Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Час волка.

Сборник
Конкурс из хранилища 2020 года

“Я помню.”
На склоне лет я все чаще произношу эти слова. Я помню когда мир был другим. Я помню как он менялся.
Мои редкие слушатели, все — безнадежно молодые, улыбаются вежливо, когда слышат мои рассказы. В их глазах я вижу нерушимую уверенность юности, непоколебимую веру в незыблемость мира. Мир сейчас — это мир, который был всегда. Даже если они и понимают разумом, что прошлое — это не выдумка стариков, не только слова на пожелтевших страницах ветхих книг, никакое сомнение не закрадется в их сердце.
Но я помню.
Я мало что могу рассказать о двадцатых. Я был тогда еще совсем ребенком и мало что понимал. Остались только обрывки воспоминаний, обрывки чувств. Мой отец, уходит под покровом ночи, страх и напряженная задумчивость на бледном лице. Моя мать, за шитьем при свече, обещает что со мной ничего не случится. Я помню голод. Страх. Боль.
Пламя.
Это был мир который я знал, такой же для меня вечный и незыблемый, как и нынешнее тусклое время для родившихся в нем. Сухие неполные статьи о тех годах едва ли могут показать его таким, как его видел я — как стену пламени в бесформенной темноте, и на фоне его огромные черные силуэты четырех устрашающих Всадников, что скакали тогда по Земле.
“Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.”
Как человек, над чьей головой занесен топор, мы все ждали тогда неизбежного конца. Миг следовал за мигом, но последний удар все не падал. Когда мы осмелились снова вдохнуть, наши легкие наполнились сладким весенним воздухом. Когда мы позволили себе открыть глаза, мир снова цвел. Господь отозвал своих Вестников.
Живущим сейчас сложнее всего представить себе тридцатые. Время, когда человечество, после долгих лет упадка, снова стало в полный рост, и расправив плечи смотрело вдаль, на новое будущее, с новой надеждой. И будущее это казалось таким ярким тогда, после того как мы вышли из тьмы двадцатых в новый день.
Я помню тридцатые как бескрайнее поле, под полуденным солнцем в бесконечно голубом небе, со звонкой песней которую ласковый ветер принес издалека.
Но, что казалось началом нового золотого века, оказалось всего лишь недолгой отстрочкой вынесенного приговора.
Мне хочется иногда сказать, что я заметил начало следующих перемен одним из первых, приблизить себя к переломному моменту. Но, правда в том, что я был, наверное, одним из последних. В тридцать восьмом я покинул родной дом, расправил крылья и выпорхнул из гнезда. Вопрос о том куда направится не стоял. Кадат, древний город зеленых террас и серебряных фонтанов, последний великий город, лучший, из немногих оставшихся.
Дорога была далекой, долго петляла она под моими ногами, вела мимо затягивающихся шрамов не до конца еще оправившейся земли.
К концу пути я подошел вечером, когда осеннему солнцу недолго оставалось освещать пыльную дорогу по которой я шел, погруженный в свои мысли, убаюканный ритмом шагов, поднимаясь на вершину холма. С вершины, за дорогой нырнувшей вниз, открылся моему взгляду непокоренный Кадат. Белизна стен его купалась в золоте заката, обрамленная темным изумрудом кипарисов. В тот момент, я с внезапной остротой почувствовал, что вернулся домой. Как будто проснулся в своей постели, прекрасным воскресным утром, после запутанного неприятного сна.
Мне, привыкшему к приземистым руинам, разбитым улицам, закопченным окнам, испещренным осколками стенам, он казался, поначалу, не вполне осязаемым, сказочным, заблудившимся у нас видением из какого-то лучшего мира.
Невыносимо было думать, что мне придется остановится вот так, когда до цели оставалось подать рукой. Но утомила долгая дорога, да и искать ночлег в темноте незнакомого города казалось бессмысленной затеей. Разбив привал, я жевал задумчиво свой нехитрый ужин, глядя на то, как в Кадате один за другим зажигаются огни. Я думал близость города, дрожь радостного ожидания, не позволит мне заснуть. Но как в чьих-то теплых объятиях, сон унес почти сразу, медленным, непреодолимым течением.
Только раз я проснулся, пронизанный странным, беспричинным беспокойством. За ночь поднялся ветер, и шум деревьев в темноте, обычно такой близкий моему сердцу, казался вдруг чужим и наполненным неизъяснимой тревогой, предвещая беду. Тогда, за их нервным шелестом, я впервые услышал этот звук, похожий на трепет тысячи невидимых крыльев. Но удар птичьего крыла невесом, а этот гулко, гулко отзывался во влажной земле. И не было у него направления, шел он как будто со всех сторон одновременно, затихая при этом, как будто удаляясь, и скоро исчез совершенно. Приподнявшись на локте, я оглянулся по сторонам несколько раз, ожидая его возвращения. Но, кроме шороха листьев, больше не услышал ничего. После этого сон шел обратно с трудом, и небо уже начало бледнеть когда я снова погрузился в воды Морфея.
Утром уже этот случай поблек, потерял реальность, уступил под натиском шумной и яркой жизни вокруг меня. Осень заявляла о себе пока только трудноуловимыми намеками: редким желтым листом, чистотой воздуха, оттенком солнечного света. Но лето все еще пело в полный голос, стрекотом кузнечиков, голосами птиц, мягкими моими шагами в горячей дорожной пыли.
С солнцем за моим плечом, я вошел под сень древних, огромных врат Кадата. Тонкие колонны ажурно сплетались где-то невыносимо высоко над головой. Казалось построены они были не людьми и не для людей, а созданы древними титанами, что с непомерного роста своего, заглянули за горизонт и увидели там недоступную нам, жмущимся к земле, мудрость.
За вратами подхватил меня людской поток и понес навстречу новой жизни. Жизни которую я жаждал, которой не мог напиться. Яркими красками, незнакомыми лицами, новыми знаниями. Я был в сердце возрождения мира после пламени двадцатых. На Форуме я впервые увидел движущиеся на экране картины, на улицах увидел электрический свет, на набережных услышал роскошную, невозможную музыку льющуюся из-за черного бархата.
Вскоре я нашел свое призвание. Весь город тогда окаймляла великая стройка. Все больше людей стекалось в Кадат, из все более далеких краев. В великом смешении народов и языков, я понимал едва ли каждого третьего. Но разница в мелочах, бессилие обыденного слова, едва ли были заметны в общей атмосфере братства. Мы все видели не совсем еще ясную, но от того не менее манящую, великую, яркую Цель: мир песен и цветов, где найдется радость и свое место для всех. И мы шли к ней вместе.
Питали мы не только дух, конечно, ходили и по грешной земле. Многие, закончив день и смыв с себя честный пот, одевшись в лучшую одежду, шли на Форум. Но меня все манила музыка. Я отправлялся на старый, пересохший давно, винный завод, со своей бутылью молодого вина за пазухой. Ночь проходила во взволнованно-сердечном ритме, в тесных касаниях горячих тел, земля медленно уходила из-под хмельных, уставших ног, пока не занимался, все позже и позже, бледно-розовый рассвет, а следующий день тонул для меня в мягком ватном тумане бессонницы и молодого похмелья.
Так я и не заметил первых смертей. Да и кроме меня, едва ли кто-то заметил их, первых растерзанных, одиноких стариков. Подивился, может, обнаруживший их вигил, необычайной жестокости и насилию, забрызганным кровью стенам, голым, местами, расщепленным костям, как будто обглоданным и высосанным. Открыли, наверное, какое-то дознание, да куда уж ему было найти виновного.
Не сразу, далеко не сразу пришла мысль о том, что мы имели дело с какой-то новой сущностью. Кровавая жатва продолжалась. Тень упала на город. До того еще как я услышал расползавшиеся слухи, заметил я в Кадате перемену. Как будто привычная, незамечаемая улыбка на лице города дрогнула и медленно угасла. Поредел, натянутей стал народ на ночных улицах. В круговерти привычных лиц появилисись и начали шириться прорехи.
Господь отозвал своих вестников. И теперь он послал нам своего Зверя.
Зверь этот был неуловим и как будто невидим. О том, как он выглядит ходили тогда только разнотолки, будто бы он был то ли огромным волком, то ли нетопырем, то ли и вовсе невиданным монстром, бесформенной массой скользких щупалец. Был зверь невероятно смертоносен, не осталось в живых никого, на кого лег его выбор, и даже вскрикнуть никто не успевал. Зверь был умен, и падок на слабых и одиноких, разил их в темноте и в темноту же скрывался, лишь наутро, а бывало и много позже находили остатки тел, но никаких звериных следов. И только одно предвещало его появление — звук, похожий на шорох тысячи крыльев.
Скоро я и сам бросил прежние беззаботные забавы, и теперь шел вместе со многими другими на Форум. На многолюдной площади, залитой огнями, сковавший город страх отступал, пусть даже недалеко и ненадолго. Лица, бледные и напряженные, взгляд на которые обжигал воспоминанием о страшных огненных временах, все смотрели в одну сторону, глаза прикипели к экрану. Мы ждали новостей с Охоты.
Я успел застать момент, когда растерянность и бессильный ужас сменились мрачной решимостью. Когда скорбные сводки уступили место перечням принимаемых мер. Кадат накрыла сеть ночных патрулей, облепили стеклянные глаза камер, припадая к земле шли следопыты и гончие. Звучал приказ: держаться вместе и хранить свет.
Бесплодно, поначалу. Все так же каждую ночь город недосчитывался жизней, все так же Зверь оставался невидимым. Готово уже было вернутся ставшее привычным отчаяние. Но упал вдруг покров совершенной тайны, и Зверь перестал казаться неуязвимым.
Мы увидели его. Короткая запись, всего несколько черно-белых секунд, казалась победой.
Черная расплывчатая фигура, застывшая у деревьев, на границе тени какой-то из улиц. Что-то неизвестное спугнуло Зверя, меньше чем за мгновение, даже в замедленном повторе, он собрал свое тело в тугую пружину и исчез за гранью кадра, оставляя за собой угловатую рябь артефактов.
Так и узнали мы, что для Зверя много медленее, чем для нас, текла река времени. Зверь, в своем собственном мире, был единственным что двигалось, что жило, среди застывших, как на холсте, деревьев, повисшей в воздухе воды фонтанов, в окружении сомнамбулических статуй. Звук для него накатывался ленивым прибоем, и, может, клацал он зубами, гоняясь за торопливыми лучами света. Крался, по призрачном серому миру, снедаемый одиночеством.
И неутолимым голодом.
Замешательство вызвала истинная природа Зверя. Существующие меры оказались бесполезными — много ли может сделать патруль против существа, которое может увернутся от пули как от сонного шмеля? В тайне началась работа над новой ловушкой.
В один из майских дней сорок первого года, в день солнечный, с голубым небом усеянным перьями облаков, в день наполненный дурманящим ароматом цветущей сирени, до нас, до самой окраины, из сердца города докатилась ликующая весть. Сосредоточенный, привычный гул стройки скомкался, затих, под натиском возбужденных голосов. Рабочие бросали инструмент, собирались в небольшие группы и рассыпались, неся новость дальше.
Зверь был убит.
Не дожидаясь конца рабочего дня, как будто и не сговариваясь, народ потек к Форуму. Площадь, наполненная до краев, гудела многолюдьем голосов, раздавался тут и там беспричинный смех. Я шел, медленно, с трудом находя дорогу в толчее, в центр, к черному пока экрану, где толпа была еще гуще. Теряя терпение, прорезая путь плечом, я наконец вышел к границе образованного людьми круга.
Там, на белом мраморе, запятнанном местами густой темной кровью, лежал Зверь. Черный, с морщинистой голой шкурой, размером примерно с крупного пса. Маленькая голова, похожая на кошачью, черные маслины глаз, наполовину затянутые третьим веком, темные провалы тюленьих ушей, распахнутая пасть с белыми лезвиями клыков, из которой вывалился острый синеватый язык. Изящное длинное тело, точеные мускулистые лапы, безвольно свернувшаяся плеть хвоста.
Кошмар, терзавший ночной город, в свете дня, в смерти, казался жалким и смешным.
Позже, на экране повторялась запись его последних мгновений.
Старик, с вытянутым лицом и запавшими щеками, с растрепанными клочьями седых волос на голове, сидящий за столом, закрыв глаза, положив руки на колени, в немом ожидании неизбежного и неумолимого. Мелькнула смутная тень, и из открывшегося на шее у него второго рта хлестнула кровь. В тот же момент молниеносным гильотинным лезвием опустились стальные пластины на окна комнаты, отрезая подушечки лап бегущему, почуявшему западню Зверю. Отпрыгнув, раненный Зверь начал черным вихрем метаться по захлопнувшейся ловушке, наполнявшейся теперь смесью отравляющих газов. Замедлился понемногу, стал различим, в конце-концов остановился. Упал набок, один раз судорожно вытянул все свои длинные лапы, затих. Два скованных смертью тела, охотник и жертва, лежали рядом.
Но на экран давно уже никто не смотрел. Дух города, после двух лет проведенных под гнетом, теперь требовал выхода, разрядки, праздника. Живые забыли о падших и не знали ничего кроме своей жаркой кипучей жизни. В одной моей руке как-то неожиданно обнаружилось горлышко винной бутылки, в другой смеялась Герда, моя давняя, давно не виденная знакомая. Другие, знакомые и друзья, обступили со всех сторон. Тело, отвыкшее давно от чего-либо, кроме работы и напряженного ожидания неизвестного, жадно впитывало накатившее тепло. Оживало горло, наполняясь смехом и песней, таял сковавший суставы лед, и мы танцевали на улицах. Поплыл в глазах прохладный вечер, дрожали тени в переулках, дул свежий ветер, майский ветер, сиял каменьями в шкатулке мой город…
В круговороте этого взметенного карнавала я и не заметил как небо почернело, опустилась на Кадат беззвездная бархатная ночь. Таяла праздничная толпа, рвалась на углах улиц наша компания. Тише и тише становилось вокруг. Сказав и выслушав последние долгие прощания, я остановился в медовом круге света одинокого фонаря и закурил. Пока дым стекал по кованому тонкому телу, затих последний различимый звук, хриплый лай пса, где-то вдалеке. Остался только неясный ропот новорожденных листьев. Окруженный этой молчащим мраком, я почувствовал себя бесконечно далеким от всякого другого живого существа, странником в пустоте межзвездного пространства. Поежился, то ли от незваной мысли, то ли от ночного холода. До рассвета оставалось уже недолго, но пока еще царил самый темный час. Час волка.
Мурашки волной прошли по коже. Деревья зазвучали тревожнее, как будто предупреждая о чем-то. К их хору присоединился новый звук. Смутно различимый пока, далекий шорох, похожий на биение тысячи крыльев. Стал громче, приблизился, затих.
Ожила недалекая тень, отделилась от общей тьмы, текучим движением направилась ко мне. Зверь, с нарочитой, невероятной для него медлительностью, и все равно стремительно-плавный, как катящийся шарик ртути, сужал круги, церемонно ставя с каждым шагом мягкие лапы, играя тугими мышцами под безволосой шкурой. Не сводя с меня сверкающих красным отраженным светом глаз, горящих чуждым, нечеловеческим умом. Сахарные клыки сияли, ощеренные в зловещей ухмылке, между ними играл алый драконий язык. Неотступно, в свою очередь, следил за ним и я, спиной прижавшись к ржавому стеблю фонаря, переступая боком. Зверь, скользивший по краю защитного круга, неуловимо повернулся вдруг, и пошел теперь уже прямо на меня. Не было в тот момент во мне ни мысли, ни чувства, не памяти, в голову, как в сквозную, лилась только резкая реальность момента. Шершавость столба, через прилипшую к спине рубашку, каждый поднявшийся на руках волосок, сведенные судорогой пальцы. И жар, опаляющий жар как из жерла распахнутой печи, исходящий от Зверя, от всего его тела, на частых порывах огненного дыхания.
Приблизившись мгновенно, он слегка, игриво, боднул меня в бедро твердой своей головой, теранулся о ноги горячим телом, хлестнул на прощание тонким хвостом и растворился в ночи. Мой час еще не пришел.
Несколько минут я стоял, ожидая чего-то. После — выпустил из пальцев истлевшую до мунштука сигариллу, и, все такой же опустошенный, позволил ногам самим найти знакомую дорогу в барак.
Сон ко мне так и не пришел в ту ночь. Обрывки мыслей подступали к сознанию и болезненно одергивались. В полудреме проходили минуты, лежало тяжким камнем ожидание. После побудки просилась наружу тоскливая правда ночной встречи, но я и сам ей как будто не верил, да и не хотелось быть тем, кто принесет дурную весть, кто в раз сотрет улыбки с лиц. Долго тянулось утро, и, как в предыдущий день дошла до нас радость, так же в этот раз захлестнула из города подавленность. К полудню все уже знали — в минувшую ночь убой продолжился как ни в чем не бывало.
В тот вечер, впервые за все мое время в Кадате, я никуда не пошел. Остался наедине со своей тянущей болью, с разочарованием, с осколками. Да и после, редко тянуло выбраться из своего закутка, новости слышал из вторых рук, случайно.
Весь год тянулась траурная процессия сообщений из других городов. Зверь появился и там. И ни один больше не попался в расставленные ловушки, но стали они теперь попадаться на глаза, не просто не таясь, а как будто даже красуясь, по-хозяйски обходя свои владения.
Пошли темные звериные годы. Такими вижу я эти прошедшие сорок лет, тусклыми и черными, как Звериная шкура. После порыва весеннего ветра тридцатых, после разноголосых стенаний начала этой эпохи, отчаяния, глухой страха, суетливых попыток как-то спастись, оказавшихся одинаково бессмысленными, пришло смирение. А за смирением скоро последовала и привычка. Живущие сейчас и не вспомнят, что будущее для каждого когда-то простиралось бесконечно далеко, что отправляясь спать едва ли кто-то сомневался в том, что увидит свет следующего дня. Не вспомнят о времени, когда, ненадолго, ужас в темноте потерял реальность, оставаясь с нами лишь как отголосок древности. Но, в конце концов, все вернулось на круги своя, слетела с человечества позолота гордыни, сорвали с его плечей порфиру.
Молодежь, всходящая сейчас, так непохожа на мое, почти исчезнувшее, поколение. Жесткие, со злыми, колючими глазами, жадно спешащие познать жизнь, по одному отпущенному им дню за раз, и в то же время бесконечно равнодушные и отрешенные. Я смотрю на них, и вижу только гаснущий огонь.
Кадат померк. Подернулась серостью вечная, безупречная белизна стен. Пересохли серебряные фонтаны, сорная трава пробивалась на широких улицах. Затихла музыка. За тяжелыми ставнями и крепкими засовами шла скрытная, мышиная жизнь.Только кипарисы остались прежними, и все так же острыми вершинами своими ищут небо в тихий вечерний час.
И с каждой ночью, все ближе кажется мне звук звериных шагов, мягкий, как шорох тысячи невидимых крыльев.