор принял решение залить в гипс всю область головы, и вывезти в лабораторию N-ска для дальнейшего скрупулезного изучения уже на «большой земле». Данная операция стоила баснословно дорого, но Профессор лучился от счастья – наконец, еще один кирпичик! Ах, какое открытие!

Стол ломился от разносолов, доставленных из близлежащего поселка, из своих личных запасов старик извлек несколько бутылок вина и старый армянский коньяк, который ушлые землекопы выпили почти сразу. Особенно налегал на коньяк разбитной и веселый Василий, который уже полчаса вальсировал с Еленой вокруг стола под классические медляки дискотеки девяностых. Иннокентий сидел и исподлобья смотрел на данное веселье. Все прочие "парочки" уже разбежались по укромный уголкам. «Сосутся там, небось», подумал Иннокентий – « а может, уже и сосут…».

Особенно ему была ненавистны именно Елена и Василий Потому, что Лена ему все-таки немного нравилась? Из-за той тогдашней шутки Профессора про самцов и самок? Оттого, что они вздумали обжиматься и лизаться не где-то в кустах, а прямо перед его носом? Иннокентий не мог сказать точно, но злился всерьез, чужая влюбленность заставляла его испытывать практически танталовы муки.

Попытка утопить тоску в вине не особо удалась, Иннокентий был домашним мальчиком, пить ему не разрешала строгая мать, выпитый бокал вина вызвал головокружение, жар в теле и страшную неловкость. Никак нельзя было встать и уйти, ведь можно нетрезво запнуться и упасть прямо перед ненавистной парочкой и Профессором.

Страдая от хмеля, ревности и несправедливости мира, Иннокентий опускал голову всё ниже, желваки на его щеках выделялись все сильнее и ровно в тот момент, когда он был уже готов сказать или сделать какую-нибудь глупость, вроде писклявого вопля к Лене и Васе:

– «Да ПОЕБИТЕСЬ ЖЕ ВЫ НАКОНЕЦ, ТВАРИ!» - его мир перевернулся.

Источником переворота мира был, конечно, Профессор. Заметив, что Леночка сегодня вряд ли будет обсуждать свою будущую кандидатскую, он залпом допил остатки коньяка и собрался отправиться спать. Настроение было приподнятым. Оглядывая стол в поисках последнего на сегодня лакомства, он сфокусировал свой взгляд на Иннокентии. Вернее, на спине Иннокентия. Подающий надежды студент, надо бы проследить за ним, предложить аспирантуру. Но грустный он какой-то и дёрганный.

– «А куда это он уставился?» – проследив направление его взгляда, Профессор понял некую часть терзаний молодой и мятежной Кешиной души. Конечно, детали мыслей студента о чертах черепа, генетических лотереях и заговоре человеческих самок были для Профессора чем-то фантастическим, но общую причину тоски от одиночества он распознал верно. И словно Александр Македонский, разрубающий Гордиев узел, Профессор врезал ладонью прямо между лопаток закипающего Кеши.

Тот вскочил, выпрямленный как струна, избавленный от мышечного зажима в грудном отделе позвоночника впервые за много месяцев, а может даже лет, и заозирался по сторонам.

– «Кеша! Ну ты же не мамонт! У тебя не такие строгие критерии полового отбора! Четыре миллиарда самок! МИЛЛИАРДА, Кеша! Ну чисто статистически! Не эта, так другая, ну что ты себя изводишь!»

Насладившись смущением сладкой парочки и огорошенным Иннокентием, открывающим и закрывающим рот, как большой красный головастик, Профессор ухмыльнулся и отправился спать.

А Иннокентий долго не мог заснуть. В голове после слов Профессора было непривычно легко. Все само собой как-то сложилось, окружающее стало простым и совсем не враждебным. Будто гигантские добродушные мамонты по миру бродили люди, множество людей. Они заводили дружбу, любовь, семьи, расходились и снова сходились, чтобы дать жизнь следующим поколениям и превратиться в ископаемые кости. И где-то в этом круговороте обязательно будет место и для Иннокентия. Эти грезы наполняли сердце давно забытой детской радостью, будто он снова совсем маленький, лежит в кровати, мать целует его перед сном и кажется, что все обязательно будет хорошо. Злость и обида на несправедливый мир отступила, оставив после себя элементарную истину – вся суть проблемы в неверных выводах относительно случившихся фактов. Так альфа-мамонт снова стал героем в глазах юноши, а не убогой жертвой мамонтового полового воспитания. Он старался из всех своих мамонтовых сил и умер гордо.

Иннокентий уснул с улыбкой, и эта улыбка не сходила с его лица ни во время сборов лагеря, ни всю длинную, многочасовую дорогу в шишиге, ни во время ожидания поезда на вокзале. Ребята с раскопок шушукались и странно, по-новому, смотрели на него, ожидая обычной кислой мины, но улыбка не пропадала.

А когда уже в поезде, на очередной станции, на его нижнюю полку присела загорелая девушка с большой клетчатой сумкой, он приветливо посмотрел на неё и сказал:

– «Привет. Меня зовут Кеша. Да-да, как попугая из мультика. А тебя?».

Через полчаса Кеша принесет своей попутчице стакан чая в настоящем железнодорожном подстаканнике. Первый подарок, сделанный от чистого сердца, за долгое время…

Тут мы и оставим Кешу и его новую знакомую.

Поверьте мне на слово, у них всё будет хорошо.