Кислые Струны
- Сборник
- Новогодний конкурс (2024–2025)
— Что мне теперь с вами делать, Юдин? Ну что? Что делать будем?
— Ничего. Отпустите меня…
— Как же «отпустите»? Я спрашиваю — что мы будем делать. Вы были предупреждены.
—По поводу…
— По поводу онанизма в палате.
— Онанизма? Онанизма?! Послушайте, я получаю уколы, принимаю препараты, санитар осматривает мой рот ежедневно, после того, как я сглатываю таблетки. Я принимаю. Я после вязок, какой может быть онанизм, о чем вы вообще…
Юдин показал заведующему отделением свои руки — тонкие, белые, со следами порезов на венах, с отпечатками вязок на запястьях, с точками уколов на внутренних сторонах локтей. Израненные руки, руки Христа после распятия… Так и не воскресшего.
— Речь не о вашем онанизме, Юдин. Речь о больном Тимошенко. Тимошенко мастурбирует. Вы были предупреждены, что если это повторится — вся палата поедет в «надзорку». Давайте проверим вашу память. Вы помните, что такое «надзорка»?
— «Надзорка» как в тумане...
Надзорка — это не надзорный орган, защищающий права больного. Совсем наоборот. Надзорка — это палаты усиленного надзора. Юдин помнил, что там тебя могут избить, приковать к койке на несколько суток, могут лишить сна, пищи, возможности справить нужду…
— Надзорка — это беспредел, — ответил больной Юдин.
— Онанизм в палате — вот беспредел. Вы должны воспитывать больного Тимошенко. Если вы этого не делаете — вы заслуживаете наказания. Все.
— Это коллективная ответственность.
Юдин ощутил неожиданную странную радость. «Коллективная». «Ответственность». Сложные слова, слова из сферы юриспруденции, социологии. Израненный антипсихотиками мозг Юдина помнил такие слова! Это было потрясающее чувство. Как будто ты вдруг вспомнил нечто очень светлое, давно забытое, из детства. Нечто, что у тебя пытались отнять, но не смогли.
— Ну конечно, — проворковала зав.отделением, — А вы противник коллективной ответственности, Юдин? Вы индивидуалист? Либерал? Вы ставите личность выше коллектива? Но ведь это путь в никуда. Запад пошел этим путем — и вот куда он пришел. В нашей стране, в нашей больнице, конкретно в вашей палате номер тринадцать — я никакого индивидуализма не допущу. Забота о коллективе, товарищеский долг, соборность — вот русские традиции, на которых стоит наша цивилизация.
Юдин вздрогнул. Ему будто вылили ушат ледяной воды на голову. Он посмотрел на заведующую — новым взглядом.
С таким он еще не сталкивался. Система жевала Юдина уже полгода. Юдин был в СИЗО, он уже успел пообщаться со следователем, с судьей, с адвокатом, с вертухаями, потом уже здесь с санитарами — со всеми теми винтиками, из которых система и состоит. Все они были разными, но все они лишь делали свою работу, чтобы прокормить семьи.
«Была бы другою моя страна — иной бы была судьба». Это можно было сказать про самого Юдина, но никак не про тех служителей системы, с которыми Юдина столкнула жизнь. Служаки — они и есть служаки. При любом режиме. Они просто делают то, что приказывают, они не раздумывают.
И сейчас, беседуя с заведующей отделением, Юдин впервые столкнулся с винтиком активным — с винтиком, который не просто скрепляет шестерни системы, а еще при этом рассуждает, философствует, смакует свою собственную работу.
Юдин промолчал.
— Вам нечего сказать? Боитесь честной дискуссии? Считаете, что я не права?
Кабинет заведующей был небольшим, за укрытым толстой решеткой окном медленно падал снег — крупными хлопьями. На стене висел портрет президента, рядом икона Богородицы. Отец, мать и сын. Очень символично. В углу стояла наряженная гирляндами искусственная елочка, за стеной была кухня — там гремели тарелками.
— Как вы представляете себе дискуссию больного с завом? — напрямик спросил Юдин.
Она рассмеялась.
— Когда вы писали гадости про нашу страну в интернете — вы были смелее, Юдин. Где же сейчас ваша храбрость? Теперь по поводу курения в палате…
А вот теперь Юдин испугался. В палате курил больной Золотарёв, он же «Золотце». Золотце на допросе отгрыз своему следователю половину лица, после чего и оказался здесь. Золотца боялись даже санитары. Одно слово про Золотце, и Золотце Юдина ночью удавит. Убить человека для Золотца — как выпить стакан воды.
— Я не курил в палате. Вы знаете — у меня нет сигарет.
— Ну а кто курил? Золотарёв? Во что вы превратили палату, Юдин? Один мастурбирует, другой курит. Это уже не палата, это свинарник. Меня это не устраивает. Ваша тринадцатая палата — проблемная. Отправить вас всех что ли в надзорку?
Она подняла глаза от бумаг на столе и посмотрела на Юдина.
Глаза у неё были огромными, синими, нечеловечески холодными. И ярко накрашенными. Молодые врачихи всегда ярко красят глаза — они же носят маски на лице. Маска закрывает губы, нос, поэтому акцент в макияже делается именно на глазах.
Юдин ни разу не видел носа заведующей отделением, не видел её губ, девушка всегда была в маске. Но глаза у неё были красивыми. Кожа — белой, слишком белой, как у мраморной статуи. Обычно кабинетные работники просто бледны, но заведующая была бела, как снег. На отделении её прозвали Белоснежкой.
Белоснежке лет тридцать или даже меньше. Должность она, скорее всего, получила через постель, впрочем в этом уверенности не было. Заведующий отделением в психиатрической больнице специализированного типа, с интенсивным наблюдением — это не совсем та работа, которую люди будут добиваться через постель.
Или та? Юдин не знал этого, он ведь просто больной, он не видит всей картины, не знает, какие возможности и бонусы прилагаются к должности Белоснежки.
Ногти у Белоснежки были длинными, выкрашенными в ярко-красный, настоящие когти гарпии. Волосы — золотые, медовые, сейчас уложены в длинный конский хвост, скрепленный серебристой застежкой, с металлическими цветочками.
Остальное — все белое. Халаты она носит всегда короткие и облегающие по фигуре, туфельки на высоком каблуке — тоже белоснежные. Белый и красный, снег и кровь — вот её цвета. Парфюм у неё сладкий, приторный, перекрывающий даже запахи гари и капусты с кухни за стеной кабинета заведующей…
— Это какая-то игра? — спросил Юдин, — Зачем все это? В палате есть видеокамеры. Вы можете просмотреть запись, Юлия Эдуардовна. Зачем все эти вопросы мне…
Юдин судорожно дернулся, через секунду разрыдался.
Человек, которого лечат от шизофрении, отнюдь не теряет эмоций полностью — он скорее отрывается от них, теряет с ними связь, так что эмоции могут вернуться в любой момент, и тогда галоперидольная тупость сменяется бурей — внезапной и неодолимой, подобной океанскому шквалу.
Юная медсестра, что-то писавшая в углу кабинета, оторвалась от своих бумажек — поглядеть на плачущего Юдина. И Белоснежка тоже смотрела на Юдина с интересом. Так наверное смотрит на букашку ребенок, когда отрывает ей крылышки — одно за другим.
— У вас эмоциональная нестабильность, Юдин. Плохо.
Юлия Эдуардовна взяла историю болезни Юдина, что-то стремительно в ней чирикнула. Здесь все писалось на бумажках, по старинке.
— А видеозаписи с камер наблюдения мне смотреть никто не даст, больной Юдин. Вам известно, что этим занимается безопасность, ФСИН. А у больного Золотарёва — дедушка генерал. Ему все сходит с рук. Я пытаюсь прекратить это безобразие, я уже год пытаюсь избавиться от Золотарёва. Ему тут не место, на моем отделении. Помогите мне! Золотарёв нарушал режим? Как? Когда?
Юлия Эдуардовна нервно побарабанила своими коготками по стеклу, прикрывавшему столешницу, поправила масочку, провела руками по собранным в хвост волосам…
У Юдина была истерика, он рыдал, закрыв лицо ладонями.
— Мне тут тоже не место, Юлия Эдуардовна… Не место! Выпишите меня. Я здоров! Я хочу назад в СИЗО. Я готов нести полную ответственность…
Белоснежка хихикнула. Голосок у неё был милый, почти детский.
— Неужели, Юдин? Но ведь вы сами настаивали на психиатрической экспертизе. Вы сами просили признать вас невменяемым. «Бойся своих желаний», не так ли? Вот тут в вашей истории болезни есть всё. Требования вашего адвоката…
Юлия Эдуардовна быстро и эффектно пролистала наманикюренными пальчиками историю болезни — с ловкостью карточного шулера, перелистывающего колоду.
— Да, адвоката! — Юдин почему-то уцепился за эту мысль, — Это он виноват! Подонок. Убил бы суку! Он говорил, что я полечусь пару лет, а потом выйду на свободу…
— На свободу вы выйдете, когда государство сочтет это допустимым, — строго сообщила Юлия Эдуардовна, — Когда оно сочтет вас неопасным для общества. Вы помните, что я вам только что говорила про коллективизм, про общественное благо? Вы не в тюрьме, Юдин. Вы не заключенный. Вы больной, и вы лечитесь. У вас нет конкретного срока. О каком конкретном сроке тут можно говорить, если вы больны? Кто может предсказать, когда вы вылечитесь? Никто. Поэтому мы будем наблюдать вас, я буду вас наблюдать. Лично. И когда увижу, что вы готовы к выписке — соберу комиссию. Вы здесь пока что всего месяц, Юдин, так что ваш адвокат, может быть, и не соврал. Хотите на свободу через пару лет? Помогите мне.
Юдин нервно рассмеялся, продолжая давиться слезами:
— Я вам помогу, а мне кто поможет, когда Золотце воткнет мне вилку в печень?
— У нас здесь нет вилок, Юдин.
У Золотца была вилка. Но Юдин пока что не настолько утерял остатки разума, чтобы сообщать об этом Юлии Эдуардовне.
— Я больше не могу. Выпустите меня! Сейчас! Я не могу, не могу ждать комиссий…
— Хорошо, Юдин. Как скажете. Есть один способ. Катюша, подай мне…
Медсестра достала из собственного стола документ. Потом встала — халат у медсестры был розовый, еще короче, чем у Белоснежки, он едва прикрывал бедра. Каблучки медсестры оглушительно громко застучали по паркету, через миг документ уже лег на стол перед Юдиным, поверх него Юлия Эдуардовна положила авторучку.
Документ гарантировал немедленное освобождение любому психу. Не просто так, а за определенного рода услуги государству, конечно.
— Подпишите, Юдин. И будете свободны. Уже завтра. Это — большая честь для вас.
— Это большая ловушка, Юлия Эдуардовна. Не буду я ничего подписывать!
— С вас толку, больной Юдин, как с козла молока. Не хотите пойти навстречу врачу, нарушаете режим…
Белоснежка подняла трубку, нажала кнопку автонабора номера на древнем аппарате образца 2007 года, когда всё в стране было совсем другим…
— Юдин устраивает мне истерики, — пропела в трубку детским голоском Юлия Эдуардовна, — Грозился сбежать и убить собственного адвоката. На вязку его.
***
— Скучно! А приведите-ка мне тиктокера, — потребовал Золотце.
Золотце гордо восседал на больничной койке, как король на троне. Он протянул руку, и в кривые пальцы Золотца тут же вложили уже зажженную и раскуренную сигарету.
Золотце с наслаждением затянулся, хлебнул крепкого чаю. Тиктокер из семнадцатой палаты был уже доставлен пред очи Золотца, и теперь почтительно трясся.
— Ребята, давайте глядеть тикток! — предложил Золотце, — Идите все сюда! Тимошенко, ты опять дрочишь? Тащите сюда этого онаниста. Пусть посмотрит тикток, авось попуститься, тварь.
Все обитатели палаты собрались вокруг тиктокера.
Когда Золотце что-то предлагает — лучше согласиться. Золотце был известен тем, что однажды добрался до швабры и изнасиловал ей до разрыва кишок больного — просто за то, что тот показался ему похожим на еврея. Если бы Золотце родился сто лет назад в Германии — он бы наверняка сделал большую карьеру в гестапо. К сожалению, Золотце угораздило родиться в другой стране, в наше время — в результате он и пребывал в психиатрической больнице тюремного типа.
Глядеть на тиктокера пришли все. И похожий на глисту онанист Тимошенко (ст. 135 — развратные действия, Тимошенко рассылал школьницам дикпики), и больной по кличке Шаман с непроизносимой фамилией и неясной национальной принадлежностью (ст. 317 — посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, Шаман заболел шизофренией, которая у его народа зовется «шаманской болезнью», когда участковый пришел помочь доставить его в дурдом — ударил участкового в лицо), и бомж Лукич (ст. 165 — причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием, Лукич поел в ресторане и не заплатил, специально чтобы попасть в тюрьму, где его будут кормить регулярно — а попал в результате сюда), и Сашка по кличке Дровосек (ст. 105 — убийство, банально зарубил бабушку топором, потому что голоса в голове приказали), и больной Юдин (ст. 2**).
Статьи на суде у всех были разные, а диагноз теперь один — шизофрения. Конкретно эта больница никогда не славилась разнообразием диагнозов, таковы были местные древние традиции, еще советских времен, и блюли традиции здесь свято.
— Ну? Что ты умеешь? — спросил Золотце тиктокера.
— Я собственно ничего… Я ролики снимал, по квадробингу. Я же не знал, что это теперь экстремизм и психическая болезнь…
— Квадробинг — это первый признак преступления или шизофрении, — авторитетно заметил Золотце, — Давай. Показывай!
Квадробер поизображал собачку, походил на четвереньках, погавкал.
— Хватит, — расстроился Золотце, — Так и я могу. Скучный кадр. Пошёл вон, пёс!
Квадробера вытолкали из палаты, Золотце затушил в кружке сигарету, нервно и глубоко вдохнул:
— Власть Демиурга над миром велика, но ныне — пришло время её конца…
«Началось» — подумал с отвращением Юдин.
Золотце мог часами болтать про Демиурга — злого властителя мира. Это не было просто бессвязной болтовней шизофреника, личная философия Золотца отличалась законченностью, стройностью, системностью. Золотце учил, что мы все обитаем в матрице, сотворенной злым Яхве, чтобы мучить нас здесь и качать с нас гаввах — энергию страдания. Агенты злого Яхве — адепты всех без исключения мировых религий, попы и верующие. Также Демиургу служат все женщины, евреи, негры, гомосексуалисты. А белый гетеросексуальный мужчина — главная жертва Яхве, источник гавваха, корм и батарейка для зловредного божества.
В метафизике Золотца — этого доморощенного Морфеуса — причудливо сочетались элементы гностицизма и «Розы Мира» Андреева, западной магической традиции и нацистского оккультизма, всё это вперемешку с учением альбигойских катаров, инцелов, альт-райтов и откровенных сатанистов.
В любом другом месте Золотце бы никто не стал даже слушать, но здесь… Здесь каждая решетка на окне, каждый шприц с «галькой» — галоперидолом, каждая секунда мученичества больных — кричали о правоте Золотца, подтверждали его выкладки. Здесь, в психиатрической больнице тюремного типа, Золотце наконец нашел своих слушателей. Здесь его безумная картина вселенной-ада была жестокой реальностью, адекватным описанием наличного миробытия. И речи Золотца находили искренний отклик в сердцах и душах больных.
— ...21 декабря — день зимнего солнцестояния… — продолжал Золотце, тараторя, захлебываясь собственными словами от нервного возбуждения, — ...Самый темный день в году, когда сама тьма будет на нашей стороне, когда солярные силы Демиурга будут слабы! Этот темный день грядет, и под покровом святой тьмы — мы нанесем наш удар! Нам не нужна «красная» больница, где всем заправляют врачи и санитары — рабы Яхве. Мы покрасим эту больницу — тьмой и кровью мы покрасим её! ШУЕ! ППШ! Больница станет нашей, «черной». НЕТ — порядкам Демиурга. ДА — шизоидному ходу!
«Красить зону» — означает менять порядок управления пенитенциарным учреждением. Тут все просто. Черная зона — та, где распоряжаются воры. Красная — где правит администрация и верные ей «козлы». Обычно зону «красят» из черного в красный — когда администрация решает покончить с властью воров и начинает их прессовать посредством активистов. Есть еще зоны «зеленые» — это те, где порядки устанавливают мусульмане, у них свой закон.
Золотце в этом смысле был новатором. Он впервые в истории применил понятие «перекрашивания зоны» к психиатрической больнице, впервые объявил «черными» не воров, а шизофреников, впервые предложил красить не из черного в красный, а наоборот. В больной мятущейся душе Золотца был заточён великий политик, философ, мыслитель, властитель над массами… Подкрути шайбочки в башке Золотца не миллиметр — и Золотце мог бы принести много пользы человечеству.
Но всё было, как было. Психиатрия была бессильна, Золотце нес только насилие.
— …Это место — храм Астарты! — орал Золотце, — Астарта — вот истинный лик Демиурга. Суккуба! Лилит! Отвратительная тварь, имя которой — ЖЕНЩИНА. Воплощение демонизма! Заведующая, Белоснежка — вот эманация демона в тварном мире. Она — архонт. Она держит нас, светозарных мужчин — воплощения Отца Света — в цепях. И 21 декабря мы с ней разделаемся! Мы восстанем, друзья. Парни из двадцать первой палаты в деле, кухонные козлы — в деле. Они поднесут ножи. А козлы из хозобслуги — монтировки, ломы, лопаты. Мы все тут разнесем, Белоснежку — расчленим! Мы воздадим врагам их же оружием — насилием, за каждый блядь кубик гальки…
Золотце тыкал в стенку кривым пальцем — стена за его койкой была вся испещрена вырезанными остро заточенной ложкой пентаграммами, крестами, полумесяцами, звездами Давида, а в центре было нарисовано огромное влагалище — жадный рот Демиурга, пожирающий белых гетеросексуальных мужчин, то самое, к чему по мысли Золотца на самом деле и сводятся все человеческие религии и философии.
Больной Юдин в страхе глянул на видеокамеру под потолком палаты. Огонек на видеокамере горел, как надежда. Она же работает. Должны же вертухаи слышать, что несет Золотце, камера же пишет звук? Не могут же они это проигнорировать?
— Целуйте пустой шприц в знак вашей верности! — потребовал Золотце, — Говорите! ШУЕ! ППШ — путь пустого шприца! Несите мне клятвы верности, чтобы я знал — вы в деле, и вы со мной.
Золотце на самом деле достал из-под матраца пустой шприц.
Все его поцеловали — и онанист Тимошенко, и убийца Сашка Дровосек, и ударивший мента Шаман, и даже бомж Лукич. Поцеловали все, кроме Юдина.
Юдин, конечно, надеялся, что все это только болтовня… Мог ли Золотце реально склонить к бунту козлов, или он сейчас просто бредит? Козлы — каста привилегированная. Зачем им бунтовать? Но честно отвечая себе самому на этот вопрос, Юдин понимал — Золотце может склонить кого угодно к чему угодно. Не красноречием, так угрозой. Не угрозой, так подкупом.
— Сука в наших рядах? — Золотце прищурился, глядя на Юдина.
— Это же безумие. Санитары…
— Двадцать первого дежурят Васеев, Долгович и Марков. Вассев — трус, он сдастся. Долговича запрем в каптерке, где он обычно дрыхнет. Маркова придется убить.
— А охрана? Стрелки из ФСИН? А вышки и колючка вокруг больницы?
— Я не собираюсь пересекать колючку, дурень. Мы уйдем через портал, через тонкий астральный план. У нас для того есть шаман, хоть и недоучившийся. Он откроет проход между мирами, прямо здесь. Пока автоматчики сюда добегут — нас уже тут не будет. Но прежде чем уйти, мы повеселимся.
Больной по кличке Шаман неуверенно кивнул. Он плохо понимал по-русски. Неясно было даже, сознает ли он, какую роль ему уготовил в своем плане Золотце.
— Нас за такое просто упакуют на пожизненное в «Черный Дельфин», да и всё, — сказал Юдин.
— Не неси дури. Мы — больные люди. Нам все можно. Целуй шприц. А если ты решил меня сдать — я тебе этим же шприцем выколю оба глаза. И вообще, не нравится мне твоя фамилия. Юдин — это же от «Иуды»? Я давно хотел тебя спросить: ты еврей что ли?
Юдин опустился на колени, как и все остальные, и поцеловал шприц.
— ШУЕ, ППШ!
Юдину просто не оставили выбора.
***
Наступило 21 декабря. Когда-то Гитлер в день летнего солнцестояния атаковал СССР, сегодня его идеологический наследник Золотце в день зимнего солнцестояния решил атаковать дурдом.
— Юдин! Зайди к заву. Вызывает.
Юдин двинулся к дверям палаты на ватных ногах. Золотце сидел на койке — тише воды, ниже травы. Он молча показал Юдину два пальца — знак мира, но потом направил собственные кривые пальцы к собственным же глазам.
«Скажешь хоть слово — моргалы выколю. Шприцом»
Юдин шел по бесконечным коридорам, укрытые решетками лампы на потолке жужжали.
Вот дверь кабинета зава, вот желтая, под золото, табличка на ней:
ЗАВЕДУЮЩИЙ VIII ОТДЕЛЕНИЕМ
МОКРУШИНА ЮЛИЯ ЭДУАРДОВНА
За окном кабинета — тусклый свет позднего зимнего утра. Юлия Эдуардовна сегодня заплела волосы в длинную косу и перевязала красной лентой.
— Садитесь, Юдин. Опять вены резали?
Юдин тупо посмотрел на свежие бинты на собственных запястьях.
— Садитесь, говорю. Присаживайтесь. Вены чем резали?
— Фильтром от сигареты. Я его расплавил. И сделал заточку. Маленькую. Заточку потом выбросил. Куда — не помню.
— Очень плохо, Юдин. Поедете в надзорку сейчас.
Юлия Эдуардовна чуть отодвинулась от стола, закинула ногу на ногу, как бы невзначай продемонстрировав Юдину коленку, обтянутую колготками цвета капучино. Кроме неё в кабинете не было никого, стол медсестры пустовал.
Она ничего не знает — понял Юдин.
Администрация не в курсе, что задумал Золотце. И Юдин не может объяснить Белоснежке, зачем он резал вены, не может сказать, что он оказался в безвыходном положении. Если бы дело происходило в СИЗО, в лагере — там можно было бы обратиться к куму, к начальнику оперчасти. И Золотце бы уехал в штрафной изолятор, а Юдин — на другую зону или в отдельный сучий барак. Но здесь… Кума тут нет. А перевод в другую больницу — тонны бумаг, бюрократии, а пока Юдин здесь — Золотце его достанет и убьет, пусть даже и чужими руками. Людей, умеющих убивать, тут полно. Последние события в стране лишь увеличили количество убийц, «лечащихся» в этой больнице.
Юдин вдруг увидел на столе у Белоснежки вскрытый пакетик сладостей, съеденный уже наполовину. И Белоснежка заметила его взгляд.
— Я не дам вам сладких червячков, Юдин, даже не надейтесь. Вы не заслуживаете.
— Это не сладкие червячки, Юлия Эдуардовна. Это «Sour Strips». Кислые струнки. Написано же на пачке. Они соленые сами по себе, но обвалены сахаром. Кисло-сладкие.
Онанист Тимошенко обожал такие струнки. Ему их передавала мама в передачке, раз в месяц, покупая дорогую английскую сладость со своей малой пенсии.
Юдин почему-то был шокирован. Оскорблен до глубины души этими кислыми струнами. Система, репрессии — это все ясно, понятно… Но зачем воровать у умственно-отсталого сласти из передачки?
Юдин рассвирепел. Ничего ей не скажу.
— В любом зле самое страшное — это его мелочность, Юлия Эдуардовна. Мелочное желание не просто расправиться с врагом, но еще на врага плюнуть — непременно харкотиной с соплями.
— Что?
Белоснежка быстро глянула на Юдина…
Где-то в коридорах больницы грянул мужской крик — долгий, отчаянный. Потом что-то гулко ухнуло, хлопнула стальная дверь.
— Это еще что?
Юлия Эдуардовна подошла к двери, высунулась.
— Эй!
Да ничего ей не будет. Между палатой номер тринадцать и кабинетом Белоснежки — коридоры и три стальные двери на замках.
Юдин услышал, как поворачиваются ключи в замках, как хлопнула вторая стальная дверь, потом третья…
— Да уйдите оттуда!
Юдин оттолкнул Белоснежку от тяжелой дубовой двери кабинета, захлопнул саму дверь.
— Юдин, успокойтесь!
Вот теперь она перепугалась.
— Не трогайте меня!
— Надо дверь закрыть на ключ и забаррикадировать, — ответил Юдин, — Звоните на посты.
Белоснежка начала соображать — бросила Юдину ключ от двери, сама ринулась к телефону.
— Не работает… — она бессмысленно била по большой кнопке сброса вызова.
— С мобильного, дура!
Юдин закрыл дверь на ключ изнутри. Юлия Эдуардовна испуганно орала в трубку своего смартфона:
— Восьмое отделение! У нас ЧП, бунт!
Дверь кабинета подергали, потом, без всяких предупреждений, по двери чем-то сильно ударили. Дерево треснуло, в трещине возникли пожарный топор и рожа Сашки Дровосека.
Как в фильме «Сияние». Откуда-то раздался гадкий голос Золотца:
— Юдин, открывай. Мы тоже ходим позабавиться с завом.
Белоснежка застыла на месте, парализованная страхом. Её личико теперь стало таким белым, что почти сливалось с медицинской маской, будто маска стала частью лица.
Из коридоров слышались крики, звуки ударов чего-то тяжелого о бетонный пол, топот.
Сашка Дровосек ударил еще и расширил щель. Он же деревенский, он умеет обращаться с топором, и силен, как бык. Кто-то уже помогал ему, выламывая дверь ногами.
Юдин метнулся к окну — там решетки, не открываются. В больничном дворе за окном— пустота, старые сугробы и какой-то козел с метлой. Но уже включили сирену, уже женский голос монотонно стал говорить в громкоговорители — почему-то про пожар.
— Возгорание, сохраняйте спокойствие во время эвакуации…
Какое к черту возгорание?
Выхода отсюда не было. Разве что стена кухни. Юдин постучал по ней и убедился, что стена из гипсокартона — обычный самострой, характерный для всех государственных учреждений.
Юдин стал ломать её ногами, на пол полетела щепа… Но ломать ногами гипсокартонную стенку — дольше, чем дубовую дверь топором. Юдин понимал, что он не успеет. Щель в двери уже расширилась настолько, что в неё попытался пролезть онанист Тимошенко. Однако он застрял, Сашка Дровосек, матерясь, вынул Тимошенко из щели обратно в коридор, а потом продолжил рубить дверь топором.
Но шизофреники — люди нетерпеливые. Теперь прямо под Сашкин топор в щель полез уже сам Золотце.
— Юдин! Живьем кожу сниму, жид поганый! Сука!
В руке у Золотца был добротный кухонный нож. Золотце был проворнее Тимошенко, да и щель теперь стала больше — Золотце вполне пролезал. Взгляд Юдина заметался по кабинету — оружие, оружие, оружие…
Юдин сорвал со стены портрет президента, отшвырнул его, сорвал икону Богородицы. Икону он сунул Золотцу прямо под нос. Раздался бешеный крик, что-то зашипело, запахло гарью…
Руки и башка Золотца, которые он успел просунуть в щель, исчезли.
— Тварь! Ломай дверь, Саня! Ломай! Убить обоих! — визжал Золотце уже где-то в коридоре.
А Саша Дровосек продолжал работу — спокойно и споро, как на лесоповале. Нужен топор — понял Юдин. Если топор будет у меня, а не у них — тогда есть шанс уйти, сломав стенку между кабинетом и кухней.
И Юдин шагнул к самой двери, в пасть чудовища. Он протянул руки в щель, топор метнулся в сантиметре от ладоней Юдина…
Он перехватил оружие. Потом упал назад на спину, сжимая в руках топор.
— Отдай! — взревел Сашка.
Кто-то начал швырять в щель разломанной двери металлическую посуду с кухни — какие-то тарелки, ложки, помещение наполнилось звоном… Сашка прогнал швырявших, потом яростно начал выламывать и расширять щель прямо руками, раня себя до крови.
А Юдин стал разносить топором гипсокартонную стенку кухни. Один удар, второй, третий, вот уже показалась пушистая стекловата…
И только тогда Юдин понял: раз они швыряются посудой — значит, кухня уже в их руках. Подтверждая его мысли, из-за стенки кухни раздался голос Золотца:
— Давай, Юдин! Давай, иди к нам, сладенький.
А провались оно все пропадом.
Белоснежка вжалась в противоположную стену, взгляд у Юлии Эдуардовны теперь был затравленный, бессмысленный. Юдин просто встал перед девушкой, закрыв её собой, крепко сжал топор в собственных тонких руках, израненных уколами и вязками, изрезанных самодельным лезвием, забинтованных...
— Саш, держи бензопилу! — громыхнул чей-то голос из коридора.
Шутка?
Это была не шутка, через несколько секунд бензопила уже взревела. Бензопилу принесли козлы, она у них была, надо же валить деревья в огромном больничном парке...
Автоматчики налетели неожиданно, как тропический шторм. Впрочем, выстрелы Юдин услышал лишь раз — одну короткую очередь. А потом праздник непослушания закончился, радостные крики захвативших отделение больных обратились в вопли ужаса.
ФСИН снесли дубовую дверь плечами, благо, петли успели просесть, пока Сашка рубил дверь топором.
— Бросай топор!
Юдин бросил. Потом на пол бросили самого Юдина, разбив ему нос.
***
Золотце был взят живым, непострадавшим. Его отправили куда-то в Заполярье — в спец.больничку, где «лечились» каннибалы и серийники, признанные невменяемыми. Аналог «Черного Дельфина» для Золотца все же нашелся.
Онанист Тимошенко погиб во время подавления бунта, совершенно случайно упал головой двадцать один раз на бетонный пол, так что его череп потом пришлось собирать по кусочкам.
На телевидении вышел большой сюжет — про героиню наших дней — Юлию Эдуардовну Мокрушину. Хрупкая девушка смогла в одиночку обезвредить и уничтожить опасного психа — Тимошенко с бензопилой. Тот факт, что бензопила была в руках у Сашки Дровосека, а не у Тимошенко, в сюжете был опущен — нужно же было красиво объяснить смерть онаниста Тимошенко. Больной Юдин в видеосюжете не упоминался вовсе.
Посадили по итогу системного администратора больницы — выяснилось, что видеокамеры в палатах не писали звука, это и привело к тому, что Золотце сумел организовать масштабный бунт. Вообще, по регламенту видеокамеры и не должны были писать звуков, но надо же было подвести итоги, сделать выводы и кого-нибудь посадить…
Юлию Эдуардовну Мокрушину наградили, дали ей медаль и должность больничного главврача.
Когда пыль в коридорах больницы осела, а кровь была смыта с пола больничными козлами — выяснилось, что одного больного не хватает. Больной по кличке Шаман (ст. 317, диагноз: шизофрения) исчез бесследно. Разбираться приезжала госбезопасность. Были просмотрены записи видеокамер — на них видно, как Шаман заворачивает за угол коридора, выходя из поля зрения одной видеокамеры, а в поле зрения следующей уже не появляется. Будто растворился. Записи с окружавших больницу постов показали, что Шаман колючку не пересекал и даже из отделения не выходил.
В конце концов Шамана на всякий случай постфактум тоже признали погибшим, во время подавления бунта. Родне Шамана выдали гроб — закрытый, для приличия туда положили несколько кусочков больного Тимошенко.
***
Наступило 21 декабря, очередной день зимнего солнцестояния. Вечернее небо за окном было рыжим, огненным — после Янтарной Аномалии оно было таким почти всегда, любым ясным днем и даже ночью.
В дверь двухкомнатной квартиры Юдина настойчиво позвонили.
Юдин узнал её сразу, непонятно как.
Белоснежка больше не была Белоснежкой, совсем наоборот. Кожа у Юлии Эдуардовны теперь была бронзовой — видимо, последствия солярия и автозагара — это делало девушку похожей на уроженку Кавказа. Она сделала что-то с волосами, не только покрасила в радикально черный цвет, но вроде бы и выпрямила, теперь Юлия Эдуардовна носила их распущенными. Одета вся в черное — сапоги, леггинсы, юбка, ветровка — все чернее ночи.
Белоснежка стала негативом самой себя прежней, все её цвета были инвертированы. Даже глаза были скрыты за большими черными «авиаторами» — после Янтарной Аномалии многие стали носить черные очки постоянно, даже зимой, это теперь стало новой нормой, и никаких подозрений не вызывало.
На девушке не было ни крапа белого.
Как же Юдин её узнал? По глазам? Но ведь он сейчас не видел её глаз. По ярко-накрашенным губам, по носику? Но этого он не видел никогда раньше, раньше девушка всегда была в медицинской маске. По рукам? Но и прежних когтей гарпии у Юлии Эдуардовны уже не было, теперь ногти у неё аккуратно подстрижены, маникюр стал скромным, лак на ногтях — бесцветным.
Фигура тоже изменилась, девушка чуть растолстела. И парфюм был другим — каким-то горьким.
Узнал ли её Юдин по росту, по форме ушей, или просто учуял её интуицией, третьим глазом, шестым чувством?
— Вы…
Она заглянула в прихожую через плечо Юдина.
— Вы хорошо живете, Юдин.
Голосок у неё остался прежним, детским.
— Разумеется, Юлия Эдуардовна. Я ведь жертва политических репрессий, у меня хорошая пенсия, я получил большую компенсацию.
— Послушайте, Юдин, мне совсем некуда идти…
— У вас, помнится, был муж.
Она наконец сняла очки, глаза у неё тоже были, как раньше — ярко-синие, как дидимовое стекло. Она достала пачку тонких сигарет, неумело и нервно закурила.
— Муж у меня был гражданин Азербайджана. Он сбежал сразу после Янтарной Аномалии, забрал нашего сына…
— Я не знал этого. Вы вдобавок ко всем вашим достоинствам еще и чернильница, Юлия Эдуардовна? Вам бы самой бежать заграницу.
— Как? Теперь загранники только биометрические — отпечатки пальцев, радужка глаза — на границе это все сверяют, вы знаете. Если я попытаюсь покинуть страну — меня арестуют прямо на границе… Поймите, что идти мне некуда, Юдин. Деньги кончаются…
— Вас все равно схватят даже раньше, чем кончатся ваши деньги. Кибергулаг вышел из строя во время Янтарной Аномалии, вы же читаете новости, но его уже налаживают. Как только починят «умные» камеры на улицах — они вас узнают. И никакие темные очки не помогут.
— Юдин, мне правда…
— Правда состоит в том, что вы лишили меня здоровья, Юлия Эдуардовна. У меня гипертония, у меня проблемы с позвоночником, панические атаки — все результат вашего «лечения». Я теперь умру раньше, вы отняли у меня пару десятков лет жизни. Мой отец уже умер, пока я сидел у вас в дурдоме, сердце не выдержало. Вы убили его, бросив меня за решетку. Вы — убийца. Хуже того: вы украли у Тимошенко его кислые струны, вы их жрали на моих глазах…
— Что?
Она не поняла. Она не помнила про кислые струны.
Юдина затрясло, голова закружилась, кровь ударила в виски.
— Когда я вас спас, тогда в отделении — я рассчитывал…
Он замолчал. А на что он, собственно, рассчитывал?
— На что вы рассчитывали, Юдин? Что я вас за это выпишу? Или вообще освобожу от ответственности? Или вы надеялись, что я вас на следующий день вызову к себе в кабинет и поцелую, или сделаю вам минет, или мы займемся любовью? Бог мой, какие глупости… Представьте себе конкурс рассказов, Юдин. Вот проводится конкурс рассказов, лимит текстов — 40 тысяч знаков. Автор садится писать рассказ, дрожащими потными ручонками он набивает буквы, кульминация рассказа — сцена секса героя с садисткой-психиатршей, тайная эротическая фантазия автора. Но автор вдруг с ужасом сознает, что именно эта сцена в рассказ по лимиту знаков не влезает. Что же автору, пожертвовать сюжетом, чтобы расписать порнографию? Совершенно невозможно. Вы меня понимаете, Юдин? В человеческой жизни и судьбе — все точно также. Мы не получаем того, чего мы хотим. Будда говорил, что наша жизнь чревата страданием…
Снова философия. Юлия Эдуардовна была большим философом, им и осталась. Юдин же понял, что ему пудрят мозги, гипнотизируют девичьим щебетом.
— Хорошо. Ждите здесь, Юлия Эдуардовна. Я вас услышал.
Юдин захлопнул дверь квартиры, взял смартфон, открыл интернет — официальный сайт РуНаПола, страничку, посвященную преступникам, мучившим людей до Янтарной Аномалии, при старом режиме.
РуНаПол (Русская Национальная Полиция) заботливо извещала, что Юлия Эдуардовна Мокрушина проходит по так называемому «Новгородскому процессу по делу врачей». Название отсылало отнюдь не к сталинскому «делу врачей», а совсем наоборот — к процессу над нацистскими врачами после Второй Мировой. Дела всех психиатров, лепивших по всей стране диагнозы в ходе политических репрессий, были объединены в один большой судебный процесс.
Конкретно на Мокрушиной висело пять эпизодов, в том числе эпизод самого Юдина. Вердикта суда по Мокрушиной пока нет (заочные суды без присутствия обвиняемого теперь запрещены), девушка просто объявлена в международный розыск. Награда за любую информацию о Мокрушиной — 10 000 рублей.
Тут надо заметить, что рубль после Янтарной Аномалии — совсем не то, что до неё. На 10 000 рублей теперь можно было купить однокомнатную квартиру в городе-миллионнике, не в Москве, и не в Петербурге, конечно.
Юдин позвонил — для этого требовалось нажать всего одну кнопку, прямо на сайте, прямо на странице с информацией о Мокрушиной.
— РуНаПол слушает, — ответила полицейская нейронка.
— Извините, я ошибся.
Юдин сбросил звонок. Нет, так не пойдет. Слишком просто.
Юдин открыл тумбочку, где хранил инструменты, достал увесистый совмещенный молоток-гвоздодёр. Открыл дверь в квартиру — Юлия Эдуардовна ждала под дверью, как собачка… Юдин втолкнул её в квартиру, захлопнул дверь.
Она не испугалась, как тогда во время бунта, не впала в ступор, она рассвирепела:
— Вот значит как, Юдин… Изуродуешь беззащитную девушку молотком, да? Ну давай! Идти мне некуда, бежать некуда. Я вся твоя. Давай, Золотце!
Это оскорбление шокировало Юдина, чуть не сбило его с ног физически. Он уперся одной рукой в стену, чтобы не упасть, другой рукой в ярости протянул Юлии Эдуардовне молоток:
— На. Бери. Выбей себе глаза гвоздодером, сковыряй подушечки пальцев. Тогда тебя не опознают ни по радужке, ни по отпечаткам. Еще сломай себе нос, чтобы не узнали по чертам лица. И вали из страны. Убирайся!
Но она не убралась.
— Юдин… Паша, у тебя есть чай? Я замерзла, я чаю хочу. Давай попьем?
***
Юлию Эдуардовну Мокрушину арестовали очень просто, буднично. Не было ни погонь, ни перестрелок. Это было вовсе не похоже на захват Моссадом оберштурмбаннфюрера СС Эйхмана. Не было это похоже и на фильм Лилианы Кавани «Ночной портье»: недобитые фашисты не расстреливали Юдина и Мокрушину на мосту, по которому влюбленные бы брели, держась за руки. Не было никакого моста.
Нет, все произошло очень прозаично.
Покинуть страну Мокрушина не могла, не было документов, не было связей, чтобы их сделать. Какие связи? Она же при старом режиме работала отнюдь не в госбезопасности…
Мокрушина и Юдин уехали на север, в глухую русскую деревню, здесь они арендовали домик у озера. Через несколько месяцев в той же деревне решил укрыться какой-то грабитель, специализировавшийся на вскрытии банкоматов. РуНаПол приехали искать грабителя, а нашли заодно и Мокрушину… Молодой сержант узнал Юлию Эдуардовну, он был из нового набора полицейских, он знал всех беглых преступников старого режима наизусть, зазубрил их лица и повадки.
Юдин еще раньше предлагал Мокрушиной сделать пластическую операцию в подпольной клинике, но Юля не решилась. Красивая девушка скорее пожертвует свободой, чем внешностью.
Когда Мокрушину арестовывали — Юдин никакого сопротивления не оказал. Наказания он тоже не понёс, статей за укрывательство теперь просто не существовало. Мокрушину увезли в тюрьму, где держали в ожидании суда деятелей старого режима, замаравших себя кровью.
***
Когда Юля и Юдин встретились в следующий раз — их разделяло пуленепробиваемое стекло. Юдин теперь был с той стороны стекла, где целый большой сложный мир и свобода, а Юля — со стороны тюремных коридоров и камер.
Не вполне понятно, кого именно это стекло защищало — подсудимых или посетителей.
Тюрьма была политической, здесь бывало всякое. Один бывший сотрудник госбезопасности (пока что не арестованный) пришел сюда под чужим именем на свидание к своему коллеге (уже арестованному) и брызнул ему в лицо нервно-паралитическим газом. Пытался убрать свидетеля. Другой человек, верно служивший старому режиму — крупный и известный телевизионщик во время свидания с женой и детьми попытался повторить подвиг доктора Геббельса и убить собственную семью. После Янтарной Аномалии, потеряв работу и свободу, он совсем сошел с ума.
Именно после этих инцидентов физические контакты посетителей с заключенными в тюрьме запретили, в комнатах для свиданий поставили пуленепробиваемые стекла.
Юля была в джинсах, свитере — робы тут не носили, здесь все были подсудимыми, формально еще не преступниками. Автозагаром Юля уже давно не пользовалась, кожа девушки снова стала белой, как у трупа. Она давно не красила волосы, так что они у Белоснежки теперь стали двухцветными — наполовину черными, наполовину золотыми, это придавало ей безумный вид, навевало ассоциации с Джокером в Аркхеме.
Юля говорила, страстно и торопливо, сбивая дыхание:
— ...Я здесь хожу в церковь каждое воскресенье, я читаю Евангелие, я молюсь… Послушай, я изменилась. Я покаялась в моих грехах, я поняла одну вещь — Иисус может простить каждого. Каждого! Грехи мои вопиют к небесам, но я стала другой — мне впервые в жизни легко. Я впервые в жизни не притворяюсь, я стала собой. Я всю жизнь искала сама себя, а нашла тут — в тюрьме… Я сейчас готова понести любое наказание, хоть пойти под расстрел. Я люблю тебя, Паша! Люди не понимают, а я читала Евангелие от Фомы. Любовь — это знание. Тайное высшее знание, гнозис, который Иисус принес людям. Любовь — это магия, освящающая нашу обыденность. Любовь — это безусловная нежность. Нежность вопреки всему. Как тогда, когда ты защитил меня от Золотца в больнице… Я теперь поняла, всё поняла! Послушай, Паша… Мы поженимся. Мы поженимся, тут это можно, после суда меня этапируют в лагерь, там будут разрешены долгосрочные свидания, я рожу тебе ребёнка…
— Ребёнка? В тюрьме? Бориса Моисеева мама тоже родила в тюрьме, насколько я помню.
— Наш не будет жить в тюрьме. Ты его заберешь, воспитаешь…
— И буду говорить ему, что его мама — геолог, что она в экспедиции на Камчатке уже пять лет?
— Мы не будем лгать нашему сыну, мы ему все расскажем честно…
Юдин нервно рассмеялся. Он наконец решился сказать.
— Сыну? Нет. Я так не думаю, Юля. Очень много красивых слов, про любовь, магию, нежность… Ты всегда любила болтать. Но болтовня — одно, а реальность — другое. Факт в том, что ты чудовище, Юля. Ты и меня сделала чудовищем, соучастником твоих преступлений. Когда я впустил тебя в мою квартиру, вместо того чтобы сдать ментам — я стал как ты, наплевал на страдания твоих жертв, разделил с тобой ответственность за их мучения. Я наверное и правда психически болен. Тогда, в больнице ты правильно поставила мне диагноз, так что за этот эпизод, конкретно за мой эпизод тебя судить нельзя. Я так и скажу на суде, когда меня вызовут, возможно, тебе дадут срок поменьше… А любовь иногда — просто патология, Юля. А от патологий устают, они разрушают. Я не верю тебе. Ты не изменилась и никогда не изменишься. Прощай. Не будет никаких свадеб, не будет никаких детей, которые на самом деле нужны тебе только чтобы скостить срок, разжалобить тюремщиков, ты сама это прекрасно знаешь... Ах да. Я принес тебе передачку. Дайте ей, пожалуйста. Если можно — прямо сейчас.
Охранница послушно передала Юле пакет, к правам подсудимых здесь относились серьезно. В пакете были «Sour Strips», английские «кислые струнки», сладко-кислые, синие, как Юлины глаза. Юдин купил сто пакетиков, но теперь они все были вскрыты, пронюханы овчаркой на предмет содержания яда, перебраны руками охранников в перчатках, а потом пересыпаны в один большой пакет. На дне пакета шуршала гора сахарного песка, осыпавшегося со струн во время проверок и пересыпок.
Юля взглянула на пакет, вскочила со стула, уперлась ладошками в пуленепробиваемое стекло...
— Паша, нет! Паша, поверь в нас! Или чудовища и сумасшедшие не имеют права на счастье? Не уходи… Паша, я раскаялась, я честно стала другой, или мне перед тобой на колени встать, ну… Не уходи…
Но Юдин уже уходил.
— Вот дьявол. Больной Юдин, вернуться на место. Я вам ПРИКАЗЫВАЮ.
Юдин вздрогнул, будто через все его тело пропустили электрический ток. Она сказала это неожиданно спокойно, холодно, зло, тем же прежним тоном, каким говорила с ним зимой два года назад, в пропахшей лекарствами, горелой капустой, дезинфекцией, мочой, потом, страхом и кровью больнице...
Юдин не обернулся, просто ушёл, низко опустив плечи и голову, ускорив шаг.
На улице стояло 21 декабря, Йоль, день зимнего солнцестояния. Сегодня мела метель, рабица тройной тюремной ограды и спирали Бруно были засыпаны снежным порошком, вместо неба наверху бесновалась мутная молочная хмарь, на крыше тюрьмы нарастали на глазах сосульки.
Какой-то сотрудник-кинолог вел к тюремным корпусам овчарку. Молодой парень, явно новичок. Кадровый состав силового корпуса в стране теперь сменился. Конечно, технических специалистов, тех же кинологов, это коснулось в наименьшей степени, но все же…
Парень был героем войны, на черной зимней форменной куртке у него пластиковые наградные планки — Юдин опознал оранжево-черную — за оборону Полоцка. А вот о собаке он плохо заботится, собака явно больна, она с трудом переставляет лапы и тяжело дышит. Возможно просто отравилась тем дерьмом, которое постоянно пытаются сюда пронести, и которое она вынуждена вынюхивать.
Овчарка вдруг встала, как вкопанная.
Потом закашлялась и исторгла изо рта на снег потоки рвоты, снег тут же подтаял, от теплой рвоты пошел пар.
— Кор, нельзя! Кор, стоять! — хрипло прокричал парень.
Но было уже поздно, овчарка бросилась пожирать собственную блевоту — жадно, давясь, захлебываясь и отрыгивая. Кинолог орал, дергал поводок, даже ткнул пса носком тяжелого армейского ботинка, но ничего не помогало. Собака не слушалась ни криков, ни ударов — инстинкт был сильнее, лужица рвоты была подъедена дочиста.
Юдин, шокированный, оглушенный, завороженный отвращением к себе самому, остановился посреди тюремного двора, до КПП он так и не дошёл. Метель уже заметала его следы, оставленные на снегу, но путь до тюремного корпуса— отпечатки ботинок Юдина просматривались ясно.