Начало безумия Андрея Степановича
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
Начало безумия Андрея Степановича было самым что ни на есть необычным. Краем уха, где-то вдалеке, он начал слышать ни что иное, как вальс. Мелодия была химерой, причудливым образом слепленной из Хачатуряновского «Маскарада», «На сопках Маньчжурии» и какой-то другой мелодии, которую Андрей Степанович никак не мог опознать. Еле слышимое попурри поначалу никак не тревожило мужчину. Даже наоборот — он воспринимал это как внезапно пробудившийся талант. Мелодии плавно переходили друг в друга, словно патока, которая из одного сосуда тонкой струей переливается в другой. Канонада ударных и медных сменялась заунывной скрипочкой, а замогильные звучания прерывались звонким треугольником.
Стоит отметить, что Андрей Степанович, хоть и не полностью, но мог контролировать вальс. Он мог если не менять настроение композиции по своему хотению, так заглушить мелодию он мог всегда. Стоило ему подумать о том, что пора музыкантам объявлять антракт, так музыка сразу же затихала, давая мужчине утонуть в тишине.
Как было сказано ранее, поначалу Андреем Степановичем это воспринималось не иначе, как дар. Но вскоре дар сменился проклятием, когда мужчина внезапно для себя обнаружил, что больше не может заглушить музыку. Более того, музыканты стали совсем неуправляемыми. Иногда во время тихой, лирической части, когда стон скрипки начинал убаюкивать, на фортиссимо начинали реветь трубы, громыхать литавры и визжать, — а иного слова для того, что слышал Андрей Степанович, подобрать трудно — струнные. В такие моменты мужчине оставалось только терпеть и ждать, когда импровизация закончится и музыканты наконец успокоятся. Но истерики у ансамбля случались все чаще и чаще, и уже вскоре Андрей Степанович не слышал ничего, окромя захлебывающегося вопля труб, перебивающего остальные инструменты топота литавров, разваливающегося громыхания тарелок и бог знает, чего еще.
Помимо этого, вальс начал, выражаясь образно, рассыпаться, как рассыпается гнилая древесина, стоит её помять в руках. Уже не было труб, литавр и тарелок. Была какофония, «извивающаяся» масса звуков, где одно отличалось от другого лишь, если так можно выразиться, номинально. Гром тарелок, являющийся между тем ударом литавр и непонятной по звучанию трубой. Уже не было никакой разницы, даже такты и темп растворились в этой вязкой жидкости. Теперь, вместо аккуратного и упорядоченного вальса была хаотичная по природе субстанция, мутная и, как бы ее описал сам Андрей Степанович, непонятная.
Читатель может задаться довольно очевидным, если так подумать, вопросом: «Почему же Андрей Степанович не обратился к врачу?». Ответить на этот вопрос, верно, не смог бы и сам Андрей Степанович.
Продолжение безумия Андрей Степановича было, если так можно выразиться, довольно заурядным. В отличии от вальса, который денно и нощно терроризировал мужчину, описанный далее симптом даже может вызвать у читателя зевок. Мужчина стал ужасно пугливым. Любая мелочь, которую бы проигнорировал любой другой человек, у Андрея Степановича вызывала если не страх, то выматывающую тревогу. Тревога представлялась эдакими ветвями, грубо пытающимися опутать разум мужчины, а страх — попыткой ветви ткнуть в глаз. Любая, даже самая мелкая деталь для Андрея Степановича приобретала огромное, прямо-таки апокалиптическое значение. Любые странности в поведении прохожего внушали ему невероятный страх, причем сам Андрей Степанович никак не мог объяснить природу этого ужаса. Дошло всё до того, что мужчине стало невозможно смотреть на небо. Ему казалось, что синева вот-вот затянет его в себя, как водоворот затягивает нерадивых пловцов, а о том, какие ужасы ждут его там, наверху, Андрей Степанович предпочитал не думать.
Вслед за этим у мужчины стали появляться симптомы, которые для рядового читателя покажуться ответвлением или даже совершенно иной, не относящейся к безумию проблемой. У Андрея Степановича возникли проблемы с думаньем и говорением. Когда он начинал о чем-то думать или говорить, его мысли и, как следствие, речь превращались в подобие сиропа, который с язвительной медлительностью тёк к следующей мысли. Андрей Степанович очень обижался, когда люди словом перекидывали эту жижу — сам мужчина именно так бы её и описал — в другой чан, торопя самого говорящего и его мыслительные процессы. Думать стало тяжело. И говорить тоже. Андрей Степанович не составлял длинных, вьющихся, словно лозы, предложений, а, вместо этого, ограничивался простыми конструкциями, а иногда и просто мычанием. Сложные предложения, нагромождения конструкций и сущностей для мужчины представали Левиафаном, для победы над которым надо было изрядно потрудиться.
Следующий эпизод был диковиннее предыдущих. Андрей Степанович почему-то был убежден, что он видел, слышал и знал больше, чем простой человек. Мир для него перестал быть множеством дискретных объектов, он превратился в подобие жидкости, которая переливается туда-сюда, заполняя пустоты то там, то тут. Он видел связи там, где для других их попросту не было. Он чувствовал себя единственным зрячим в мире слепцов. Конечно, изначально это чувство превосходства было моментным, но потом оно обратилось в вечного попутчика. Андрей Степанович, к слову, чувствовал себя очень умным из-за этого. Ну разумеется, ибо каждый будет чувствовать себя умным, заполучи он в тот момент разум мужчины. Для многих людей умным как раз и является тот, кто видит чуть больше, чем другие.
Следствием всезнания и всевозможных фобий стала паранойа Андрея Степановича. Его черепная коробка представлялась ему граммофоном, а мысли — пластинками. Андрей Степанович боялся того, что стоит кому-нибудь приложить ухо к его голове, так его мысли будут отчетливо слышны. Хоть, рассуждал мужчина, из-за этой проклятой музыки там чёрт что расслышишь, но, однако, кто знает, насколько у бесстыдника может быть острый слух. Помимо прикладывания ухом односторонний телепат может просто-напросто посмотреть в глаза Андрею Степановичу, и все мысли, все тайны вмиг оказались бы у негодяя в руках. Мужчине виделось, что любой человек, даже явно не заинтересованный им жаждет прочитать его, Андрея Степановича, мысли.
Дальше дела у Андрея Степановича стали только хуже. Его, Андрея, кошка стала казаться ему не совсем уж и кошкой. Было в ней что-то человеческое, чего Андрей Степанович хоть и не мог выразить словами, но чувство некой аномальности, словно червь, уже копошилось в мозгу. Но не только его кошка приобрела несвойственные кошкам качества. Всякая кошка, встреченная Андреем на улице, также казалась ему слишком, слишком человечной. Причиной того были ни глаза, ни шерсть, ни уши и даже не походка животного. Ничего из этого по отдельности не вызывало у кошки эдакого очеловечивания. Но, однако, когда вся композиция собиралась вместе, кошка из ниоткуда приобретала человеческие качества. Закончилось все тем, что Андрей Степанович, больше ни в силах это терпеть, выгнал кошку из дома.
Потом кто-то пробрался в квартиру Андрея Степановича. Он не знал зачем, он не знал кто, но этот некто явно желал ему зла. Он был крайне проворен — ему удавалось ловко маневрировать между дверьми, прятаться в самых неожиданных местах. Андрей Степанович видел его только мельком, краем глаза. Некто всегда успевал нырнуть в тьму коридора, спрятаться за тумбой или просто зайти за спину. На самом деле то, что Андрей Степанович при всем желании не мог увидеть таинственного сожителя, огромное благо. Ибо, рассуждал Андрей Степанович, этот некто есть настолько страшное создание, что у несчастного мгновенно остановится сердце, только он увидит квартиранта, либо он впадет в настолько неистовое безумие, что просто перестанет быть Андреем Степановичем.
А как, спросит читатель, этот рассказ подходит под тему конкурса? А дело все в том, что Андрей Степанович, не выдержав, совершил последний полет, выпрыгнув из окна.