Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Новое счастье

Сборник
Последний конкурс (2025)

Когда отец раздавил в кулаке моего попугая за тройку в четверти в шестом классе, я не заплакала, отлично зная, что слёзы только продлят наказание, и вдобавок к погибшему питомцу, я лишусь ещё чего-нибудь – книги, компьютера, права выходить из дома на все каникулы. Да и странная радость, мелькнувшая во взгляде родителя пять лет назад, когда он впервые удавил моего питомца – хомяка Пашку – за ссору в школьном лагере, вызвала внутренний протест: «Больше ни за что не покажу ему своих чувств».

Это уже стало традицией: за мои ошибки расплачивались питомцы – отец убивал их быстро, но жестоко, заставляя смотреть, как маленькое тельце безжизненно повисает в его руке. Он знал, что я люблю животных, и после смерти одного питомца через месяц-другой вёл меня в зоомагазин выбирать нового. Первый раз, когда мы покупали того самого Пашку, радости моей не было предела: я подпрыгивала на месте, глядя на пушистые комочки, копошащиеся в клетке, пыталась просунуть к ним пальцы, а уже после, дома, аккуратно гладила серую мягкую шёрстку и смотрела, как ловко он набивает щёки специальным кормом. Второй раз, после Пашки, меня ждало новое счастье – черепаха, которую назвали, конечно же, Тортилла, и которая прожила у нас почти год – до тех пор, пока я однажды не попалась на списывании контрольной со шпаргалки. В третий раз я уже не хотела покупать питомца – втайне я мечтала о котёнке, но боялась, что и с ним отец поступит, как с остальными; так и получилось спустя восемь месяцев. С тех пор я отказывалась ходить в зоомагазин, прикидывалась больной, говорила, что больше не люблю животных, что от них сплошная грязь и вонь, что я не буду за ними ухаживать – и тогда отец стал просто приносить животных сам: питомец появлялся в квартире, несколько дней я делала вид, что мне нет до него дела, но в конце концов сдавалась и «прилипала» к клетке.

После истории с Кешей, волнистым попугайчиком, только-только научившимся произносить своё имя, я очерствела окончательно – отец больше не видел ни радости, ни грусти на моём лице, я всегда ходила с натянутой улыбкой, разговаривала вежливо, но без эмоций и не понимала, как мои одноклассники остаются такими весёлыми и безалаберными – неужели им совсем не жаль своих животных? Тогда я была уверена, что в каждой семье воспитательный процесс происходит именно так.

Я не была дружелюбной или общительной – скорее, меня можно было назвать замкнутой: общалась по делу, редко шутила и предпочитала проводить время, водя карандашом в блокноте. Чаще всего мои рисунки изображали странных животных, состоящих из множества частей: хвост как у лайки, одна лапа – птичья, другая – крысиная, шея жирафа перетекает в тело питона, а на морде соседствуют козлиный глаз со специфическим прямоугольным зрачком и прямосмотрящий глаз хищной кошки. Иногда рисунки моих «франкенштейнов» перемежались изображениями частей человеческого тела – мне нравилось с фотографической точностью выводить линии на сгибах пальцев или мелкие морщины на нижнем веке; иной раз хотелось дорисовать иглу, протыкающую кожу, и передать на бумаге крохотные капли, которые начинают выделяться при тонком проколе, или полоску разошедшейся кожи, остающуюся от неосторожного пореза кухонным ножом. Рисовать это я не решалась, а если и делала набросок, то тут же стирала и поверх него рисовала что-то обычное – некое внутреннее чувство говорило мне, что такие рисунки никто не должен увидеть.

8 сентября стало для меня днём особого откровения – в тот день Алина пришла в школу с опухшим лицом и мокрыми глазами. Я снимала куртку в гардеробе, когда услышала, как она, всхлипывая, говорит своей подружке, что сегодня умерла её собака. Тяжелое чувство из смеси жалости и понимания сдавило мне грудь, но следом пришло удивление – как это Алина ещё не привыкла? Её родителей вызывают к директору по три раза за четверть, недавно она изуродовала парту, разрисовав и исписав её маркером, а уж тройки и даже двойки теснятся в её дневнике чуть ли не каждую неделю. При таком раскладе она должна была если не привыкнуть, то уж точно не так бурно реагировать – да она даже привязаться бы не успела к этой собаке! Но услышанное следом повергло меня в шок.

– Хулигану было 15 лет, – произнесла Алина. – Я знала, что он скоро уйдёт: старый, да и сердце тоже уже было не в порядке, но всё равно не могу поверить – он всю жизнь с нами жил. Мама обещает взять мне нового щенка, но она и сама еле держится.

Я не удержалась и подошла к Алине.

– Твоя собака, Хулиган, он что, сам умер?

– Тебе какое дело? – огрызнулась она, но потом, вытерев ладонью глаза, кивнула: – Да, он просто не проснулся утром. Врачи говорили, что такое может случиться, но я не ожидала, что вот так сразу. У меня ещё есть кот, он тоже уже в годах, я так боюсь, что и он – того…

Алина снова заплакала; я, ошарашенная, отошла в сторону, а затем убежала в класс. На уроке я не могла думать ни о чём другом: как такое может быть, что её животные живут много лет, ведь её должны наказывать если не каждый день, то каждую неделю? Именно тогда я впервые подумала, что, возможно, не всех родители наказывают так же, как меня.

На большом перерыве я стала подходить к одноклассникам и спрашивать, есть ли у них домашние животные, сказав, что мне нужна эта информация по просьбе учительницы. На удивление, никто не стал задавать вопросов, а вот я выяснила, что у половины класса есть или кошка, или собака, у кого-то живут попугайчики, а у одного парня – кролик, и у всех они живут не первый год. Что-то мешало мне спросить, как же тогда их наказывают родители – мне казалось, папа рассердится, если узнает про такие расспросы.

Пока шли уроки, я думала только об этом: я вдруг осознала, что на улицах часто вижу людей с собаками, иной раз дети идут рядом со взрослыми псами, и мой привычный мир стал теперь казаться мне странным. На последнем уроке я совсем перестала слушать учителя, я водила и водила карандашом по бумаге, и чувство тоски стало таким сильным, что я нарисовала линию щетинистого подбородка, шею, набухшие крупные вены и в самом низу листа, там, где шея почти переходила в плечо, небольшую дырку, словно сначала воткнули, а потом вытащили отвёртку.

Зайдя домой, я услышала лай, и ко мне навстречу выбежал маленький смешной щенок – весь патлатый, с вьющейся темной шерстью, свисающими ушами и круглыми глазами-бусинками. Отец вышел из кухни и с улыбкой сказал:

– Привет! Смотри, какой славный парень. Помнишь, в детстве ты просила щенка? Знакомься – его зовут Бим, будет твоим настоящим другом. Веди себя хорошо, старайся в школе – и будет тебе счастье.

– Новое счастье… – пробормотала я, и тут же, наткнувшись на внимательный взгляд отца, исправилась и натянула привычную улыбку, – спасибо, папа!

В этот раз я даже не стала пытаться сделать вид, что мне нет дела до собаки – пёс был ещё одной моей мечтой, наравне с котом, – с тех пор, как я себя помню. Я обнимала и гладила Бима, смотрела, как весело он носится по квартире, жадно ест корм, а на прогулках обнюхивает каждый куст, каждую лавку и задорно лает при виде собак. Я твёрдо решила, что буду очень старательной, все уроки буду делать заранее, учебники выучу от корки до корки – лишь бы только щенок был рядом со мной.

Целую неделю всё шло по моему плану, и за это время я привязалась к Биму так, словно он был не просто собакой, а моим лучшим другом. Пёс падал на бок, доверчиво выставляя живот, едва я начинала его гладить, трогал мою ногу лапкой и преданно смотрел в глаза каждый раз, когда мы с отцом садились за стол, бегал вокруг меня кругами на прогулках, словно вовлекая в игру в догонялки.

15 сентября, спустя неделю, всё в школе шло своим чередом, пока не наступил обеденный перерыв. Повариха отошла из столовой в подсобную часть кухни – и тут началось: один из парней, расхохотавшись с полным ртом компота, случайно брызнул на другого. Второй его пихнул, тот пошатнулся и навалился на меня; от неожиданности я отскочила, выронив свой стакан, и налетела на девочку из параллельного класса, тарелка с супом выскользнула из её руки, упала на пол прямо рядом с осколками моего стакана и забрызгала всё вокруг жирными каплями, девочка же, подскользнувшись, упала прямо в эту лужу. Парни моментально ретировались, а повариха, выйдя из подсобки, заорала во всю мощь лёгких. На её вой прибежала классная руководительница и, не дав мне сказать ни слова в своё оправдание, заявила:

– Шумакова! Завтра чтобы отец был в школе!

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Сердце слово переехало куда-то ближе к ушам – каждый удар отдавался гулом в голове. Я знала – отец тоже слушать не станет. Он никогда не вставал на мою сторону, в этот раз тоже не поверит, даже не даст мне рассказать, как всё произошло.

Мне хотелось провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, даже пришла идея сбежать из дому – зайти, взять Бима якобы на прогулку и вместе с ним уйти куда подальше. Но я была реалисткой и точно знала – мне идти некуда, а подросток с собакой довольно быстро привлечёт внимание; в первую же ночь меня вернут обратно домой, и тогда… Я даже думать не хотела о том, что будет тогда.

Пока я шла домой, я изо всех сил старалась подготовиться к тому, что случится. Вот я скажу: «Папа, тебя вызвали в школу». Вот отец вздохнёт сожмёт зубы, желваки на его челюстях заходят ходуном, а глаза станут ещё холоднее, чем обычно. «Бим, дружок, иди сюда» – на этом моменте я переставала думать, и меня начинало трясти.

– Как дела в школе? – спросил отец, как обычно.

И я в ту же секунду выпалила:

– Всё как всегда, день нормально прошёл, ничего особенного.

– Ну давай, иди ужинай, а потом выведи Бима – ему пора сделать свои собачьи дела, – улыбнулся отец.

После ужина я поспешно собрала Бима на прогулку. У меня был план: я буду предлагать щенка всем прохожим, расскажу, какой он умный и замечательный, – и кто-нибудь точно заберёт его себе, а отцу скажу, что щенок сорвался с поводка и убежал. Выйдя из дома, я обняла щенка, крепко прижала его к груди, бормоча, как я его люблю и как мне жаль расставаться. А потом приступила к реализации плана.

Я подходила к людям с собаками и предлагала щенка, но почему-то никто не хотел его взять. Тогда я пошла к мамам на детской площадке и стала рассказывать, что щенок очень ищет новый дом. К моему удивлению, никто не заинтересовался собакой, даже такой замечательной, как мой Бим. В конце концов я стала подходить ко всем подряд, кого встречала, но все или отмахивались от меня, или говорили, что никак не могут взять собаку, и уходили прочь.

Пора было идти домой, я и так задержалась больше обычного. Тогда я отпустила Бима с поводка и погнала прочь.

– Кыш! Давай, убегай! Убегай скорее, глупый! – слёзы катились по щекам, а щенок не понимал, что я от него хочу. Я села на асфальт, и он тут же подбежал и начал облизывать моё лицо. Я схватила его, побежала через несколько улиц, посадила его в чужом дворе и слегка шлепнула, громко закричав. Щенок испугался и, наконец, убежал в сторону. Я бросилась домой со всех ног, надеясь, что он не успеет за мной увязаться.

– Папа! Бим сорвался с поводка и удрал, – я надеялась, отец поверит, будто рыдаю я от потери собаки.

Отец тут же накинул куртку, обулся и потом вдруг прижал меня к себе и погладил по голове.

– Ну, ну, давай, успокойся, не разводи болото. Найдём мы твою собаку, наверняка бегает где-то рядом. А если сразу не найдём, то утром развесим объявления, и он завтра уже вернётся домой. Иди давай уроки делай, я пойду искать.

Я ушла в комнату, переоделась и села за учебники, но строки плыли у меня перед глазами, а буквы с трудом собирались в слова. Не прошлой и десяти минут, как послышался звук ключа в замочной скважине, и я побежала в прихожую, молясь про себя, чтобы отец пришёл один. Дверь открылась, отец стоял на пороге, держа в одной руке щенка.

– Говорил же, найду я твою собаку. Прекращай лить слёзы. Он сам прибежал и сидел во дворе, его даже искать не пришлось. Побегал, видимо, устал и сам вернулся. Он же пёс, они всегда знают, где дом.

Я осторожно взяла щенка, улыбнулась, поблагодарила отца и понесла Бима мыть лапы. Я делала всё так, словно превратилась в робота – тщательно помыла и вытерла каждую лапу, ни разу не погладив и не поцеловав пса, а слёзы больше не текли из глаз. Щенок смотрел на меня, тыкался носом, не понимая, что со мной случилось. В комнате я села за стол, открыла тетрадь и начала водить карандашом по бумаге… Про вызов в школу решила сказать утром – сейчас не было сил.

Ночью я не могла заснуть. Я лежала и смотрела то на стену, то на шкаф, то на Бима, спавшего на полу рядом с кроватью. Очень хотелось в туалет, но я терпела – не хотелось вставать с кровати и выходить из комнаты. Когда требования тела стали совсем невыносимы, пришлось подчиниться.

Комната отца находилась рядом с туалетом, дверь была приоткрыта, и я слышала негромкий храп – отец крепко спал. Сделав свои дела, я остановилась у порога его комнаты: мне хотелось зайти туда, упасть на колени, начать умолять отца простить меня, пообещать, что это больше никогда не повторится. Меня обуяла какая-то странная надежда, что отец тоже привязался к щенку, что, если я буду как следует умолять, возможно, он не станет причинять ему вред. Я тихо зашла в комнату, сделала пару шагов, собралась обратиться к отцу, как вдруг взгляд мой упал на открытый ящик с домашними инструментами, лежащий на комоде около входа. Словно измазанная в масле, в свете фонаря, падавшего через окно, блестела ручка отвёртки. Отец всхрапнул и пошевелил головой на подушке. Я увидела линию щетинистого подбородка, шею, набухшие крупные вены и какое-то очень беззащитное место внизу шеи, там, где она уже почти переходит в плечо. Рука легла на ручку отвёртки, а в голове пульсировала мысль: «Новое счастье – это моё новое счастье».