Хозяин лога
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
Геннадий Уланский-Саров 2026г.
Хозяин лога.
Живот завязался тугим, колючим узлом ещё на подъезде к району, когда старый пазик, воняя разогретым солярочным перегаром, подпрыгивал на колдобинах.
К моменту, когда я вывалилась на автобусной остановке у нашей деревни, в трусах было мокро, горячо и липко.
Первые в жизни месячные накрыли меня аккурат в день приезда к бабушке, словно организм специально выждал, пока я окажусь максимально далеко от городской цивилизации, нормальной ванной и маминой поддержки.
До бабкиного дома я не шла — волоклась, согнувшись пополам, прижимая к низу живота холодную ладонь.
Каждый шаг отдавался глухой, выматывающей болью где-то в пояснице, будто туда забили ржавый железнодорожный костыль и теперь методично покачивали его из стороны в сторону.
Баба Надя встретила меня у калитки. В своей неизменной полинялой кофте и стоптанных калошах на босу ногу, она показалась мне какой-то особенно чужой и колючей.
Наклонилась, чтобы поцеловать, но от неё пахло кислым молоком, корвалолом и печным дымом. Этот запах мгновенно вызвал у меня приступ тошноты.
— Ох, Света, приехала-таки, — прошамкала она, оглядывая мои пыльные джинсы и огромный рюкзак. — А худая-то какая, господи. Одни мослы торчат.
Чай, в городе-то не кормят совсем? Мать твоя всё по диетам сама с ума сходит и тебя морит.
В её голосе, который раньше казался мне просто деревенским и ворчливым, сейчас послышалась чистая, неприкрытая злоба.
Мне почудилось, что она специально бьёт по больному, попрекает мамой, упрекает меня в том, что я вообще припёрлась на её голову.
— Нормально меня кормят, ба, — тихо ответила я, проходя мимо неё в тёмные, душные сени.
— Да куда нормально-то! Губы синие, зенки провалились, — не унималась старуха, семеня за мной.
— Иди вон, руки помой, я суп разогрела. Из потрохов. Наваристый, жирный, как раз для твоих костей.
От слова «потроха» и мысли о плавающем в жёлтом жире курином желудке у меня внутри всё перевернулось.
Нижний этаж живота отозвался такой резкой, режущей судорогой, что я едва не взвыла, хватаясь за косяк двери. Из глаз брызнули слёзы.
— Не хочу я твой суп! — резко ответила я, срываясь на крик. — Хватит ко мне лезть! Только зашла, а ты уже задрала со своими потрохами!
Бабка оторопела, замерла посреди кухни с полотенцем в руках, её маленькие, заплывшие глазюки обиженно сузились:
— Тьфу ты, ишь, цаца какая городская приехала. Слова ей не скажи. Мать совсем распустила, ни стыда, ни уважения к старости. Ну и сиди голодом, раз дура!
Я ворвалась в свою маленькую комнатку с окнами на сад, с размаху бросила рюкзак на пол и закрыла дверь на хлипкую щеколду.
На кровати, застеленной лоскутным одеялом, было жарко. Я легла на бок, поджав колени к самому подбородку, свернувшись эмбрионом.
Боль накатывала волнами: сначала тупая, ноющая, от которой хочется лезть на стену, потом резкая, как удар ножом. Внутри меня всё разбухло, горело и сочилось.
Мне казалось, что я истекаю кровью прямо на это дурацкое бабкино одеяло, и если она увидит — обязательно начнёт орать, стыдить и называть грязнулей.
Весь мир сузился до размеров этой душной комнаты, запаха старого дерева и этой невыносимой, унизительной боли.
Навалилась глухая, подростковая обида на всё разом: на маму, которая отправила меня сюда, на бабку, которая ненавидит меня и издевается со своим жирным супом, на собственное предательское тело, которое решило повзрослеть самым мерзким способом.
Часа через два за дверью снова послышались шаркающие шаги.
— Света! — крикнула бабка, постучав в доски кулаком. — Иди корову встречать с выгону. Ноги-то чай не отвалятся. Хватит там бока протирать.
Это стало последней каплей. Она делает это нарочно. Знает, что мне плохо — я же плакала! — и специально гонит меня на улицу, в пыль, под ноги коровам. Она просто хочет меня добить.
— Да пошла ты со своей коровой! — прошипела я в подушку.
Боль на пару минут отступила, оставив после себя злую, звенящую пустоту.
Я резко поднялась. Пальцы дрожали. Засунув в карман куртки пачку прокладок, которую кое-как отрыла на дне рюкзака, и прихватив телефон с кошельком, я тихонько открыла окно.
Оно выходило прямо в малинник. К чёрту суп, к чёрту корову, к чёрту эту деревню.
В пяти километрах отсюда, через лог, стояло крупное село Ильинское — там была цивилизация, двухэтажные дома, магазины и, главное, там не было этой ненормальной старухи.
Я перемахнула через подоконник, приземлившись на четвереньки прямо в колючие кусты, и, пригибаясь, похромала в сторону старой просёлочной дороги.
Поясницу ломило так, будто я тащила на себе мешок с цементом, но злость и обида гнали меня вперёд, прочь от бабкиного дома.
Дорога растворилась в темноте незаметно, будто её кто-то стёр. Небо затянуло плотными, глухими тучами, и лог между деревнями превратился в сплошной коридор из черноты.
Трава вдоль обочин вымахала по пояс — жирная, мокрая от вечерней росы. Она тяжело хлестала меня по ногам при каждом шаге, оставляя на джинсах влажные, холодные полосы.
Внутри меня снова заворочался раскалённый чугунный утюг. Низ живота резало так, что перед глазами плыли серые круги.
Прокладка окончательно сбилась в ком, кровь липла к бёдрам. Я шла, согнувшись, едва переставляя чужие, ватные ноги, и мысленно проклинала всё на свете.
Справа от дороги потянулся молодой сосняк — глухая, частая поросль, где даже днём ничего не разглядеть. И именно оттуда донёсся первый звук.
Хрусь.
Я замерла. Шаг оборвался, сердце ухнуло куда-то в желудок, заглушая ноющую боль в пояснице. Звук был коротким, сухим. Так ломается толстая ветка под чьим-то тяжёлым весом.
Я повернула голову к сосенкам, вглядываясь в чернильные пятна между стволов. Ничего. Только шуршит на ветру трава.
— Показалось, — прошептала я обветренными губами. — Света, ты дура, просто иди быстрее.
Я сделала три шага, и сосняк слева отозвался ломающимся тальником. Кто-то шёл параллельно мне. Шёл не таясь, тяжело, весомо, сминая кусты.
И это точно не мог быть заяц или бродячая собака. Слишком крупное тело продиралось сквозь заросли.
В этот момент тучи над головой начали медленно, нехотя расходиться, и из рваной щели выползла луна. Она была огромная, деформированная и какая-то неестественно, грязно-красная, словно налитая запекшейся кровью.
Этот багровый свет не принёс облегчения — он только окрасил туман в логу в розовый цвет и сделал тени вокруг уродливыми, угольно-чёрными.
И тут меня прошиб ледяной пот. Сегодня же седьмое июля. Иван Купала.
В ушах мертвенным эхом зазвучал бабкин ворчливый голос, от которого я ещё днём отмахивалась на кухне.
«В Купальскую ночь, Света, из избы ни ногой. В лесу черти свадьбы водят, нечисть из болот прёт.
Тут в логу у нас испокон веков люди гибли. Года не проходило, чтоб девки или парни молодые не пропадали.
Бывало, что и по двое, по трое уходили гулять — и поминай как звали.
Старики сказывали, Хозяин их себе забирает, уводит в чащобу, а там брюхо им вскрывает и потроха на ветки развешивает».
Раньше это казалось деревенским бредом для дурачков. Но сейчас, под этой жуткой луной, лог превратился в бездонную пасть.
Воздух вокруг стал мертвенно-холодным, пахнуло болотной гнилью и сыростью.
Сзади, метрах в десяти, трава колыхнулась. Кто-то выскочил из сосняка прямо на дорогу.
Я резко обернулась и обомлела. В глубине черноты, прямо на уровне человеческого роста, на секунду вспыхнули два тусклых, фосфоресцирующих глаза.
Жёлто-зелёные искры блеснули под багровым лучом луны и тут же погасли, когда существо шагнуло глубже в тень.
Но я успела заметить силуэт. Оно было огромным, массивным, раза в два выше человека. На фоне светлеющего неба уродливой короной возвышались ветвистые, острые рога.
Оно стояло в кустах и тупо, неподвижно пялилось прямо на меня, словно выбирало место, куда вонзить свои когти. В логу раздалось низкое, утробное, клокочущее сопение.
Купальская ночь пришла за мной. Истекающей кровью городской девчонкой, которая решила показать характер.
Живот скрутило такой судорогой, что ноги аж подвернуло. Я рухнула на колени прямо в дорожную пыль, размазывая слёзы по лицу.
Страх парализовал горло, изнутри вырвался только жалкий, сиплый хрип. Тварь в кустах сделала глухой, тяжёлый шаг вперед. Рога качнулись.
Трясущимися, скользкими от пота пальцами я вытащила из кармана куртки телефон. На экране горела всего одна палочка сети, свет нестерпимо резанул по глазам. Захлёбываясь слезами и собственной слюной, я ткнула в вызов бабушки. Только бы ответила, господи, только бы успела услышать меня в последний раз.
— Алло! Света, ты где, паршивка такая?! Корова пришла, а тебя… — закричала трубка родным, встревоженным голосом.
— Бабушка! — завыла я в динамик, качаясь из стороны в сторону на коленях. — Бабушка, прости меня! Прости, пожалуйста! Я дура, я дура городская! Меня сейчас съедят здесь, ба!
— Чего? Света, ты где?! Какое съедят?!
— Тут Хозяин, ба! Настоящий! Большой, с рогами, он из леса за мной шёл! Бабушка, я на старой дороге в Ильинское, возле сосняка, у лога. Бабушка, позвони маме, скажи, что я её люблю. Передай ей, слышишь!
И пусть моё тело заберут, пожалуйста, не оставляйте меня здесь, в лесу! Мне больно, ба, у меня кровь идёт, мне так страшно…
Я зажмурилась, прижав трубку к уху, ожидая, что сейчас тварь прыгнет из темноты и разорвёт мне шею. Бабка в телефоне что-то дико, истошно кричала, но связь заклокотала, заскрипела и оборвалась.
Экран погас. Из сосняка снова раздался хруст.
Вдруг лог прорезал дикий, оглушительный рёв двухтактного мотора. Из-за поворота, поднимая тучи пыли, выскочил мотоцикл с разбитой, косо светящей фарой.
Жёлтый луч полоснул по кустам, вырывая «Хзяина» из темноты.
Я вздрогнула, а когда всмотрелась, оцепенение резко спало. Мутный свет фары выхватил... старую колхозную сеялку, которую трактористы забросили в малиннике у сосняка ещё три года назад.
Сверху на ржавом железном корпусе скопился огромный стог сухой травы и веток, а из кучи торчали две кривые, острые коряги, которые под луной казались идеальными чертовскими рогами.
Рядом из кустов с визгом выскочил огромный, жирный кабан и убежал прочь от света в травянные заросли.
Мотоцикл с грохотом затормозил прямо около меня, обдав бензиновой гарью и запахом дешёвого табака. Водитель заглушил движок, снял поцарапанный шлем и уставился на меня, сидящую в пыли.
— Светка? Ты чего тут, исполнила что ли? — раздался знакомый, весёлый голос.
Из-за руля вылез Антошка — мой детский приятель из Ильинского. Он всегда был немного с чудинкой, учился в коррекционной школе, но в округе его любили за безотказность.
На нём были грязные камуфляжные штаны и майка-алкоголичка.
— Антошка… — выдохнула я, чувствуя, как трясутся губы. Меня отпустило так резко, что закружилась голова. — Ты откуда?
— Так Купала же! Наши все в Ильинском на заброшенной ферме собираются. Водки взяли, костёр палить будем.
— А ты чего в пыли сидишь, потеряла чего? Давай, прыгай в люльку, подброшу, а то тут темнеет быстро, бабки пугают, что черти ходят! — Антошка глупо, во весь рот расплылся в улыбке.
Я посмотрела назад, в сторону бабкиной деревни, потом на сиденье мотоцикла
. Живот всё ещё ныл, но злой, липкий страх окончательно сменился диким желанием сбежать туда, где есть люди, музыка и где можно забыть этот кошмар.
— Поехали, Антош, — сказала я, поднимаясь и вытирая джинсы. — Поехали в Ильинское.
Мотоцикл летел сквозь темноту, люлька дико прыгала на ухабах, вбивая колени мне в грудь.
Каждые пять минут в кармане вибрировал телефон, но я упрямо сжимала зубы. Не дождётесь. Не вернусь.
Заброшенная ферма на окраине Ильинского встретила нас глухим матерным гулом, треском огромного костра и рёвом старого магнитофона. Там было человек пятнадцать местной шпаны.
Всё происходило как в тумане. Живот разрывало от боли, джинсы между ног казались сплошным кровавым месивом, и мне хотелось только одного — отключить голову.
Когда Антошка протянул мне тёплый пластиковый стакан, в котором плескалась мутная, пахнущая сивухой водка, я не раздумывая высадила его до дна.
Горло обожгло, из глаз брызнули слёзы, но через пять минут по телу разлилась спасительная, глухая анестезия. Боль в пояснице отступила.
Потом был второй стакан.
Третий.
Мир вокруг завертелся каруселью: чьи-то пьяные рожи, багровые сполохи костра, крики, хохот. Ноги стали ватными, и в какой-то момент земля просто ушла у меня из-под ног.
Я отключилась в хламину прямо на каком-то рваном брезенте под стеной коровника.
Приходить в себя я начала от жуткой, выворачивающей тошноты. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько, как от золы.
Я лежала на спине, чувствуя лицом сырость ночной травы. Костёр на ферме уже почти прогорел, вокруг стояла плотная полутьма, нарушаемая лишь редкими угасающими вспышками углей.
Я с трудом повернулась на бок, и меня с диким спазмом вывернуло наизнанку кислым самогонным пойлом.
Желудок сжимался в конвульсиях. Кое-как утёршись рукавом, я попыталась приподняться на локтях, перевела взгляд вниз и оцепенела.
Там, в темноте, у моих ног, тлеющий уголь из костра на секунду высветил часть чудовищной хари. У меня остановилось сердце.
Из чернильной темноты просто торчала жуткая, лоснящаяся, окровавленная морда, из которой тупо и неподвижно вылупились два круглых глаза.
Морда качнулась в полумраке, раздалось утробное сопение, и с багровых губ прямо на землю что-то капнуло.
В затуманенном водкой мозге мгновенно взорвался весь пережитый за ночь кошмар. Бабкины сказки, Иван Купала, Хозяин лога, который уводит девок в чащобу, вскрывает им брюхо и жрёт потроха.
Картина сложилась сама: это монстр, меня едят заживо прямо здесь, на заброшенной ферме.
— Спасите!!! — завыла я не своим, сорванным, истошным голосом, пытаясь отползти назад по грязи и траве.
— Помогите!!! Он меня жрёт!!! Это Хозяин на Купалу!!! Он меня заживо жрёт!!!
Мой дикий крик перекрыл тяжёлый, оглушительный рёв дизельного мотора, раздавшийся сзади. Прямо через кусты, с треском ломая прогнивший дощатый забор фермы, на площадку ворвался трактор «Беларус».
Две мощные фары на крыше кабины ослепили мертвенно-белым, прожекторным светом, разом выжигая всю ночную темноту.
Из кабины на ходу выскочил Вадим — наш деревенский тракторист, парень постарше, с которым мы дружили в детстве, пока он окончательно не вырос и не женился.
Он в два прыжка перемахнул через брёвна, подлетел к нам и с ходу, с силой ухватил эту окровавленную тварь за шкирку, одним рывком вздёрнув вверх всё тело.
Белый свет тракторных фар залил харю «монстра». Им оказался... Антошка. Он испуганно висел в железной руке Вадима, болтая ногами в грязных камуфляжных штанах и дико вращая своими круглыми глазами-пуговицами.
Весь его рот, нос, подбородок и майка-алкоголичка были испачканы густой, тёмной кровью.
— Я рану зализывал! Зализывал рану ей, Вадим! Она истекала! — истошно, на всю ферму заорал Антошка, пытаясь вырваться из мёртвой хватки.
В этот момент из-за трактора вылетела баба Надя. Лицо у неё было белое как мел, платок сбился на плечи.
Услышав антошкин ор, она с глухим матерным рыком замахнулась тяжёлой железной кочергой и со всего маху перетянула Антошку по хребту.
— Ах ты ж сука недоделанная! Насильник хренов! Зашибу-у-у! — завизжала старуха, замахиваясь для второго удара.
— А-а-а! Не надо, баба Надя, я спасал! — дурным сомом завыл Антошка, пока Вадим пытался удержать разъярённую бабку за локоть.
Меня скрутило от нового, невыносимого приступа тошноты.
Я сблеванула ещё раз, прямо на траву перед собой.
Мозг плавился от смеси алкогольного угара, дикого шока и подступающего стыда.
Я тупо смотрела снизу вверх на этот хаос.— Антошка... ты что, вампир, сука?.. — прохрипела я обмякшими губами.
Бабка продолжала херачить Антошку кочергой по плечам.
Вадим орал на них обоих, а я, перед тем как окончательно отключиться, вдруг опустила взгляд вниз. Свет от тракторных фар безжалостно освещал мою нижнюю половину тела.
Джинсы и трусы были сорваны, скомканы и валялись чуть поодаль в грязи, а мои голые, худые ноги были сплошь испачканы бурыми потеками.
Глаза закрылись сами собой, мир вокруг закружился и погас, погружая меня в спасительное, глухое беспамятство.