Леопардовые меха
- Сборник
- Рождественский конкурс (2026)
Она редко приходила ко мне, даже если я звал её. Она отвечала: «Завтра, завтра...», а сама ночью уезжала в отель с каким-нибудь иностранцем. И никакие деньги и подарки не могли её переубедить. Глупо, конечно, было влюбиться в проститутку; но что поделаешь в эмигрантской среде, в Париже тридцатых годов? Все женщины, бывшие графинями и аристократками в России, здесь вынуждены зарабатывать свой хлеб иногда не совсем праведными путями. Она мучила меня, а я дарил ей цветы и дорогой шоколад на родительские — сам я был безработный — деньги. И она ела мой шоколад тоннами, хоть и говорила, что не любит его, спрашивала иногда, открывая новую коробку: «Отчего это люди любят сладости? Какая глупость! Как им не надоедает?», цветы же она никогда не поливала — а она по-детски радовалась им, подаренным, и нюхала красные бутоны роз, прижимаясь всем носом к букету — и они вяли бесцельно у неё на подоконнике так, что когда я заходил зачем-то к ней в комнату, передо мной открывался вид на целое кладбище; не мог я без боли смотреть на их почерневшие соцветия, но всё равно дарил и дарил ей обречённые на гибель розы.
Как-то раз мы сидели в ресторане в компании неудавшихся поэтов (она их называла полупоэтами), пили шампанское на последние деньги, ели кислые, как антоновские яблоки, ананасы. Поправив большой красный бант, вколотый в её рыжие, как закат, волосы, она спросила меня:
-- Отчего Вы дарите мне только шоколад и цветы?
-- А Вам не нравится? Могу не дарить…
-- Нет, нет… всё нравится, особенно цветы. Вы же знаете, я их очень люблю.
-- Да, я видел Ваш удивительный подоконник.
-- Может быть подарите мне хоть раз что-нибудь другое? Ну так, для разнообразия.
-- А что Вы хотите?
-- Меха, я хочу леопардовый мех.
-- Где же я вам в Париже найду леопарда? — спросил я, уставившись глупо ей в глаза. Она собиралась что-то ответить, но её в этот момент перебил сидящий рядом поэт сюрреалистического жанра Борис.
-- Я знаю где! У меня как раз завалялся леопард.
-- Вы, наверное шутите?
-- Нет, я вполне серьёзно. У меня действительно есть леопард, я же работаю в зоопарке. Я вам не рассказывал?
-- Вот как? — спросили его хором все, кто был за столом.
-- И как мы добудем его меха, Борис? — смутившись, вопрошал я.
Он нагнулся к моему плечу и прошептал: «Давайте выйдем, покурим». Мы встали из-за стола и направились к выходу, оставив в удивлении всю нашу компанию. Они сидели и коротко переглядывались друг с другом, как будто ничего не понимая.
Я вышел с ним на улицу, и, ежась от холода, достал сигареты.
-- Мы проникнем сегодня ночью в зоопарк и острижём его. — заговорил он, впервые за долгое время нашего знакомства сняв с глаз чёрные солнцезащитные очки.
-- Вы так себе это представляете?
-- Да! У меня есть ключи, просто откроем дверь и острижём с него шкуру.
-- Что же мне делать с леопардовым необработанным мехом? Не буду же я дарить ей стриженную шерсть.
-- Откуда Вы думали у меня есть деньги на рестораны? Я стригу в зоопарке пантер, овец, ласок, шиншилл. Всех! Я стригу всех! А шерсть забираю себе. Есть у меня знакомый таксидермист, он умеет перерабатывать всё это в меха.
-- А леопарда Вы когда-нибудь стригли?
-- Пока ещё нет. — ответил он, карикатурно пряча от меня глаза.
Мы вернулись в ресторан за наш столик. Все с улыбкой, как какой-то весёлый секрет, ждали того, что мы им сейчас скажем.
-- Ну что? — прервала она молчание.
-- Всё готово, прямо отсюда мы поедем на такси тебе за мехом.
-- И всё так быстро решено?
-- Да, Борис сотню раз так делал. — ответил ей я. Борис в это время отчего-то смущенно молчал, уткнувшись глазами в чёрные очки.
Через секунду он резко поднялся со стула и вытянул вверх руку с тем, чтобы к нашему столу подошёл гарсон с счётом.
-- Так быстро уходим? — спросила его недоумевающая компания.
-- Я плачу за себя. Вы, если желаете, можете оставаться. Пойдем, -- сказал он мне. — У нас ещё есть дело.
И я поплёлся за ним к выходу.
На улице потеплело, начал таять выпавший утром снег. С серых крыш парижских домов лилась в канализационные люки через водоотводы чёрными ручьями талая вода. Я спросил Бориса:
-- Зачем Вы в это ввязались?
-- Хочу, чтобы вы, наконец, добились своего.
Я, покраснев, замолчал. Борис выбежал на дорогу для того, чтобы ловить нам машину. Такси проезжали мимо него, разбрызгивая колёсами лужи, как будто не замечая вскинутой им руки. Мы прошли уже километр вдоль мокрой парижский брусчатки, но ни одна машина так и не остановилась. Вокруг не было ни души, даже огни в окна квартир погасли. Рассвирепев от неудач, Борис закричал в пустоту улиц: «Машину! Машину!» -- и сразу же, к нашему удивлению, позади застучал мотор. Тот самый поддержанный, старый двигатель, который неизменно стоит во всех таксопарках мира. Я сразу узнал этот характерный звук.
-- Смотри! — крикнул Борис, указывая пальцем на свет фар. — Такси!
Машина подъехала к нам, остановившись на тротуаре одним передним колесом. За рулём сидел как будто кто-то очень хорошо и давно мне знакомый, только вот я не мог вспомнить кто. Лицо у него было исполосовано шрамами, которые он получил то ли в драке, то ли на опасном производстве. Его чёрная водительская фуражка криво лежала на голове, покрывая обильные кудри, торчавшие со всех сторон. Мы сели на заднее сиденье.
-- Куда вам? — спросил водитель на итальянском. Я хорошо знал этот язык и без труда ответил, что мы едем в зоопарк.
-- Так поздно? — задрав к верху брови, удивился он.
-- Да… мы там работаем.
Машина резко дёрнулась с места и мы покатили по лужам вдоль чёрных и, казалось, пустых домов. Наш итальянец сильно разогнал мотор, и машина ехала по брусчатке столь быстро, что очки из-за тряски слетели у Бориса с глаз.
-- Ночной Париж такой уродливый! — повернувшись к нам и перекинув через передние сидения плечо, затараторил водитель. — Вы бы видели Рим! Вот это красота! — фуражка тряслась от кочек у него на голове, иногда падая вниз на глаза.
-- Да что твой Рим! Видел бы ты Петербург: розовые крыши, серое небо, извечная потрёпанность дивных петровских домов, — неожиданно для меня ответил на чистом итальянском Борис. — А осень! Какая осень! Жёлтые листья повсюду!
-- И дождь… противный мелкий дождь. — добавил я.
Машину накренило вбок, и водитель резко дернул в противоположную сторону руль; мы вышли из заноса, хотя у меня и осталось ощущение полёта, которое обычно возникает перед аварией.
-- Смотри на дорогу! — прикрикнул я на него.
-- Я вижу! Роберто всё видит! — сказал он, уже не поворачиваясь.
Я начал молиться про себя, чтобы эта поездка быстрее закончилась; и даже раз перекрестился. Борис же был спокоен за своими солнцезащитными очками и сосредоточенно смотрел в автомобильный иллюминатор.
-- Почему Вы покинули Италию? — спросил я у водителя, который вновь повернулся к нам в половину тела.
-- А вы почему Россию?
-- Революция, -- ответил я, -- война, голод.
-- Но прежде всего скука, -- сказал вдруг Борис. — При большевиках не осталось никакой культуры.
-- А Максим Горький? — задал вопрос наигранно-удивлённым тоном итальянец.
Борис, набрав в грудь воздуха, хотел было уже разразиться обличительной тирадой, поскольку ненавидел Горького до глубины души и считал его убийцей русского литературного процесса, но в этот момент мы уже подъехали к зоопарку, и машина, одним колесом заехав на бордюр, остановилась. Борис бросил итальянцу пару смятых купюр, и вылез на брусчатку. Я прополз по сидению вслед за ним и закрыл с силой дверь такси; авто уехало, сверкнув фарами, и мы остались на ночной улице одни. Перед нами возвышалась большая вывеска зоопарка, выполненная в югендштиле. Борис, некоторое время покопавшись в кармане, достал ключи от ворот и открыл их.
В захламленной, освещенной тусклой газовой лампой, подсобке из ящика с инструментами Борис достал механическую машинку для стрижки шерсти, и револьвер, стреляющий снотворными дротиками. У меня вдруг задрожали руки, и появилось то самое ощущение полёта, уже возникавшее сегодня, когда мы чуть не разбились в такси.
-- Борис…
-- Что?
-- А леопарды кусаются? — спросил я его, внутренне сжимаясь.
-- Конечно, они же хищники!
-- А тебе не страшно, что он кого-нибудь укусит?
-- Мы усыпим его дротиком. Все будет вполне безопасно, я делал так уже сотню раз. И будет у твоей возлюбленной и меха, и даже шуба.
Но мне не стало спокойнее после его слов. Однако, я вспомнил её: её глупую, но милую улыбку, её аккуратные нежные руки, овал её лица, даже этот дурацкий красный бант в половину головы, и забыл на время о страхе.
Мы вышли из подсобки к оградам с дикими зверьми. Они спали, лёжа на спинах и животах, уставшие за день от надоевших им, бессмысленно снующих, праздных посетителей.
-- Это бегемот! — крикнул мне Борис, почему-то указывая на спящего на боку слону. Должно быть, подумал я, ему ничего не видно через очки, которые он так и не снимал.
-- А это тигр! — в этот раз он указал на льва.
Так, под крики Бориса о животных, мы дошли до клетки с леопардами. Их было двое и они спали, обнимая лапами друг друга. Я впервые в жизни смотрел на леопардовую шерсть. Она блестела, переливаясь от дыхания зверя, в свете тусклых ламп зоопарка ярким жёлтым с чёрными, как ночь в сахаре, пятнами. Я зачарованно смотрел на них, и тут рядом с ухом послышался короткий и глухой револьверный выстрел, как будто стреляли холостыми. Борис попал дротиком леопарду прямо в шею. Все звери в зоопарке проснулись и начали неистово, после некоторой паузы — они, видимо, просыпались — шуметь.
-- Борис, брось. Пошли отсюда! — кричал я ему в ухо, перекрикивая шум животных. Он не обращал на меня никакого внимания и заряжал оружие во второй раз. Леопардиха, я понял это, поскольку она была много меньше второго животного в вольере, бешено запрыгала под огнём Бориса. Но в итоге, медленно уронив голову на землю, уснула.
-- Теперь можно стричь, -- сказал он, перелезая через забор; я забрался на ограду следом.
Мы спрыгнули к двум намертво уснувшим от яда животным, и мне стало чудовищно стыдно за всю эту безумную авантюру. Но остановиться мы уже не могли, и потому, держа в руках бритву, я пошёл к леопардам. В воздухе странно пахло чужеземным, каким-то не родным, навозом, и остро сырым мясом. Два леопарда тяжело храпели, разделённые, вырванные из объятий, нашим вторжением. Борис начал работать машинкой, состригая шерсть в большой мешок.
-- Смотри, -- говорил он мне шёпотом. — Как легко идёт!
И я тоже приступил к делу.
Таксидермист Бориса сшил по моему заказу хоть и колючий, но приятный на ощупь рыжий полушубок. И потом, когда я подарил его, она, пискнув от неожиданности, наконец поехала ко мне.