Сиреневый человек
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
- Садись, боец, мать тебе подстелила подушку, - после порки отец обычно пребывал в приподнятом настроении. Он живо обсуждал с матерью планы на грядущий отпуск, громко хлебая суп с ложки. Время от времени его взгляд задерживался на мне, отец трепал меня по голове, произнося что-то ласковое, и улыбался, сверкая золотым премоляром. Подложенная мамой подушка не спасала мои свежевыпоротые ягодицы от боли, но я старался не подать вида, уныло разглядывая жёлтые окружности жира в бульоне.
- Кушай, мать готовила, - говорил отец, кивая в сторону женщины, которая, как и я, старалась не подать вида. Она никогда не говорила первой, всегда во всём соглашалась с ним; её присутствие почти не ощущалось, будто мы живём с призраком.
- Д-да, старалась, - кивала она и начинала ещё быстрее поглощать свою порцию, не жуя. Я нехотя хлебал юшку, над которой возвышались картофельно-куриные острова, после чего, осушив тарелку наполовину, говорил, что наелся и уходил.
- Эх ты, едок! – Вздыхал отец, провожая меня взглядом, пока я не исчезал за дверью в свою комнату. Исчезать я любил больше всего: ни отца с его гневом, ни моего чувства вины вперемешку с непониманием, за что, ни его неестественной весёлости после наказания – лишь пластиковые человечки, обороняющие мотки ниток и крышки из-под бутылок от таких же пластиковых человечков, только почему-то злых. До самого ужина продолжалась война: коротышки отбивались от наступающих полчищ противника, героически отдавали свои жизни за мелочи быта, оказывались на грани поражения, но не отчаивались и продолжали отстреливаться от превосходящих их в численности супостатов, пока в самый последний момент не поспевало подкрепление, которое, вследствие бюджетности постановки, отыгрывали уже погибшие бойцы (иногда и со стороны неприятеля).
- Сынок, кушать – после этих слов волшебство резко рассеивалось. Побоище на полу превращалось в самый обычный бардак, а я вновь проявлялся в неприглядной повседневности, ощущая свою беспомощность перед тем, что ждало меня после.
За ужином отец уже не был весел. Своим тяжёлым взглядом он рассматривал нас так, будто пытался что-то понять, но никак не мог и от этого ещё сильнее злился. Он начинал быстро есть содержимое своей тарелки. Доев, отец выпивал рюмку водки и сидел с блестящим от жира лицом, разглядывая маму.
- Пойдём, - говорил он, и они уходили. Я оставался сидеть за столом, слушая шлепки и глухие удары, доносящиеся из родительской спальни. Раньше вслед за каждым шлепком раздавались мамины вскрики или всхлипы, но то было раньше, когда я ходил в детский сад. Теперь я учился в начальной школе и не слышал маминых криков, только звуки шлепков и глухих ударов.
Впервые он выпорол меня за дело. Во дворе с ребятами играли в салки. Я был самым младшим, поэтому меня было проще всего догнать и от меня было легко убежать. Как обычно, долгое время я не мог никого коснуться, чтобы передать позорную роль воды. Я был измотан и, пробежав очередной пяток метров за дразнящим меня мальчишкой, останавливался, чтобы отдышаться. В тот день больше всего меня дразнил Серёжа – рослый, конопатый задира восьми лет от роду. Подбежав ко мне, он протягивал ладонь и говорил:
- Можешь осалить меня, всё равно скучно стало, хочу побегать, - но в последний момент одёргивал руку, не давая коснуться её, и отбегал на пару шагов. Потом вновь подбегал и процедура повторялась. Все вокруг меня смеялись то ли над моей слабостью, то ли над наивностью, а я злился от собственного бессилия. Среди прочих, смеялась и Яна – соседская девочка, которой родители доверяли присмотреть за мной во время прогулки. Училась она в четвёртом классе и очень гордилась тем, что ей доверили взрослое дело – приглядывать за ребёнком, поэтому старалась вести себя так, как вели себя с ней взрослые - постоянно отчитывать и ругать за всякую ерунду. Она-то и отвела меня домой после того, как я, обозлившись, схватил с земли камушек и бросил Серёже в лоб.
- А если бы в глаз? – Ябедничала Яна отцу, размашисто жестикулируя своими длинными, тонкими ручонками.
- В глаз – было бы плохо, - соглашался отец, смотря на меня. Его взгляд ничего не выражал.
Взгляд отца и до первой порки ничего не выражал. Я никогда не мог распознать, радуется он или злится – его отношение ко мне и к маме было загадкой для меня. Даже в моменты проявления отцовской заботы, когда он усаживал меня на плечи во время прогулок или, например, когда читал на ночь сказки, я не чувствовал его любви – любое взаимодействие со мной было машинальным и мало отличалось от рутинных бытовых задач, вроде мытья посуды или протирания пыли. Перед первым наказанием отец также был отстранён. Он отвёл меня в ванную и сказал:
- Подожди здесь.
Я сидел на полу, не зная, что меня ждёт и слушал, как отец хлопал дверями шкафов, что-то выискивая. Вернулся он, держа в одной руке табуретку, а во второй ремень.
- Был ещё армейский, с пряжкой, но и этот, наверное, подойдет? – Он будто бы хотел получить моё одобрение. Я молча кивнул. Отец уселся на табурет и положил меня животом на колени, обнажив мои ягодицы. Сначала было холодно и страшно, я не понимал, что происходит. Потом меня обжог первый удар ремнём.
- Это чтобы ты понял, как, – отец чуть замешкался, - как нельзя!
После второго удара кроме боли я в полной мере ощутил, как я беспомощен. После третьего удара я заплакал то ли от боли, то ли от этого чувства беспомощности. Позже, спустя какое-то количество порок, я научился игнорировать это чувство: я сосредоточенно всматривался в зазор между кафельной плиткой на полу, в узор на отцовских тапочках, в трещину на стене, пытаясь не думать о том, что происходит со мной - такой способ медитации помогал отстраниться от унизительного чувства собственной беспомощности, но боль оставалась. Во время первой порки я так не умел и громко рыдал, пока отец бил меня ремнём. Повизгивая, он произносил какую-то бессмыслицу:
- Больше не будешь так! Будешь знать, как нельзя! – То были первые в моей жизни слова отца, лишённые привычного холода и отстранённости.
Удары ускорялись, а яркие вспышки боли слились в одно беспрерывное жжение, усиливающееся во время очередного соприкосновения ремня с кожей и ослабевающее после. Когда наказание завершилось, боль осталась. Отец спустил меня на пол, и я натянул штаны.
- Сынок.
Я поднял заплаканное лицо, посмотрев на отца. Глядя на меня, он сам вдруг начал плакать, будто впервые прочёл в моём взгляде, что я – живое существо, способное чувствовать вину, боль и радость. Отец крепко обнял меня, повторяя:
- Прости, сынок, это так надо. Подрастёшь – поймёшь.
Я обнял его в ответ, впервые чувствуя отцовскую нежность. Он вывел меня из ванны, поставил видеокассету с моими любимыми мультиками про Каспера и начал разогревать обед.
К обеду вернулась мама. Отец радостно поцеловал её в щёку, выхватывая из рук пакет с продуктами.
- Как Тамара Васильевна? – Бодрым голосом спросил он, унося пакет на кухню.
- Да как обычно, вспоминала, как в юности угадывала сны твоего деда, а тот злился, – отвечала мама, разуваясь, - а ты чего такой весёлый?
- Да Костик наш нашалил!
- Что случилось?
Отец рассказал, что случилось. Мама была недовольна, но в большей степени методами воспитания отца, чем моим проступком. Они начали спорить. Сначала спокойно и строго по теме рукоприкладства в воспитательных целях, стараясь разубедить один другого. Потом на повышенных тонах, упоминая давние обиды, которые к теме рукоприкладства в воспитательных целях никаким боком не относились. Под их ссору я успел отобедать и ушёл в комнату, где растворился в очередном игрушечном побоище.
Ближе к вечеру ссора стихла. Время от времени отец что-то спрашивал у мамы не ради того, чтобы получить ответ, а скорее, чтобы проверить её реакцию. Мама односложно отвечала, после чего воцарялась тягостная тишина. Это повторялось каждые десять минут, пока мама (позже, чем обычно) не позвала меня ужинать.
- Без меня теперь будете есть? – Спросил отец, зайдя на кухню.
- А мы с тобой не хотим, - мама кивнула в мою сторону, - ведь так Костик?
С одной стороны, хотелось согласиться с мамой, чтобы её порадовать, но с другой не хотелось своим ответом обижать отца, поэтому я замешкался, накручивая лапшу на вилку.
- Будешь ещё и сына против меня натравливать…
Отец с хмурым видом вернулся в спальню. После ужина мама уложила меня спать и выключила свет, но долгое время я не мог уснуть, потому что из-за стены доносились звуки их голосов, настолько громкие, что я мог разобрать каждое слово. Это продолжалось долгое время, они повторяли одни и те же слова, не слушали друг друга, и каждый только сильнее злился от того, что его не слушают, начиная по новому кругу повторять одно и то же. В какой-то момент родительская ругань раздулась до криков и на самом своём пике резко оборвалась первым шлепком.
- Ах ты сука! – Возмутился отец.
После этого раздался глухой звук. Короткая пауза. Затем этот же глухой звук ритмически повторялся какое-то время, смешиваясь с маминым голосом. Сначала она возмущалась, огрызалась, а потом просто слегка вскрикивала охрипшим голосом. Вскоре звуки ударов прекратились, остался только её голос – обессиленный и жалобный.
- Что же это я… - вдруг заговорил отец. Он очень долго просил перед ней прощения и объяснялся, а мама в ответ лишь постанывала от боли. Извинения его и расшаркивания перед побитой мамой лились потоком бредовой речи, которая непонятным образом перетекла в рассказ о том, как однажды в детстве отцу и его младшему брату, дяде Игорю, их отец, то бишь мой дед, умерший ещё до моего рождения, принёс мешок конфет под названием «Полёт». Им редко перепадали сладости. Они разделили конфеты по четыре каждому. Отец запланировал растянуть свои на восемь дней, съедая ежедневно по половине. Дядя Игорь съел свои конфеты в первые два дня, а потом с завистью облизывался, наблюдая за тем, как отец каждый день после обеда наслаждается своей половиной полёта. На седьмой день он вернулся из школы раньше и, не сдержав свою тягу к сладкому, съел последний полёт папы. За это отец впервые поколотил дядю Игоря и тогда же, увидев его рыдающим от боли и обиды, в первый раз почувствовал к нему жалость и понял, как сильно любит своего брата. Это ощущение любви к брату за пару дней ослабло, и отец позабыл о том случае с конфетами, пока дядя Игорь не сломал модель корабля, которую они с дедом собирали больше месяца. Тогда, накостыляв младшему брату, отец вновь ощутил жалость и любовь к нему, видя его заплаканным, а после начал колотить его чаще, потому что только так мог повторить эти ощущения. Больше всего мне запомнилась не эта несуразная достоевщина, а то, как история завершилась. Дядя Игорь был робким, тщедушным мальчиком и не умел за себя постоять, но зато он любил рисовать и делал это очень хорошо. Однажды отец заглянул через плечо брата, сгорбленного над листом бумаги, и увидел жуткого фиолетового уродца, напоминающего обрюзгшего фантомаса.
- Это кто? – Отцу было противно существо, нарисованное братом, но вместе с этим оно завораживало его своим безобразием. Вздутое и болезненное, лишённое всяких углов, собранное из перетекающих друг в друга окружностей, будто в пятно жира попытались врисовать антропоморфные черты.
- Сиреневый человек.
- Что ещё за сиреневый человек?
- Мне Тамара Васильевна про него рассказывала. Если ты обижаешь слабых, то он придёт к тебе и съест, оставив только лицо, которое будет носить как маску, продолжая делать вместо тебя всякие штуки – ходить там в школу, потом на работу, кушать вместе с мамой и папой и всё такое.
- Ерунда какая-то, - сказал отец, но образ фиолетового, мерзкого толстяка, который однажды съест его и похитит личность, не давал ему уснуть по ночам и всплывал в голове всякий раз, когда он находил очередной повод побить брата. Вскоре, из-за этого, отец перестал колотить дядю Игоря. Тот вырос архитектором и переехал в Москву. Я виделся с ним всего три раза. Отец же остался на малой родине и, устроившись после армии работать прессовщиком на местный кирпичный завод, относительно скоро получил должность мастера цеха, потому что был одним из немногих в своей смене, кто не уходил в запои и стабильно работал, вникая в тонкости профессии и повышая разряд.
Закончил свою историю отец, рассказав, что сегодня после порки испытал ко мне те же чувства, что и к младшему брату в детстве после того, как бил его.
- Да и не просто же так я вас бил, - говорил отец, - Костик напортачил, а ты мне наговорила таких вещей, будто я чужой совсем человек, а потом ещё пощёчина… Не нужно было бить тебя, но зачем меня до такого доводить?
Мама ничего не ответила. Я ещё долго думал о страшном сиреневом человеке, пока наконец не уснул.
Спалось плохо. Приснился кошмар: меня преследовал отец, но я понимал, что на самом деле это сиреневый человек, притворяющийся им. Я убегал от него из комнаты в комнату по нашей квартире, но комнаты эти не кончались, а сиреневый человек нагонял меня, и в момент, когда я был уже почти схвачен, меня разбудила мама.
- Вставай, Костик, нам нужно идти.
Проснувшись, я увидел фингал под её правым глазом. Мама помогла мне встать и одеться, а потом взяла на руки, и я опять уснул.
Проснулся я уже дома у Тамары Васильевны – подруги детства моего покойного деда. Мне у неё не очень нравилось, потому что в её квартире неприятно пахло, она поила нас противными травами, называя это чаем, а ещё из-за мохнатой бородавки на её подбородке.
- Я никогда его раньше таким не видела, - мама сидела в кресле и плакала, обняв колени. Рядом в другом кресле сидела старуха, смотрела на неё сквозь очки, пучила губы и молчала.
- Костик! – Мама подбежала ко мне, - разбудили?
- А почему мы здесь?
- Мы погостим немного у Тамары Васильевны, - мама широко улыбалась, но под глазами продолжали поблёскивать следы от слёз на солнечном свету, - а то она старенькая уже, ей помочь по дому надо, хорошо?
- А когда мы вернёмся?
- Скоро, сынок, но пока тут побудем.
Старуха продолжала молча смотреть на нас. Из-за пушистых бровей, нависших над её бесцветными глазами, всегда казалось, что она сердится.
- А я знаю, кто тебе снился, Костик! – Вдруг сказала Тамара Васильевна своим трескучим голосом и улыбнулась, - Он когда-то и деду твоему снился и Игорёшке – дяде твоему! А ты знаешь, он тебя не обидит, он только тех обижает, кто сам других обижает, а ты ведь никого не обижал?
Я отрицательно помотал головой, смотря на жуткую старуху, которая непонятно чему радовалась, и вспомнил, как кинул камень в Серёжу.
- Тамара Васильевна, вы его пугаете! – Возмутилась мама.
- Ничего не пугаю! Хорошим мальчикам и бояться нечего! – Тамара Васильевна рассмеялась. Раздался стук в дверь.
- У меня сеанс – старуха вновь посмурнела и направилась к входной двери, - сидите тихо, как две мышки!
- Здравствуйте, Тамара Васильевна, - послышался женский голос из подъезда.
- Головы куриные принесла?
- Принесла.
- Так проходи, чего стоишь.
Мы почти не двигались, боясь себя обнаружить. Сеанс проходил за стеной, на кухне и длился минут двадцать, на протяжении которых Тамара Васильевна вместе с гостьей обсуждали общих знакомых и готовили что-то из куриных голов.
- Только всю постель надо пропитать, иначе не сработает, - говорила старуха, провожая гостью.
Затем Тамара Васильевна зашла в комнату и, достав из-под кресла шерстяной, пыльный носок, спрятала в него сторублёвую купюру.
- Заначка, - улыбнулась она.
Опять постучались.
- Сеанс, - пояснила Тамара Васильевна и направилась к двери.
- Здравствуйте, Тамара Васильевна, - на этот раз голос был мужским.
- Голубя дохлого принёс?
- А как же!
Таких сеансов было ещё четыре: приходила молодая девушка с ногтями карлика, хриплоголосый мужчина с крысиным хвостом, картавый заика с использованной прокладкой, женщина почтенного возраста с совиным помётом. Провожая каждого, Тамара Васильевна давала странные рекомендации: что-то, например, выпить ровно в полночь за моргом или подмешать кому-то в чай с двумя с половиной ложками сахара. Потом она возвращалась в комнату и прятала очередную сторублёвую купюру в носок.
- На сегодня всё, - сказала она после того, как проводила женщину с совиным помётом, - они чё ко мне ходят-то все? Ходят, потому что рекомендуют друг другу. В итоге у каждого по два-три приворота, столько же отворотов и как минимум – по одному проклятью. И всё никак не успокоятся, дураки. Но ничего, у меня, зато, заначка растёт.
От Тамары Васильевны мы вернулись домой в тот же день. Возможно, старуха сама намекнула, что делить свою однушку с нами ей будет в тягость, но я склоняюсь к тому, что мама из двух зол – домашний тиран и полоумная колдунья – выбрала меньшее. Других знакомых в городе у мамы не было – сюда она переехала к отцу, с которым познакомилась незадолго до этого в Москве. Они сошлись за два года до моего рождения. Тогда папа гостил в столице у брата, который учился в МАРХИ. Часто к дяде Игорю в общежитие заходила невеста с подругами, одна из которых – моя мама – недавно была отчислена за прогулы из МГИАИ, где училась на документоведа. Признаться своему отцу, который всё детство её поколачивал, она боялась и уже больше месяца не созванивалась с ним и не писала ответных писем. Мой же отец показался ей по-хорошему простым и добрым человеком, пусть и слегка молчаливым. Все её тяготы рядом с ним казались пустяшными и переставали тревожить её. В итоге перед мамой встал выбор: вернуться к отцу - домашнему тирану, либо уехать в чужой город к незнакомому молодому человеку, с которым она провела лучшие свои дни за последний год. Тогда она также выбрала меньшее из зол и поначалу даже не жалела. Отец был слегка отстранён, но сквозь пелену его молчаливой задумчивости мама видела, как сильно он её любит.
Вскоре они поженились, а после родился я. Отец работал, мама хлопотала по дому, я рос. Всё было, в общем-то, благополучно, пока отец не познал радость физического насилия над собственной женой и ребёнком. Маму он повторно побил в тот же вечер, когда мы вернулись от Тамары Васильевны. Я же свою следующую порку схлопотал спустя неделю за то, что замарал штаны, пока гулял. Всё случилось так же, как и в первый раз: снова ванная, обжигающая порка под невнятные вскрики отца, чувство боли, унижения и его слёзы и объятия после того, как всё закончилось. Отец повторял этот ритуал от двух раз в неделю до двух раз в месяц – чаще всего в свои выходные (работал он с графиком четыре через два). Боль сопровождала меня всюду, особенно когда между двумя сеансами наказания проходило меньше недели, и со временем я начал воспринимать её как неопрятную, докучливую попутчицу в поезде, от которой никуда не деться, а потому остаётся только смириться.
Мама же со своей болью справлялась хуже. Отец бил её чаще, чем меня и делал это более хаотично. По мере моего взросления она всё больше чахла: её движения становились медленными; объятия не такими крепкими, как раньше; когда она говорила, по её ломкому, тихому голосу было слышно, с каким трудом ей даётся каждый звук. И если поначалу, она пыталась выразить свой протест новому укладу, то позже, когда я уже учился в начальной школе, мама принимала всё, что с нами происходит, будто всё это время с каждым ударом отец выколачивал из неё по маленькой частичке души.
Тяжелее всего было с первого по второй класс, потому что тогда же приходилось привыкать к реалиям провинциальной начальной школы. Я цепенел всякий раз, когда меня вызывали к доске. Четыре десятка совершенно чужих глаз смотрели на меня, а я от ужаса пропускал мимо ушей всё, что говорила учительница, и смотрел на три существительных, написанных на доске.
- Понял? – Спрашивала Валентина Петровна.
Я молча кивал, боясь, что меня засмеют, если я попрошу повторить, и начинал делать морфемный разбор в то время, как требовался морфологический. Учительница проверяла домашние задания у одноклассников, а потом поворачивалась к доске.
- Ты же сказал, что понял, - удивлялась она, называла меня разиней и вызывала к доске того, кто исправит мою оплошность, пока я под хохот одноклассников возвращался на своё место.
Подобные случаи, когда я попадал впросак, благодаря своей тревожности, повторялись регулярно и часто стоили мне плохих отметок в дневнике, за что дома я мог гарантировано ждать очередной сеанс экзекуции от отца.
К третьему классу я пообвыкся в школе, обрёл пару приятелей среди одноклассников и научился глушить свою тревогу во время уроков, рисуя на полях различных уродцев, звёзды, взрывы, узоры. На ИЗО не было так интересно, потому что там я рисовал то, что просили и поэтому боялся сделать неправильно, а, черкаясь ручкой на полях, я рисовал что угодно и в процессе мог опять ощутить приятное чувство собственного исчезновения, выводя жирные контуры безымянной мультяшки за бледно-красной границей, отделявшей мои рисунки от скучного мира примеров, задач и уравнений. Дома отец меня, конечно, выпорол, когда увидел в дневнике замечание о том, что я порчу рабочие тетради, но после порки радовался, что я у него творческая личность и пообещал купить мне большой набор фломастеров и отдельную общую тетрадь для рисунков. Это своё обещание, как ни странно, папа сдержал и уже на следующий день вернулся домой с сюрпризом.
Я стал чаще проводить свободный досуг за рисованием, чем за игрой в солдатики. Отец тряс моими кривоватыми рисунками динозавров и персонажей из мультиков перед маминым лицом и с каким-то преувеличенным восторгом повторял:
- Да как ты не понимаешь, у нас Репин растет!
- Д-да, - соглашалась она из страха, - очень красиво.
Однажды я рисовал в своей комнате. Зашёл отец и заглянул через плечо.
- Что это такое ты рисуешь?
- Это сиреневый человек, - ответил я, повернувшись к отцу. Он ничего не ответил и вышел из комнаты.
Тогда я увлёкся рисованием Сиреневого человека, потому что, во-первых, мне нравился фиолетовый цвет, несколько оттенков которого содержал подаренный папой набор фломастеров. Во-вторых, я мог рисовать его по-разному: это был буквально человек фиолетового цвета или пузырящееся во весь лист чудовище – я всегда был доволен результатом.
Помимо прочего, к третьему классу стало полегче, потому что у отца появилась новая страсть, кроме порки сына и избиения жены, - алкоголь. Раньше он выпивал умеренно, а теперь меры не знал, будто, отказываясь от одних рамок, отбросить следующие ему стало проще. Бил он нас уже реже и чаще проводил выходные, квася в одиночестве. Летом между третьим и четвёртым классом ни в какой отпуск мы не поехали, потому что отец вместо этого впервые ушёл в запой. Его не было дня два, а вернулся он утром без настроения. Нас почти не трогал и повеселел только к вечеру, когда снова запил. Так он пропадал два-три раза в месяц и не появлялся от пары дней до недели.
Вскоре его со скандалом уволили с работы за то, что он устроил пьяный дебош. Новую работу отец искать не спешил и, если выходил из дома, то опять пропадал на несколько дней. Пока его не было, мы с мамой существовали как-то параллельно друг от друга. Она беззвучно перемещалась из спальни на кухню, готовила безвкусный, водянистый суп с расчётом на несколько дней и так же беззвучно возвращалась в спальню. Я пару раз в день ел, а в остальное время рисовал, смотрел мультики, либо возился с солдатиками в своей комнате.
Однажды, когда папы не было уже дня три, в дверь постучались. Открыв, я увидел двух крупных мужчин в кожаных куртках.
- Привет, малыш, – пожал мне руку один из них, оставив в моей ладони какую-то небольшую вещицу, - держи гранату!
На ладони моей лежала конфета, обёрнутая в голубой фантик. На фоне лазурного, безоблачного неба летел самолёт, оставляя за собой белоснежный след, складывающийся в слово «полёт». Поблагодарив незнакомца, я убрал конфету в карман.
- Папаша твой дома? – Спросил он, заглядывая вглубь квартиры.
- Нет.
- А где он, знаешь?
- Нет.
- А когда вернётся?
- Нет.
- Что это за папаша такой у тебя… - незнакомец почесал затылок, озадаченно переглянувшись со своим коллегой, - ты ему передай, что заходили его друзья с сортировки, пусть вернёт то, что ему одолжили, иначе в следующий раз мы заберём все твои игрушки, малыш. Запомнил?
Я посмотрел на улыбающегося мне незнакомца, потом на его недовольного коллегу и кивнул, хотя ничего толком не запомнил кроме того, что в следующий раз у меня заберут мои игрушки.
Отец вернулся вечером того же дня. Услышав, как хлопнула входная дверь, я вышел в зал и увидел, как он с задумчивым видом ходит из угла в угол, прижимая правую ладонь к щеке.
- Костик! – Воскликнул он, поморщившись, - шёл бы к себе в комнату…
- Сегодня какие-то дяди приходили, - сказал я.
- Видел я этих дядь, - он уселся на диван, от него неприятно пахло.
- Они сказали, что заберут мои игрушки.
- Пока что они тока вот что забрали, - отец улыбнулся и на месте, где раньше сиял золотой премоляр, зияла чёрная дыра, - без зуба оставили, суки! Ну ничего, я знаю, что делать…
Отец встал, накинул на себя олимпийку и ушёл. Это был конец августа. Меньше недели оставалось до начала нового учебного года.
Первого сентября я пошёл на линейку один. Отец так и не вернулся, а мама сказала, что плохо себя чувствует. Она достала старый костюм, который был мне слегка мелковат, и попросила сильно долго не гулять.
Накрапывал лёгкий дождь. Рядом со школой я стоял в толпе одетых с иголочки малявок с рюкзаками и букетами, а за нашими спинами возвышались их родители. У меня не было ни рюкзака, ни букета, и родители со мной не пришли. По школьной площадке угрюмый толстяк нёс на плече белобрысую девочку с большими бантами. Одной рукой она трясла звонком, который не было слышно, а второй держала маленький зонтик, спасавший от дождя её и половину толстяка. После нас начали поздравлять: сначала директриса, которая, как и всегда, была немногословна; потом экзальтированная завуч, в очередной раз рассказавшая нам притчу об учениках, учащих учителей учить учеников (эту притчу слово в слово она рассказывала уже два-три раза на торжественных мероприятиях в прошлом учебном году), что заняло у неё около пяти минут. Потом мы разошлись по классам под доносившуюся из динамиков песню из мультика про обезьян: «В каждом маленьком ребенке/ и в мальчишке, и в девчонке/ есть по двести грамм взрывчатки/ или даже полкило!».
- Костик, а ты чего без родителей пришёл? – Валентина Петровна подошла к парте, где я сидел один, положила блюдце с куцым кусочком торта и чашку с чаем.
- Да мама болеет, а папа… - я толком не знал, почему не пришёл папа, он просто до сих пор не вернулся.
Она погладила меня по мокрым от дождя волосам.
- Костик, у вас дома ничего не случилось?
- Нет, - я отвернулся к окну, захотелось плакать, - Валентина Петровна, можно я пойду? А то мама просила долго не гулять, ей плохо, а я… я завтра расписание запишу и учебники завтра заберу.
Валентина Петровна отпустила меня, положив с собой кусочек торта, обёрнутый двумя салфетками, и дала свой зонт, взяв с меня обещание, что завтра не забуду вернуть
Дождь усилился, пока мы сидели в классе. Дул сильный ветер. Изредка вдалеке за домами вспыхивала гроза. По дороге я встретил Тамару Васильевну, которая поздравила меня с праздником, улыбаясь своей неестественно белой вставной челюстью.
- Спасибо, - ответил я.
- Папка твой на днях заходил, денег у меня просил, - сказала старуха и рассмеялась, - ты, небось, соскучился по папке-то?
Я промолчал. Тамара Васильевна как-то по злому смотрела на меня – так задиры в школе смотрят на свою жертву, загнанную в угол.
- Ну ладно, - в её голосе была слышна издёвка, - беги домой, там папка твой вернулся. Только это уже не твой папка.
Старуха опять расхохоталась и пошла дальше.
Ещё в подъезде я услышал плачь. Дверь в квартиру была приоткрыта. Заперев за собой, я разулся и прошёл в зал, где на полу сидела мама и рыдала, вжав своё лицо в колени.
- Мам, что случилось? – спросил я подойдя к ней. Она не ответила и даже не подняла своё лицо.
- Мне дали с собой тортик, может, ты хочешь тортик? – я достал из кармана куртки помятый комок бисквита, обёрнутый в потемневшие от жира салфетки, и протянул маме, надеясь, что это её успокоит. Мама продолжала рыдать, не обращая на меня внимание. Тогда я решил убрать торт в холодильник и, повернувшись, увидел, что у телевизора в кресле, стоявшим к нам спиной, кто-то сидит. Подойдя ближе, я узнал папину олимпийку, его же светлые джинсы с тёмным, влажным пятном между ног. Шея была туго обтянута ремнём, которым отец меня порол, а выше я увидел незнакомое сиреневатое, вздутое лицо с покрасневшими, выпученными глазами, которые смотрели в мою сторону, но видели уже что-то другое.