Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Моташа

Сборник
Девчачий конкурс (2026)

Моташа — рассказ. Андрей Анонимный.

Глава 1.

Если верить комментариям под моими рилсами, я — «воплощение столичной элегантности» и «муза Патриарших».

В моём ТикТоке чуть больше миллиона подписчиков, и каждое утро они заваривают кофе под мои пятнадцатисекундные туториалы о том, как правильно держать осанку, носить шёлк и выстраивать личные границы.

Красивая жизнь требует идеальной экспозиции. Картинка в блоге должна быть стерильной: мягкий свет, матовые поверхности и рассуждения о женской самоценности.

Разумеется, у этой самоценности есть вполне конкретный райдер. Цветы должны быть в тяжёлых коробках, рестораны — с бронью за две недели, а ухаживания — долгими и уважительными.

Я не считаю себя корыстной. Просто если мужчина искренне хочет разделить со мной вечер, он должен понимать, что моё время и моя внешность — это проект, в который я вкладываю колоссальные ресурсы.

И проект этот должен окупаться. Очередной айфон, закрытые чеки в «Сахалине» и бесконечные букеты — это не каприз, а нормальный инвестиционный климат. При этом я всегда держала дистанцию. Кокетливое «мне нужно время, чтобы почувствовать твою энергетику» работало безотказно. Мужчины — существа азартные, они любят играть вдолгую, надеясь рано или поздно получить главный приз. А я просто ждала кого-то действительно крупного. Из первой сотни Forbes.

Единственным существом, которому дозволялось нарушать эту стерильность, была Моня.

Моня — шпиц, крошечное белое облако. Я купила её на втором курсе, потому что видео с пушистыми щенками поднимали охваты на сорок процентов эффективнее, чем мои размышления о психологии.

Моня идеально смотрелась в кадре под треки Ланы Дель Рей. Но за кадром оставалась суровая проза: монтировать ролики и отвечать брендам приходилось по шестнадцать часов в сутки, и на прогулки времени не оставалось физически.

Чтобы Моня не портила паркет в моей съёмной однушке, она круглосуточно ходила в японских подгузниках для младенцев премиум-класса.

Всё изменилось, когда в эту схему залетел Шмель.

Вообще-то его звали Шамиль, но он сразу попросил называть его Шмелем.

На его личный вкус, это звучало максимально экологично для столичной тусовки — такая лёгкая урбанистическая самоирония.

Шмель был классическим, очень правильным московским парнем: родился на Садовом, говорил на безупречном русском без малейшего акцента, носил дорогие оверсайз-худи и пах хорошим табаком.

Мы вполне нормально общались чисто по-соседски, но он существовал для меня в какой-то совсем другой, приземлённой вселенной.

Даже если бы Шмель сошёл с ума, прыгнул выше головы и пригласил меня в самый дорогой ресторан Москвы, я бы, пожалуй, лениво отказала.

Просто потому, что он не входил в мой инвестиционный пул и не соответствовал масштабу моих планов.

Но Шмель оказался фанатичным собачником. У него самого жили три племенных кобеля-шпица: Арчи, Зевс и Кекс.

Три наглых пушистых шара. Шамиль несколько раз видел, как я в дверях меняю Моне памперс, и в его глазах было столько искренней тоски за судьбу животного, что мне даже стало неловко.

— Наташ, — тихо, но твёрдо сказал он у лифта. — Хватит мучить собаку. Животное в постоянном стрессе, ещё и в подгузнике этом... Давай я буду с ней гулять?

— Мне не сложно, я всё равно своих парней дважды в день вывожу.

Я согласилась не раздумывая. Бесплатный аутсорсинг — это всегда приятно. С тех пор Шмель регулярно забирал Моню, и они всей стаей уходили на пустырь за старыми гаражами.

Моня полюбила эти прогулки до дрожи в лапах. Более того, природа быстро взяла своё. Как только Шмель спускал её с поводка в траве, кобели тут же окружали моё белое облако.

Кекс — самый мелкий и шустрый шпиц — сразу пристраивался к Моне с тыла. Моня была стерилизована, забеременеть не могла, но вот шпилиться, как выяснилось, любила до ужаса.

Вместо того чтобы защищать девичью честь, она покорно отводила хвост-бублик в сторону и довольно подтявкивала в такт его фрикциям.

Когда Шмель в первый раз это увидел, он густо покраснел, бросился к собакам и попытался растащить их.

— Кекс, фу! Нельзя! Наташ, извини, пожалуйста, он у меня озабоченный, я сейчас его на поводок...

Я лишь лениво усмехнулась с высоты своего превосходства, оглядывая свежий маникюр.

— Да ладно тебе, Шмель, не трогай их, пускай развлекаются. Она у меня стерилизованная, последствий не будет. Чисто кайфуша, пусть ловит свой вайб, мне не жалко.

Сосед смущённо кашлянул, но спорить не стал.

С тех пор на пустыре установился идеальный баланс: три кобеля Шмеля по очереди шпилили Моню под его чутким присмотром, Моня получала удовольствие, Шмель спокойно стоял рядом, а я занималась своими делами.

Сегодня был вечер очередного гастро-тура. За мной должен был заехать Артур — застройщик средней руки, которого я третий месяц плавно вела к покупке билетов на Мальдивы.

Разумеется, лететь я собиралась одна — Артур в мои планы на отдых не входил, его задачей было просто оплатить бизнес-класс и виллу.

Я надела лучшее шёлковое платье, надушилась Tom Ford и уже выходила из квартиры. На лестничной клетке я столкнулась со Шмелем, который как раз выводил свою банду.

Моня уже крутилась у его ног, вовсю помахивая хвостом в предвкушении поездки на любимый пустырь.

— Привет, Наташ. Опять в ресторан? — вежливо улыбнулся Шмель.

— Дела, Шмель, инвестиционный климат сам себя не улучшит, — бросила я, нажимая кнопку лифта. — За Моней присмотришь, если что?

— Конечно. Иди, удачи.

Лифт закрылся. Я поехала вниз, навстречу дорогому стейку из мраморной говядины и коллекционному шампанскому.

Глава 2.

НАТАША.

Матовая БМВ Артура плавно резала вечерний московский воздух, а я лениво смотрела на огни Садового. Внутри зудело странное, царапающее чувство.

Знаете, это глупое девичье предчувствие, когда кажется, что именно сегодня твоя жизнь сделает крутой вираж. Где-то на подкорке билась мысль: сегодня в ресторане я встречу Его.

Олигарха, который избавит меня от необходимости ужинать с застройщиками. Моё эго требовало масштаба, и Вселенная просто обязана была ответить на этот запрос.

Пафосная VIP-ложа, приглушённый багровый свет, тяжёлый бархат. Артур сиял так, будто выиграл тендер всей своей жизни.

Он с хлопком открыл Cristal, разлил по бокалам и с гордым стуком пододвинул ко мне тарелку.

— Ну что, Наташ, за твою энергетику?  — И кстати... Вилла оплачена. Бизнес-класс на субботу. Три недели рая. Только ты и я.

Я натянула свою загадочную улыбку. «Только ты и я, конечно. Мечтай.», — лениво подумала я.

Моньку на эти три недели я уже планировала скинуть Шмелю.

Я пригубила шампанское и поднялась:

— Я на минутку в дамскую комнату, Артурчик. Не скучай.

Идя по длинному мраморному коридору, я мысленно прокручивала схему, как поизящнее сбросить Артура с хвоста прямо в аэропорту. И тут предчувствие бахнуло меня в затылок.

Навстречу мне, покачиваясь вальяжной походкой, шёл мужчина. Это был миллиардер из тех самых, чьи фамилии шепчут с придыханием. Настоящий этнический нувориш из южных республик: приземистый, неестественно широкий в плечах, с грубым лицом и хищными карими глазами.

На его руке тускло поблёскивали золотые часы. Чуть поодаль, бесшумными тенями, за ним следовали пять внушительных, квадратных ребят в идеально сидящих чёрных костюмах.

Я заметила, как его взгляд зафиксировался на мне. Он замедлил шаг, явно собираясь заговорить. Внутри меня всё ликовало: «Да! Вселенная склонилась перед моим требованием!».

Миллиардер остановился в шаге от меня, обдал запахом запредельно дорогого парфюма и хриплым, властным голосом выдал комплимент:

— Девушка, у вас редкая, породистая красота. Такие глаза не должны смотреть на этот мир бесплатно.

Я уже собиралась ответить своей самой изящной, ленивой фразой, но раздался глухой, замогильный щелчок.

Пространство коридора перед моими глазами с хрустом лопнуло. Меня не просто выключили — мою душу будто сорвало с насиженного места и затянуло в какую-то жуткую высь.

Там,  в багровом мареве проступило нечто колоссальное. Это было гигантское, ржавое чугунное колесо размером с целую планету.

Оно стояло неподвижно, покрытое космической пылью, но вдруг с оглушительным, леденящим кровь скрежетом странно и тяжело двинулось, сделав короткий поворот.

Секунда дикого, центробежного трипа,  и... бам. Меня с размаху выплюнуло обратно.

Я открыла глаза. Никакого мрамора, багрового света и запаха Tom Ford.

Я лежала лицом в сырой, грязной траве. В ноздри ударил резкий запах бензина, мокрого мусора и чужой мочи.

Мир вокруг полностью потерял цвета,  но зато запахи обрели пугающий объём. Голова раскалывалась. Я попыталась подняться, опереться на руки, но руки меня не слушались.

Трава колола лицо, и я поняла, что вообще не контролирую собственные конечности.

Прежде чем я успела испугаться, до моего шокированного сознания дошло самое жуткое. Сзади тяжелая, теплая, масса ритмично и нагло прижимала меня к земле.

Кто-то бесцеремонно и жёстко пёр меня прямо здесь, в этой грязи!

Внутри меня взорвалась ярость. «Вы что, охренели?! Руки убрали! Я полицию вызову! Я вас засужу, твари!» — мысленно заорала я.

Я начала дико, судорожно дёргаться, пытаться выползти вперед, сбросить этот вес

Но из моего горла вместо мата вылетало только испуганное, захлёбывающееся тяфканье.

— Кекс, ну блять, фу! Отвали от неё! Что ты творишь?! — раздался совсем рядом громкий, до боли знакомый голос.

Я замерла. Шмель?

В эту же секунду тяжесть сзади резко исчезла. Чьи-то гигантские пальцы бесцеремонно подхватили меня под живот, оторвали от земли.

И вот тут меня накрыло окончательное осознание. Напротив меня на корточках сидел испуганный Шмель в своём дорогом оверсайз-худи.

Он держал меня на весу, а перед моим носом болтались две короткие, пушистые белые лапы, испачканные в грязи.

Чуть поодаль, лениво облизываясь, стоял Кекс, а рядом с ним топтались Арчи и Зевс.

Я — в теле Мони.  А эти пушистые ублюдки только что...

У меня началась настоящая истерика, я задергалась в руках соседа. Но Шмель лишь успокаивающе прижал меня к своей куртке и начал мягко гладить по загривку.

— Ну ты чего, Моня? Чего разнервничалась, маленькая? Всё же как обычно было... Кекс, ты зачем её напугал, кобель несчастный?

Я смотрела на него глазами шпица и задыхалась от экзистенциального ужаса, не в силах вымолвить ни слова.

МОНЯ

Вечер на пустыре за гаражами был просто топчик.

Шмель, как обычно, мирно курил в сторонке, а кобели вовсю взяли меня в оборот.

Прямо сейчас меня яростно и ритмично пёр мой любимый Кексик. О-о-о, это было так классно!

Я довольно прогибала спину, отводила пушистый хвост-бублик в сторону и сыто, блаженно подтявкивала от чистейшего кайфа.

Вся моя маленькая собачья жизнь прямо в эту секунду катилась по идеальным рельсам.

И вот в самый пик этого пушистого блаженства в небе над гаражами вдруг раздался глухой, железный скрежет.

Я подняла морду кверху. Там, прямо над ржавыми крышами, в багровом тумане проступило что-то огромное, ржавое, круглое, похожее на колесо от какого-то великанского трактора.

Оно стояло там некоторое время, но вдруг со страшным, тяжёлым скрипом на весь мир странно двинулось, сделав короткий поворот всего на один зубец.

В ту же секунду меня выдрало из-под Кекса. Вокруг всё завертелось, закружилось, земля ушла из-под лап, и... бам! Меня со всего размаху впечатало во что-то совершенно чужое.

Я моргнула. Трава пустыря, кусты и Кексик куда-то исчезли.

Мир вокруг стал... сумасшедшим. Вместо привычной, блеклой желтовато-синей картинки на меня обрушился яростный, ослепительный фонтан неведомых красок.

Всё горело какими-то дикими, кричащими цветами — тяжёлый бархат штор полыхал густым пламенем, на стенах горел золотой свет.

Я впервые в жизни видела ЭТО. От невыносимого, яркого великолепия у меня закружилась голова.

Зато мой главный инструмент — нос — внезапно умер. Мощный, осязаемый мир запахов, просто выключили.

Всё вокруг стало пресным, мягким и едва уловимым.

Я попыталась опустить голову к земле, но обнаружила, что нахожусь неестественно высоко — так высоко я летала, только когда Шмель поднимал меня на ручки.

Я стояла на двух длинных ходулях посреди огромного коридора из белого гладкого камня.

Лап нет, шерсти нет (полный кринж!), на мне висит какая-то тряпка, а на концах пальцев поблёскивает свежий розовый лак.

Прямо передо мной стоял огромный, неестественно широкий самец с лоснящейся мордой. На фоне багровых стен он казался невероятно чётким.

Этот вожак стаи уставился на меня своими круглыми тёмными глазами, явно чего-то от меня ожидая. И нетерпеливо спросил властным голосом:

— Ну так что, девушка? Позволите узнать имя такой породистой красавицы?
Мой  разум коротнул от благоговения перед альфой. Инстинкт комнатной суки потребовал тотальной покорности. Я вывалила язык, скосила глаза к носу и бешено, оглушительно задышала ему в лицо: «Хе-хе-хе-хе!». Хвоста сзади не оказалось, поэтому я прямо в шёлковом платье рухнула на корточки и начала неистово, судорожно тереться задницей о мраморный пол, издавая захлёбывающийся писк: «Уи-и-и-и!».Лицо миллиардера приобрело землистый оттенок, а пять амбалов за спиной синхронно схватились за кобуры. Вожак брезгливо прикрыл нос рукой с часами, сделал шаг назад и с глубоким ужасом протянул:
— Сука... Гуманоид какой-то… — и поспешил ретироваться.

Но ничего, в моей новой огромной голове наконец-то прояснилось. Я сообразила, как устроены эти сложные человеческие связки, и поняла главное: в этом теле можно лаять по-другому, по человечьи!

Я уверенно переставила свои длинные ходули и пошла вглубь зала.

Самец сидел за столом и лениво ковырял вилкой салат, но стоило мне подойти, как его круглые глаза преданно округлились.

Мой новый огромный мозг откуда-то чётко помнил, что его зовут Артур.

А ещё я помнила, что прозрачная шипучка в его бокале — это не просто вода, это очень вкусно и весело.

Подскочив к столу на своих длинных ходулях, я протянула пальцы, схватила бокал и махом, заглотила всю искрящуюся жидкость залпом, громко и сыто сглотнув.

Артур прифигел. Он застыл с поднятой вилкой, ошалело переводя взгляд с пустого бокала на меня.

— Э-э... Наташ? Всё ок? — выдавил он. — Ты какая-то... другая.

В мою человеческую голову мгновенно ударило горячее веселье, окончательно сорвав все тормоза.

Этот налил весёлой воды, он сильный — значит, прямо сейчас он мой вожак, и я обязана проявить к нему всю свою любовь и покорность.

Откинув волосы назад, я плотно схватила его за руку своими новыми тонкими пальцами, вытаращила глаза и хрипло залаяла по-человечьи:

— Пойдем-ка со мной... Прямо сейчас! Погнали!

Артур обалдел от такой внезапности, но его мужские инстинкты сработали быстрее мыслей.

Он подскочил, едва не перевернув стол, и мы на всех парах рванули обратно к туалету.

Я шпехалась с ним с дикой, первобытной, чисто животной страстью, полностью отдавая себя процессу.

Я выгибала спину, упиралась руками в холодный кафель и громко, с удовольствием выла на весь туалет — ровно так, как привыкла делать на любимом пустыре за гаражами.

Когда мы наконец вывалились обратно в зал, Артур был абсолютно раздавлен внезапным счастьем и тяжело, прерывисто дышал, вытирая пот со лба. Его костюм был помят, а в глазах горело обожание.

Он трясущимися руками достал карту, моментально что-то пикнуло, швырнул официанту много бумажек и повёл меня к выходу.

— Наташ, я в машину, жду тебя, — нежно прошептал он у дверей, преданно целуя мою ладонь.

Первый вожак остался доволен, но мои глаза уже зафиксировали новую цель.

В коридоре у входа как раз стояли те самые пять внушительных кобелей. Их главный куда-то подевался, парни откровенно скучали без дела, переминаясь с ноги на ногу.

Я оценила их широченные спины, мощные шеи и сильные руки. В моём понимании это была идеальная, крепкая, элитная стая, с которой нужно было срочно повязаться.

Я подошла к парням вплотную, ласково улыбнулась во весь рот и поманила их пальцем.

Амбалы переглянулись, ухмыльнулись, и вся толпа покорно завалилась за мной внутрь туалета, плотно заперев за собой массивную дубовую дверь.

Через минуту здесь началось настоящее, веселье. Пятеро крепких кобелей шпилили меня во все доступные места, пока я довольно стонала, ловя чистый собачий кайф.

Настоящее пушистое счастье в цветном мире.

Кобели в чёрных костюмах отработали на полную. Когда они закончили, застёгивая ширинки и затягивая галстуки, вся эта тяжело дышащая, безумно довольная толпа потянулась к выходу.

Они открыли массивную дубовую дверь, собираясь уходить, и прямо на пороге столкнулись с другими двуногими.

В туалет испуганно заглянули трое — один бледный, в строгом пиджаке, и двое помоложе, в одинаковых фартуках.

Новые самцы обомлели, переводя взгляд с выходящих охранников на меня.

Я осталась стоять посреди кафельного пола — абсолютно голая, растрёпанная и потная. Моё шёлковое платье аккуратно висело на дверце одной из кабинок.

Бледный двуногий в пиджаке испуганно сглотнул, сделал шаг вперёд и заикающимся голосом спросил:

— Д-девушка... С вами всё в порядке?

Я ласково улыбнулась во все зубы, сделала шаг навстречу, поманила их пальчиком к себе и хрипло выдала:

— Ну что встали? Идите сюда, мальчики...

Парни долго думать не стали. Самец в пиджаке моментально захлопнул дверь изнутри и защёлкнув замок, а двое в фартуках прямо на ходу скинули их на пол.

Они втроём с ходу набросились на меня, продолжая этот прекрасный пушистый карнавал.

Двуногая стая оказалась ничуть не хуже моих шпицев на пустыре!

И вот в самый пик этого сумасшедшего блаженства я стремительно взмыла вверх.

Стены ресторана мгновенно растаяли где-то внизу, и вся ночная Москва с её миллионами неоновых огней в секунду сжалась в крошечную цветную точку.

Голова дико закружилась от высоты... опять это колесо! Огромное, ржавое, от великанского трактора.

Оно со страшным, тяжёлым скрипом снова сместилось в воздухе всего на один зубец, и меня со всего размаху швырнуло вниз, впечатав мордой во что-то мягкое и хорошо знакомое, это были домашние штаны и ноги Шмеля.

НАТАША

Я лежала глубоко внутри собачьей шкуры в однушке у Шмеля. Атмосфера вокруг была до тошноты домашней. Сосед неторопливо, методично ел из тарелки горячие пельмени.

Одной рукой он держал вилку, а другой успокаивающе поглаживал меня по загривку.

Я лежала у него на коленях беспомощным пушистым комочком, нервно посматривая вниз, на пол. Там, на паркете, кружили эти три извращенца — Арчи, Зевс и Кекс.

Они бегали вокруг ног Шамиля, задирали хвосты-бублики и сладострастно, с нескрываемым плотоядным вожделением поглядывали вверх — прямо на меня.

Меня буквально разрывало от безысходности. Я лежала и обреченно раздумывала над своей горькой судьбой. Я была абсолютно уверена, что это конец. Что я навсегда осталась собакой и обратного пути нет.

Паника накрывала с головой: мне больше никогда в жизни не видать ни Мальдив, ни богатых инвесторов, ни миллионных охватов в ТикТоке.

Вся моя идеальная, глянцевая жизнь накрылась медным тазом, и теперь моё будущее — это обслуживать этих трех озабоченных псов на пустыре за гаражами.

От этого экзистенциального ужаса я бессильно поскуливала, буквально плача навзрыд внутри собачьего тела.

А Шмель просто продолжал механически чесать меня за ухом свободной рукой, думая, что шпиц просто капризничает после долгой прогулки.

И прямо посреди этого кошмара, под сладострастными взглядами Кекса, меня снова резко дернуло вверх.

Я рванула сквозь потолок однушки, взмывая в ночное небо, и передо мной снова встало это циклопическое ржавое колесо.

Оно со страшным, тяжёлым скрипом опять смещается в воздухе всего на один зубец, и в моей голове на лету вспыхивает бешеная мысль: «Да что это за хуйня?! Ведь где-то я это колесо уже видела! Ну конечно!».

Квартира Шмеля. У него на стене в коридоре висит старый, пожелтевший настенный календарь. Большой такой, альбомного формата.

Я ещё тогда лениво удивилась: нахрена столичному хипстеру этот дурацкий бумажный хлам, да ещё и за 1989 год?

Календарь был всегда закрыт, а на обложке, прямо над сеткой месяцев, было нарисовано точно такое же, один в один, ржавое чугунное колесо на фоне багрового неба!

Я не успела додумать эту мысль — Колесо провернулось, и меня со всего размаху швырнуло обратно вниз, впечатав в темноту собственного человеческого тела.

Я открываю глаза. Мой полет закончился. Я стою на коленях на холодном, грязном кафеле ресторанного туалета, а во рту у меня находится какая-то странная, тёплая, скользкая сарделька.

От неожиданности я дико закашлялась и с хрипом выплюнула член администратора.

Реальность бьёт наотмашь: меня прямо сейчас безжалостно имеют во все дырки потные, незнакомые официанты!

— СУКИ!!! ПОШЛИ ВОН!!! ОТВАЛИТЕ ОТ МЕНЯ!!! — диким ультразвуком заорала я, вырываясь из их рук.

Официанты и администратор от моего яростного вопля перепугались. Панически натягивая брюки и застёгивая на ходу ширинки, они выбежали вон, растворившись в коридоре.

Меня трясло крупной дрожью. Обливаясь слезами и размазанной тушью, я подскочила к дверце кабинки, сорвала своё слава богу целое шёлковое платье и наспех натянула его на тело.

Кое-как застегнув молнию, спустилась на улицу. Артур ждал в своей БМВ, уткнувшись в телефон.

Увидев, как я запрыгиваю на заднее сиденье — растрёпанная, заплаканная, в полной панике — он, естественно, моментально занервничал, обернулся и испуганно спросил:

— Наташа! Наташ, что произошло?!

— Просто едь. Молча. Пожалуйста, — прохрипела я, вжимаясь в кожаное кресло и закрывая лицо руками.

Артур преданно замолчал, завёл мотор, и машина на бешеной скорости повезла меня домой. Пока за окном мелькали огни ночной Москвы, мой растоптанный мозг лихорадочно собирал воедино то, что произошло.

Это был не бред. Моня реально рулила моим телом, пока я сидела в её шкуре. А календарь за 1989 год в квартире соседа теперь казался мне самой важной вещью на свете.

Как только матовая БМВ затормозила у нашего дома, Артур по привычке заглушил мотор и потянулся к ручке, собираясь благородно выйти и открыть мне дверь.

Но у меня на это не было времени. Не дожидаясь его, я сама рванула ручку и буквально пулей вылетела из машины.

— Наташ! Ты куда?! Всё точно нормально?! — донёсся сзади удивлённый, растерянный возглас Артура.

— Я тебе позже позвоню! — крикнула я, даже не оборачиваясь, и припустила к подъезду.

В холле, слава богу, тупила какая-то курьерша, и дверь ещё не успела захлопнуться. Я проскочила мимо неё, ворвалась в лифтовой холл.

Створки лифта как раз стояли открытыми. Я влетела в кабину, судорожно ткнула пальцем в кнопку своего этажа и в этот момент с противным хрустом под корень сломала длинный нарощенный ноготь с идеальным розовым лаком.

Было больно, пошла кровь, но мне было совсем не до этого. Вся моя голова была забита только одной мыслью — мне нужен Шмель.

Лифт тащился наверх целую вечность. Когда двери наконец разъехались, я выскочила на площадку, подлетела к сорок второй квартире и начала яростно, со всей дури бить ногами в деревянную обшивку.

Дверь открылась на удивление быстро. На пороге стоял заспанный Шмель, удивлённо моргая. На руках он бережно держал Моню. Собака выглядела абсолютно счастливой, сытой и лениво помахивала хвостом при виде меня.

Но мой взгляд намертво прилип к стене в его прихожей. Там, на обычном гвоздике, висел тот самый старый, пожелтевший от времени настенный календарь альбомного формата.

И на его обложке, прямо над крупными цифрами «1989», было чётко, во всех деталях нарисовано оно. Гигантское, ржавое колесо на фоне зловещего багрового неба.

Я рванулась вперёд, ткнула дрожащим окровавленным пальцем со сломанным ногтем прямо в эту картинку на стене и, тяжело, прерывисто дыша, прохрипела:

— Шамиль... Какого хрена? Что это за грёбаное колесо у тебя на календаре?! Рассказывай всё!

Глава 3.

Шмель ошарашенно застыл в дверях, и его вежливое, породистое московское лицо медленно поползло вниз. Он перевёл круглые от ужаса глаза с календаря на меня, и в его взгляде читался чистый, неразбавленный шок.

Его можно было понять..  посреди ночи к тебе ломится пафосная соседка-блогерша, которая всегда общалась с тобой через губу.

Только сейчас она выглядит так, будто её три часа волокли за БМВ по асфальту — шёлковое платье натянуто кое-как, волосы взъерошены, глаза багровые от слёз, лицо полностью измазано потёкшей тушью, а с дрожащего, обломанного под корень ногтя на его чистый скандинавский ламинат методично капает кровь.

И при всём этом параде она не просит пластырь, а яростно тычет пальцем в его старый настенный хлам.

Шамиль судорожно сглотнул, прижал к себе притихшую Моню и выдавил из себя осипшим голосом:

— Наташ... Ты чего? Какое колесо? Ты в порядке?

— Рассказывай, сука! — прохрипела я, надвигаясь прямо на него и заставляя попятиться вглубь прихожей. — Откуда у тебя этот календарь?! Я только что летала над этой хернёй в небе! Откуда она у тебя, Шмель?!

Сосед побледнел ещё сильнее, аккуратно опустил Моню на пол и, не спуская с меня испуганного взгляда, заикаясь, заговорил:

— Да... да обычный календарь, Наташ. Мне его бабушка подарила. Очень давно, она... она взяла с меня клятву, понимаешь?

Просила, умоляла, чтобы этот календарь всегда, каждую секунду висел именно на этом гвоздике в прихожей. Говорила, что она когда-нибудь приедет в Москву и лично проверит, держу ли я слово.

Я её очень люблю, несмотря на то что она очень странная, поэтому не снимал, она шаманка, понимаешь..? И она вряд ли вообще сюда приедет. Она живёт за миллиард километров отсюда, в Бурятии, в крошечном селе под Улан-Удэ.

В моей голове мгновенно выстроились новые логические рельсы. У Шмеля, оказывается, в роду были не только русские и кавказцы. У него, блять, в анамнезе была бурятская бабушка-шаманка!

И эта престарелая повелительница духов явно знала, на какой гвоздь повесить этот чертов календарь.

— Звони ей, — приказала я, нависая над ним. — Набирай её прямо сейчас. По видеосвязи, по max, по телеграму — мне плевать! Звони этой ведьме!

Шмель окончательно офигел. На его лице отразилась такая гамма чувств, будто я только что предложила ему продать почку ради бензина. Он замахал руками и сделал шаг назад, поближе к телефону:

— Наташ, ты с ума сошла?! Время три часа ночи! Какое «звони»?! Ты вообще себя видела со стороны? Платье порвано, вся взъерошена, несёшь какой-то бред про полёты в космос...

Расскажи нормально, что, чёрт возьми, произошло в твоём ресторане? Тебя кто-то обидел? На тебя напали? Я сейчас полицию вызову или скорую! Ты меня пугаешь!

Я поняла, что если не выдам ему хоть какую-то фактуру, он реально "нажмёт тревожную кнопку" и меня увезут в дурку.

Я сделала глубокий вдох, и начала быстро, сбивчиво вываливать на него события этого адского вечера.

Разумеется, все самые позорные детали я технично упустила.

Я просто бегло обрисовала суть: в ресторане у меня поплыли глаза, мир потерял цвет, меня выкинуло из тела, я очнулась в шкуре собственной собаки у него на коленях, потом взмыла вверх, увидела колесо с обложки календаря и вернулась обратно в дамскую комнату ресторана.

Шмель слушал меня, не шевелясь. Он смотрел на моё взъерошенное, заплаканное лицо, на капли крови с пальца, которые уже оставили на его ламинате аккуратную багровую дорожку, и в его глазах чётко читалось: «Так, это шизофрения. Острая стадия.

Куда звонить — в 112 или сразу в Кащенко?». Он явно раздумывал, как помягче завалить меня на пол и связать простынёй до приезда санитаров.

И в эту самую секунду, когда тишина в прихожей стала удушливой, а Моня на полу тихонько зевнула... в квартире, резко, как выстрел, раздался треск дверного звонка.

Мы со Шмелем одновременно вздрогнули и уставились на входную дверь.

Шамиль медленно подошёл к порогу, щёлкнул замком и потянул ручку на себя.

Дверь открылась. На лестничной клетке 42-й квартиры,  стояла сухонькая, невысокая пожилая женщина в традиционном бурятском халате-дегэле, подпоясанном ярким кушаком.

Из её дорожной сумки разило дикими таёжными травами, багульником и костром.

Старушка лениво переступила порог, обвела нас своим проницательным узким взглядом, зафиксировалась на календаре 1989 года и спокойно сказала на чистейшем русском:

— Ну привет, внучок. Я же говорила — приеду и проверю. А у вас тут, я вижу, Колесо уже вовсю юзом пошло.

Глава 4.

Не успела бурятская бабушка договорить свою фразу про Колесо, как мир вокруг меня снова с хрустом лопнул, и я стремительно, с бешеной скоростью полетела вверх, прочь из прихожей Шмеля.

«О боже! Только не это! Не сейчас! Пожалуйста!!!» — мысленно взмолилась я.

Но циклопическому маховику в небе было абсолютно плевать на мои девичьи мольбы. В багровом тумане астрала ржавое железо безжалостно и глухо щёлкнуло, словно переключая кармическую передачу.

Меня со всего размаху швырнуло вниз, впечатав в совершенно новую, чужую темноту.

Я открыла глаза и тут же чихнула от пыли и удушливой, едкой вони.

Никаких Патриков. Никакой однушки Шмеля со скандинавским ламинатом. Я обнаружила себя посреди какой-то абсолютно незнакомой, загаженной комнаты.

Меня снова закинуло в тело собаки, но это точно была не моя белоснежная Моня. Я посмотрела вниз: лапы длинные, худые, покрытые серой, жёсткой шерстью, которая в нескольких местах на боках вывалилась уродливыми лысыми проплешинами.

Попытавшись пошевелиться, я поняла, что левая задняя лапа жутко ноет и почти не гнётся.

Но настоящий экзистенциальный шок накрыл меня, когда я осмотрелась. Вся комната — вдоль стен, под батареей, вокруг дивана — была плотно уставлена двухлитровыми прозрачными пластиковыми бутылками, до краёв наполненными мутной жёлтой жидкостью.

Мой новый, чуткий собачий нос безошибочно и мгновенно выдал химический анализ: в бутылках была застоявшаяся человеческая урина.

У единственного засаленного окна стоял стол. На нём возвышался огромный, пыльный монитор, на котором ярким светом горела больша надпись «ДВАЧ», а чуть ниже буквами поменьше светилось: «Добро пожаловать! Снова.».

На полуразвалившемся компьютерном кресле, из которого клочьями торчал поролон, спиной ко мне сидел мужик. На его затылке сияла уродливая редкая залысина, окружённая сальными волосами.

Он несколько секунд пялился в монитор, судорожно скролля, а затем резко, со всего размаху впечатал кулак прямо по клавиатуре. Пластиковая кружка на столе подпрыгнула и повалилась на пол, заливая линолеум остатками чифиря.

— Сам ты лахтодырка! Сам ты лахтюня, петух недорезанный! — заорал мужик дурным, срывающимся голосом, и веер его слюней полетел прямо в экран.

— Ёбаный мачух, сука, совсем не следит за ньюсачём!! Мочепидоры зажрались! Я ведь стараюсь, блять! Стараюсь, чтобы у нас у всех всё было хорошо, блять, а не как в гейропах этих сраных, где мужики мужиков шпилят и это им норм!

Он нервно вскочил с кресла, почёсывая зад сквозь застиранные, обвисшие серые треники.

— Если сраный мочепидор не потрёт треды этого ублюдка про бензин, бургеры из макдональдса и кока-колу в течение часа, я лично звоню дежурному в ФСБ! Пусть сервер нахрен завернут!

— Вкусочка бля, я покажу тебе вкус очка, блядина!

Мужик тяжело, сипло дышал, пытаясь унять колотящую его ярость.

— Надо расслабиться... — пробормотал он сам себе под нос, массируя виски пальцами. — Спокойно. Главное — спокойно, а то будет как в прошлый раз. А моники сейчас, сука, дорогие, новый хрен купишь...

Он протянул руку к столу, кликнул мышкой по какой-то ссылке, и из хрипящих, полусломанных колонок на всю пропахшую уриной комнату ударил знакомый пианинный проигрыш.

— Владимирский централ, ветер северный... — густо завыл из динамиков Михаил Круг Под этот мотив мужик резко повернулся в мою сторону, со свистом выдохнул сквозь гнилые зубы и, властно приказал:

— Эй, Тишка! А ну подь сюда, кабель! Этапом из Твери — зла немеренно! Кому говорю, место!

Идти к нему не хотелось просто смертно. Лицо у этого мужика было абсолютно отвратительным: сальное, серое, густо покрытое багровыми давлеными прыщами и какими-то гнойниками. Но через рецепторы серой собачьей шкуры я вдруг чётко, на уровне рефлексов, поняла: если я прямо сейчас не выполню команду этого чудовища, мне будет ОЧЕНЬ, запредельно больно. Животный страх перед ним был вшит в этот собачий мозг намертво.

Прихрамывая на больную лапу и поджимая облезлый хвост, я под блатную романтику покорно потащилась к его грязным ногам, пока из динамиков неслось: «Лежит на сердце тяжкий груз...».

Мужик хищно ухмыльнулся и одним движением спустил свои треники до колен. Прямо под ними, среди кустов немытых волос, торчком торчала его сморщенная, убогая пипирка размером с крошечный корнишон.

Я в ужасе зажмурилась. «О боже! Только не это! Пожалуйста, верните меня к Кексу!..» — мысленно закричала я и тихонько, бессильно заплакала, издавая жалкий собачий скулёж.

— Поскули мне тут ещё, кобелина ёбаная! — яростно гаркнул он прямо под строчку «Но не очко обычно губит...», грубо схватил меня за шкирку и со всего размаху развернул к себе задом, бесцеремонно задрав мой облезлый серый хвост.

А из колонок в это время финальным аккордом победоносно разносилось: «...а к одиннадцати туз!»...

А дальше... Дальше словно отрезало. Мой мозг до сих пор наотрез отказывается вспоминать и воспроизводить то, что произошло в следующие десять минут в этой пропахшей мочой и безумием комнате под аккомпанемент тверского шансона.

Глава 5

Я открыла глаза, всё ещё запертая в чужой серой шкуре. Вокруг царила гробовая тишина. Мужик куда-то свалил — развалившееся поролоновое кресло было пусто.

Я перевела взгляд на стол: в потухшем мониторе зияла огромная трещина, а по всему полу, словно выбитые зубы, валялись пластиковые кнопки от клавиатуры.

Прежде чем я успела осознать, что опасность миновала, моё сознание снова резко дёрнуло вверх.

На этот раз привычного чугунного Колеса в небе не было. Вместо него прямо в воздухе, поверх грязных облаков, проступил огромный, круг.

Он висел в пространстве, словно наспех начерченный жирным куском мела, вибрируя и источая удушливый жар. Меня с силой втянуло в эту алую пустоту, и реальность схлопнулась.

Я пришла в себя со свистом, судорожно глотая воздух.

Я снова была человеком, но стояла на четвереньках, уперевшись ладонями в холодный пол. Голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус крови.

Вокруг стоял оглушительный, безумный гвалт — прямо на меня, захлебываясь от ярости, непрерывно тявкали и рычали все кобели Шмеля. Арчи, Зевс и Кекс скалили зубы, шерсть на их загривках стояла дыбом.

Оказалось, я нахожусь в самом центре точно такого же красного круга, который был грубо начерчен мелом прямо на дорогом ламинате.

Напротив меня, согнувшись, стоял сам Шамиль. Он мёртвой хваткой держал меня сверху за плечи, наваливаясь всем весом и буквально утапливая меня в полу, чтобы я не могла подняться.

Его худи было изорвано, а руки — покрыты свежими, сочащимися кровью укусами и царапинами.

Первой лаять перестала Моня. Белое пушистое облако резко замолчало, протиснулось сквозь оскаленную стаю кобелей и бесстрашно забежало внутрь красного круга.

Она принялась преданно, скуля от счастья, облизывать мои босые ноги.

— Вернулась, — раздался спокойный, скрипучий голос из-за спины Шмеля. — Отпускай ее, Шама. Теперь можно.

Шмель обессиленно разжал пальцы и слегка отошел, тяжело отдуваясь и зажимая искусанную ладонь.

Я подняла голову. Из полумрака коридора вышла бурятская бабушка. В одной руке она сжимала огрызок красного мелка, а в другой держала тлеющий, дымящийся пучок сухих таёжных трав, от которого по прихожей расходился густой запах багульника и полыни.

Она окинула меня проницательным взглядом и удовлетворённо кивнула.

Когда Шмель кое-как перемотал руки бинтом, а я закуталась в чистый плед, бабушка усадила нас прямо на кухне и наконец открыла карты.

Глава 6

— Колесо это огромное, чугунное, что ты в небесах углядела, когда над крышами летела — это Колесо Круговерти душ, — глухо начала бабка, водя дымящейся травой над нашими головами. — Древняя, страшная мельница, которая веками людские жизни перемалывает да новые тела раздаёт.

И у Колеса этого есть свой досмотрщик. Древний дух, Хозяин Перекрёстков. Старик упрямый, веками на одном месте сидел в астральной выси, да скучно ему стало.

Решил он, дурак, земной доли испить, в человеческую шкуру на время заскочить — трипануть, по-вашему, по-молодежному. Ну и заскочил. Бабушка тяжело вздохнула, и серый дым полыни заструился по кухне, въедаясь в шторы.

— Подселился он в тело одного москвича здесь, неподалёку. Да вот незадача: тот человек в пьяном угаре возьми да и испусти свой настоящий человеческий дух. Сосуд опустел, и Хозяина нашего туда присосало.

Да так плотно, намертво присосало, что он про себя вообще забыл — кто он, зачем он здесь... Слился с этой чужой шкурой и живёт теперь мыслями и жалкой жизнью этого москвича.

Память его великая спит, а пока Хозяина на месте нет, чугунное Колесо Круговерти душ юзом пошло.

Вот вас с собакой в эту кармическую судорогу и затянуло, телами менять начало.

— И где этот Хозяин сейчас?! — прохрипела я. — Как его оттуда выбить?!

— Колесо мне само знак дало, указало место, где этот человек сейчас находится, — бабка кивнула на настенный календарь за 1989 год.

— Собирайтесь. Надо спешить, пока вас окончательно по чужим конурам не раскидало. Нам нужно найти его и выбить Хозяина из этого беспамятства сильной человеческой эмоцией, иначе чугунное Колесо Круговерти не завертится.

Через десять минут мы уже мчались на такси эконом-класса в сторону промзоны на окраине Москвы. Водитель-мигрант всю дорогу подозрительно косился на бурятскую старуху. Но у самого въезда на заброшенную городскую свалку машина резко затормозила.

— Дальше не поеду, слюшай! — в сердцах воскликнул таксист, зажимая нос воротником куртки. — Там дышать нечем, машина провоняет, начальник убьёт! Выходите давай!

Из приоткрытого окна и правда несло так, что желудок моментально сжался в кулак. Мы вышли из машины.

Вокруг расстилался серый, постапокалиптический пейзаж: горы пластикового мусора, ржавые остовы советских автобусов и стаи жирных, размером с кошку, ворон, кружащих в предрассветном тумане.

— Нам туда, — сухо скомандовала бабушка, указывая клюкой в самую глубь мусорных хребтов.

Пройдя пару сотен метров вглубь этого ада, лавируя между кучами гниющих отходов, мы вышли к полуразваленному бетонному забору. Бабка внезапно остановилась прямо возле кучи ржавого металлолома.

Там, на размокшей от сырости картонке из-под холодильника, лежал он. На картонке валялся вдрызг пьяный, погружённый в глубокий, мертвецкий сон местный бомж.

Это было жуткое, монументальное зрелище. Лицо бродяги приобрело отчётливый синюшно-багровый оттенок, покрытый коркой многолетней дорожной грязи и запекшейся крови из разбитого носа.

Из его приоткрытого рта, обнажавшего чёрные пеньки зубов, вырывался тяжёлый, сиплый хрип, а по грязной седой бороде стекала липкая струйка слюней.

Одежда на нём давно превратилась в единый монолитный кокон из ветоши — засаленная куртка со сползшим синтепоном была намертво пропитана запахом мочи, тухлой капусты и перегара такой плотности, что воздух вокруг него буквально вибрировал.

Бабушка-шаманка остановилась над этим телом, оперлась на свою клюку и спокойно сказала:

— Вот он. Наш Хозяин Перекрёстков. Лежит, болезный. Беда только в том, что из-за этого грязного человеческого разума он сам себя не осознаёт. Он полностью забыл, что он дух великий.

Его человеческое эго поймало мёртвый клин на одной-единственной, самой яростной и скверной мысли.

Я смотрела на этого хрипящего, вонючего монстра, и у меня подкосились ноги. По спине пополз ледяной пот.

В голове оглушительным эхом отозвался тот самый первый приход в ресторане, когда мир багровел, только теперь были отчетливы слышны слова: «Взять её... Эту шкуру с Патриков... Жёстко, в очко, прямо тут, на свалке...».

Пазл, блять, сложился окончательно. Тот, в ком застрял бог, был бомжем, который грезил только об одном — уничтожить мою гордость.

И моя жопа прямо сейчас была единственной разменной монетой для спасения вселенной.

Глава 7.

От одной только мысли о том, что именно мне сейчас придётся делать с этим хрипящим, вонючим чудовищем ради спасения вселенной, у меня внутри всё перевернулось. В ту же секунду в голове огненной вспышкой пронеслись свежие, липкие воспоминания из загаженной однушки извращенца, где меня в шкуре облезлого Тишки за шкирку волокли по линолеуму. Наложение двух этих кошмаров оказалось слишком сильным для моего рафинированного столичного разума. Мир вокруг завертелся волчком, горы  В ушах вдруг запел Круг: «Но не очко обычно губит, а к одиннадцати туз». Ноги у меня подкосились, в глазах окончательно потемнело, и я со всего размаху рухнула в глубокий, спасительный обморок прямо на вонючую куртку бомжа.

...
Я открыла глаза от мерного, стерильного писка какого-то медицинского прибора.
Никакой свалки.
Никакого запаха мочи, портвейна и тухлой капусты. Вокруг были чистые, белые стены, пахло антисептиком и дорогим лекарственным глянцем. Я лежала на мягкой функциональной кровати в отдельной, явно очень дорогой VIP-палате частной клиники. Голова раскалывалась так, будто по ней проехалось то самое чугунное колесо из моих видений.
Я повернула шею и замерла. На пластиковом стуле возле моей кровати сидел Шмель. На нём было всё то же оверсайз-худи, он выглядел уставшим и лениво листал ленту в телефоне. В палате мы были одни. Заметив, что я пошевелилась, он тут же убрал смартфон и преданно подался вперёд.— Наташ! Ну слава богу, очнулась, — тихо и очень тепло сказал он своим безупречным московским выговором. — Доктор сказал, как в себя придёшь — сразу звать его, но ты погоди секунду... Как ты себя чувствуешь?
Я непонимающе моргала, пытаясь сложить буквы в слова. Мой язык едва ворочался.— Шмель... А где... где твоя .. — прохрипела я, оглядывая пустые углы палаты. — Где свалка? Мы перезапустили Колесо? Хозяин Перекрёстков вернулся? Шамиль уставился на меня с таким глубоким, искренним недоумением, что у меня внутри похолодело.— Наташ, ты о чём вообще? Какое колесо? — он осторожно взял меня за руку. — У тебя сотрясение мозга тяжелое и гематома на затылке. Ты двое суток в отключке лежала, бредила постоянно, про каких-то собак шептала...— Подожди... — я судорожно сглотнула, чувствуя, как глянцевый мир Патриков начинает медленно возвращаться на свои места. — Что произошло в ресторане? Артур... Где Артур? Меня же официанты в туалете...— Да какой Артур, какие официанты, Наташ! — Шмель мягко перебил меня, виновато улыбаясь. — Мне Артур сам всё рассказал, когда меня сюда приехать просил. Он же сейчас на важную сделку в Питер улетел, вот и умолял меня подменить его, присмотреть за тобой, пока ты не очнёшься. В общем, в том ресторане, где вы ужинали, за соседним столиком сидел какой-то очень крупный олигарх из первой сотни Forbes со своей женой. Ну, из тех, которых ты в ТикТоке вечно ждёшь. Ты пошла в туалет, а эта жена олигарха стояла со своим личным телохранителем прямо за твоей спиной у раковин. И со слов этой женщины, ты вдруг повернулась к её мужу, когда тот проходил мимо, вывалила язык и начала ему как-то дико, матерно угрожать, лаять на него и плеваться. Шмель смущённо кашлянул и поправил рукав худи.— Ну, жена олигарха и приказала своему амбалу тебя тихонько приструнить, чтобы ты скандал не поднимала. Тот достал резиновую дубинку и со всего размаху приложил тебя по затылку. Ты там же, у раковин, и отрубилась. Артур тебя на руках из рестика выносил, охрана всё замяла, чеки закрыли, камеру стёрли... Короче, Наташ, ты просто словила жёсткий нокаут прямо в дамской комнате. Я слушала Шмеля, и моё эго медленно, с хрустом собиралось обратно из пикселей. О боже. Никакого Вавилона с официантами. Никакого ублюдка со ссаниной в бутылках. Никакого Кекса на пустыре. Это был просто гигантский, галлюциногенный бред угасающего от удара дубинкой! Вселенная не ломалась. Я по-прежнему была королевой Патриков, просто с синяком на затылке.
И в этот самый момент, когда паника окончательно отпустила, а по жилам разлилось целебное больничное тепло, я вдруг почувствовала странную вещь. Всё то дикое, первобытное собачье электричество Мони, которое будоражило моё тело во сне, никуда не исчезло. Оно трансформировалось в чистый, концентрированный импульс. Мне до безумия, до дрожи в коленях захотелось трахаться. Прямо здесь. На этой кушетке.
Я лениво обвела глазами пустую палату. Дверь закрыта, жалюзи опущены, мы совершенно одни. Шмель сидел рядом — породистый, ухоженный, с чистой бородой, пахнущий хорошим табаком.
Я уже повернулась к нему, собираясь позвать под одеяло, но не успела издать ни звука.В больничной тишине в его руках вдруг оглушительно и пафосно бахнули хриплые аккорды тверского шансона:— Владимирский централ, ветер северный... Но не очко обычно губит...
Я оцепенела. Вся палата поплыла перед глазами. Я уставилась на Шмеля безумным от ужаса нахлынувших воспоминаний взглядом. Заметив, как у меня перекосилось лицо, Шмель виновато улыбнулся, посмотрел на светящийся экран айфона и коротко сбросил вызов:— Ой, Наташ, извини... Ты полежи, я отойду на секунду, перезвоню. Это бабушка из Бурятии звонит. Она странная у меня, но я её люблю, — он весело усмехнулся, пряча телефон назад в карман худи. — Она сама меня попросила именно этот трек Круга на её звонок поставить. Чушь вчера по телефону несла, как обычно — мол, Шама, ставь эту песню, она тебя убережёт от бомжатской насадки и собачьего сифилиса, представляешь?.. А-ха-ха, ну бабка даёт, скажи?