Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

СЛАВА ТРУДУ

Сборник
Прелести цивилизации (2021)

В автобусе трясся мужчина то ли из-за неровной дороги, то ли от страха. Одной рукой он держался за поручень, а во второй сжимал клочок бумаги, который время от времени разглаживал и, вчитываясь в него, шёпотом бубнил: «садовое шоссе, 134 литера Б, подвальное помещение». Зажатый старухами, рабочими и студентами, облысевший и сухощавый, он  поднимал свой жалостливый взгляд к потолку автобуса и повторял этот адрес, как верующий повторяет молитву, пытаясь заговорить все свои тревоги.

Когда автобус остановился, мужчина принялся проталкиваться к выходу через плотно прижатые друг к другу тела, облачённые в дублёнки и пуховики. Он едва слышно повторял «прошу прощения» и «пропустите, пожалуйста», на что пассажиры раздражённо закатывали глаза, ещё сильнее вжимаясь друг в друга, чтобы он наконец вышел.

На улице было хмуро и зябко. Вдоль тротуара бесконечно тянулись одинаковые панельные постройки, а через дорогу уже начинался лес. В некоторых, недоступных солнцу местах лежали почерневшие остатки сугробов. Мужчина прочитал табличку на ближайшем доме: «ул. Садовая, 126» и двинулся к следующему. Миновав 128-ой, 130-ый и 132-ой дома, он наконец оказался у 134-го. Остановившись у таблички с номером дома, он почувствовал, как пропитанная потом футболка под двумя слоями одежды неприятно липнет к его коже. Он посмотрел на арку, ведущую во двор, с таким ощущением, будто перед ним распахнулись врата в неминуемый ад и, стараясь не дышать носом, быстро прошагал смрадный коридор. Во дворе никого не было, только чёрный алабай зловещего вида сидел у одного из подъездов и сурово разглядывал незнакомого человека. Посреди двора стояла качель, по виду которой было понятно, что стоит её слабо подтолкнуть, и по всему двору расползётся невыносимый скрип. Рядом, под полутораметровым, проржавевшим мухомором находилась песочница, обгаженная кошками. «Садовая, 134 литера Б, подвальное помещение», - скороговоркой повторял мужчина зазубренный текст, выглядывая ту самую литеру Б среди окружавших его зданий.

В нужном ему доме оказалось два подвальных помещения: в одном располагалось местное почтовое отделение, а во второе вела металлическая дверь болотно-зелёного цвета, у порога которой он остановился. Мужчина зажмурил глаза, вдохнул полные лёгкие влажного апрельского воздуха и, задержав его на пару секунд, выдохнул. Потом повторил процедуру дважды и ещё раз посмотрел на мятую бумажку. «Ну а что ещё делать» - поинтересовался он сам у себя, вопросительно поджав плечи, и сам себе обречённо ответил, - «делать нечего».

Внутри воняло, как в привокзальном туалете. Помещение тускло освещалось висящей на проводе лампой ильича. Под ней сидели три человека в сине-чёрных спецовках. Двое играли в интеллектуальную игру «шашки» и беседовали о высоком, пока третий молча слушал и наблюдал. На появление незнакомца никто не обратил внимания, и он стоял на лестнице, не решаясь прервать разговор.

- Бля, ну и что это такое? - Спрашивал тот, что справа, двигая белую.

- Ну как что, поэзия! - Отвечал тот, что слева, двигая чёрную.

- Да какая поэзия, если всё сплошь про говно?

Тот, что посередине поджал губы, сдерживая смех.

- Ну, это для вас, мудаков, кал — хиханьки да хаханьки из кэвээна и не более, а нормальные люди понимают, что кал — серьёзная субстанция! - Он с важным видом поднял указательный палец и начал им трясти в такт своим словам, - это же грязь человеческая, очищенная от всех чистот! Не зря Владимир Георгиевич Сорокин в своё время похавал говна, чтобы написать свой великий говноедский роман. Это как Достоевский, который погружался во грех, чтобы после описать его изнутри, так и Сорокин, пожрамши говна, пропустил через себя грязь человеческую, осознал и прочувствовал её в полной мере, понимаешь? Акт говноедства, полагаю, и сделал его последним русским классиком, как окрестили его создатели документалки о нём же. А Пазолини? Снял, на минуточку, главный антифашистский фильм в истории, а краеугольным камнем в нём что стало? Говноедство, конечно же! И жизнью поплатился Пазолини, жестоко убитый какими-то фашистскими недобитками на улицах Рима. Короче, в кале ничего смешного нет, в кале сплошь метафизика. Говноедство — величайшее проявление гуманизма!

- Бля, - протянул тот, что справа, качая головой, - ну ты и мудак.

- А чего это я мудак?

- Ну вот я сейчас залезу на стол и насру на твою шахматную доску. Может, похаваешь говна, старина, проявишь, так сказать, гуманизм к ближнему своему!

- Какой ты ближний! - Махнул рукой тот, что слева, перешагивая белую шашку чёрной, - я тебе стихи, а ты...

- Да что ты, обиделся, что ли?

- Я же поговорить хочу с тобой о заветном! Душу наизнанку хочу!

- Ну дак я что, против, что ли?

- Да с тобой будто только и можно, что хуйню мещанскую обсудить.

- А вместо моей «мещанской хуйни» ты, значит, предлагаешь стихи про говно?

- Чего сразу стихи-то? Их я сейчас тебе прочитал, но ведь и о другом, о чём угодно я расскажу тебе, так ты сразу скептика включаешь!

- Да какого скептика?

- Ну вот же, прямо сейчас! Опять!

- Ладно и о чём ты хочешь поговорить, чтобы не по-мещански?

- Это сейчас мне радоваться твоей снисходительности?

- Да кончай уже ворчать! Расскажи лучше, о чём ты мечтаешь?

- Ты меня обидел, значит, а я с тобой теперь мечтами делиться?

- Ну ёбаный ты корёбаный, хуже бабы, ей-богу! У меня вот знаешь, какая мечта?

Тот, что слева ничего не ответил, лишь поднял на собеседника обиженный взгляд.

- У меня вот мечта, - продолжал тот, что справа, - попасть в эфир к Николаю Сванидзе.

- Ну и нахуя?

- А ты представь, как пиздато: сидит, значит, передо мной этот, такой весь из себя вислощёкий и виноватоглазый, бубнит в микрофон свои вопросы ссаные, пытается меня, так сказать, прощупать, по тоненькому льду, так сказать, на чистую воду вывести. А я всё кокетливо жопой виляю, не выдавая самого сокровенного. А потом вдруг бац! Не сдерживается пидор старый и всё-таки спрашивает «а к Сталину вы как относитесь?».

- А как, кстати, к Сталину... - вдруг поинтересовался тот, что посередине.

- Да не похуй ли как! Главное — то, что я ему отвечу, а отвечу я, что Сталин — лучший правитель России после Иоанна Грозного, великого князя московского и всея Руси. Спокойно так отвечу, а после замолчу и стану наблюдать, как этот ебантяй по помещению мечется, без конца повторяя: «подлец»! «людоед»!

- Ладно, о великом мечтаешь, - нехотя смирился тот, что слева и обратился к тому, что посередине, - эй, Вовка, погляди, что там эта гадина делает.

Вовка, не поднимаясь со стула, протянул руку к двери, у которой сидел и приоткрыл её. Оттуда донеслось бессвязное мычание, похожее на голос человека.

- Да что этой гадине делать, ссыт под себя.

- Ладно пускай пока что. Скоро сырец принесут.

- Ребята, - вдруг робко заговорил мужчина, который так и не сдвинулся с лестницы, я тут это...

- О, это ты нам сырец? - Оживился Вовка.

- Да нет, - перебил его правый, - тот с двумя карликами должен.

- Ты чего хотел, папаша? - Спросил левый громко, будто разговаривал с глухонемым.

- Да это... меня Григорием звать... - мужчина протянул ладонь с измятым клочком бумаги, - объявление вот увидел... и пришёл... не то, чтобы по желанию, а скорее от нужды, так сказать... сами понимаете, полпенсии на лекарства, а ещё ж за свет, за газ и кушать же тоже хочется...

- Давай, старик, побыстрее, мы люди занятые.

- Так сразу? - Григорий побледнел. Он достал из заднего кармана платочек и протёр им свой вспотевший лоб, - с-сейчас, погодите малость.

Убрав платок обратно, мужчина на дрожащих ногах повернулся лицом к выходу и, спустив разом брюки и трусы, уселся на четвереньки, оперевшись локтями на верхние ступени.

Сидящий справа неодобрительно качал головой, сидящий слева удивлённо улыбнулся такому повороту событий, Вовка пожал плечами, поднялся со стула и пошёл к бледному заду старика, отстёгивая лямки комбинезона.

- Ну смотри, папаша, - бодро предупредил он, держась за своё достоинство, - смазать нечем, так что не обессудь.

- Всё стерплю, сынок.

Григорий и правда всё стерпел. Сначала в ход шли только пальцы, и он вдруг ненамеренно вспомнил далёкое детство, когда его заботливая мать ставила ему спринцовку, леча от паразитов. Тогда он крепко прижимал к себе подушку и пытался сосредоточиться на ласковой ладони, гладившей его спину и голову, а не на чужеродном объекте в прямой кишке.   Теперь же он ухватился за это воспоминание, будто за спасательный круг и, зажмурив глаза, вспоминал те давние вечера из совсем другой жизни. Мать, спринцовка, подушка, ладонь, мать, спринцовка, подушка, ладонь. Казалось, словно стоит чуть сильнее напрячься, чуть больше захотеть и силой своего желания он сможет сломить ход времени, прорвать барьер в детство и навсегда убежать от унизительного настоящего, от ужасающего будущего в ту пору, когда он был всего лишь мальчишкой, обыденный поход в лес по грибы — захватывающим приключением, а разбросанные по лесу ветки и шишки — смертельным оружием.

- Так, папаша, сейчас, - пыхтел над телом старика Вовка, - сейчас...

Вдруг он судорожно задёргался, вцепившись пальцами в плечи Григория, закатил глаза, громко простонал, то ли от удовольствия, то ли от боли и свалился на спину, тяжело дыша.

- Всё, дед, свободен.

- А деньги? - Григорий с трудом поднялся, натягивая брюки.

- Какие? - Равнодушно спросил Вовка, лёжа на каменном полу с закрытыми глазами.

- Как какие? Вот же в объявлении!

Григорий протянул Вовке скомканную бумажку, но тот не отреагировал. Сидевший справа  подошёл и взял протянутый клочок. Разгладив его, он увидел чёрно-белое изображение короткостриженного андрогинного человека в вульгарной позе, который надменно смотрел в камеру. На нём были надеты облегающая майка, кортоткие джинсовые шорты, сетчатые колготки и высокие сапоги с длинным каблуком. Над человеком жирным шрифтом было написано «ПОРНО-КАСТИНГ ДЛЯ ВСЕХ», а от его лица тянулось диалоговое окно, в котором был напечатан текст помельче: «Щедрая оплата за приятную работу. Запишись по телефону +79*******, и мы назначим тебе время». Снизу в углу уже карандашом было написано «11:30 шоссе садовое, 134, литера Б, подвальное помещение».

Правый чесал лоб, разглядывая листок полминуты, после чего вдруг забасил:

- Ну правильно, у тебя тут какой адрес?

- Садовая, 134, литера...

- Шоссе садовое, 134, литера Б. А у нас улица садовая, 134, литера Б. Понимаешь, старый? Не шоссе, а улица! У-ли-ца, - громко и по слогам повторил он, - ты адресом ошибся.

- Не туда попал, - улыбнулся ему сидевший слева, - тут часто так. Тебе на другой конец города. Знаешь, где памятник Овалову стоит? Туда тебе и надо.

Раздосадованный Григорий рухнул на ступени и уткнулся лицом в ладони.

Что ж это такое? - Он спрашивал будто бы не у присутствующих, а куда-то в пустоту, - что ж мне делать?

Вовка продолжал лежать, не двигаясь, и, кажется, уснул. Правый и левый молча переглядывались, не зная, что ответить.

- Ладно, дед, иди давай, - сказал наконец правый, - мы тут ждём кое-кого.

Григорий в беззвучной мольбе поднял глаза сначала на правого, который раздражённо посматривал на часы, а после на левого, который лишь пожал плечами, встретившись взглядом со стариком. На Вовку Григорию смотреть не хотелось.

Дверь с грохотом захлопнулась за спиной старика. На улице шёл дождь. Казалось, будто всё небо заволокло одной бескрайней тучей. Григорий поднял голову и увидел возвышающуюся над районом девятиэтажку. Вдоль её крыши большими буквами тянулась ржавая надпись «СЛАВА ТРУДУ». «Да», - подумал он, - «слава труду» и заплакал.