Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Кровь

Сборник
Девчачий конкурс (2026)

Цинга.

Это первое слово, которое я выучила в своей недолгой, многострадальной жизни. Раньше чем папа, который боялся одного моего вида и предпочитал проводить всё свое время на фабрике. Раньше чем мама, которая как я знала умерла при родах. Раньше чем солнце, свет, трава или радость.

Прежде всех наук я заучила расписание приема порошков и микстур, я узнала что надо делать, если руки мои покрывают темные пятна, если колени хрустят как январский снег и если голову кружит словно баркас в шторме. Я проводила в кровати столь долгое время, что полюбила один её вид, ибо только в ней мое тело могло отдохнуть от одной лишь тяготы быть собой. А это воистину была тягота и сие признавал каждый, кому довелось хоть раз увидеть меня в те редкие минуты что я покидала родительский дом, дабы прогуляться на берегах Ямского озера или встретить огненный листопад в сентябре.

Бывало что во мне и вовсе признавали дряхлую старуху, а не юную девушку. Ведь девушки должны дышать красотой и жизнью, я же едва переставляла ноги, ковыляя словно пьяная, да и то опираясь на локоть сердобольной служанки. Бледная кожа, на которой как корни старого дерева, проступали узкие вены и сосуды, темные пятна вокруг глаз, ломкие как рогоз ногти и редкие волосы. Воистину я не винила несчастных дураков, которые считали что юная дочь выгуливает свою пожилую мать, но иногда развлекала себя тем, что грудным женским альтом напоминала им истинное положение дел.

Надо ли говорить, какая густая атмосфера смерти стояла в доме? Имение само по себе было не маленьким, но скудность слуг, больная я и отсутствие хозяина делали свое дело. Старый дом темными стенами, ветхими балюстрадами, поблекшей облицовкой и битой лепниной напоминал склеп, а то и вовсе руины, а больная, медленная и увядающая барыня лишь добавляла мрачности.

Совсем всё невыносимо стало тогда, мрачным летом 1901 года от рождества Христова. На дворе стоял май. Голод, что тяжелым роком довлел над Губернией последние месяцы, медленно отступал. Он уходил степенно, словно старый враг, бросая после себя пустые дома, дохлых лошадей и трупы у дороги. Все кто мог, сбежали из голодного края в город на заработки, в разбойники большой дороги, а иные решили удрать от своей человечности. Хоть мне и не полагалось знать о таком, но я слышала разговоры прислуги о каннибалах.

Люди едят людей.

Сие никак не укладывалось в моей голове. От безысходности, от отчаяния, а может… нет, каждый раз я не решалась додумать эту мысль, ибо засыпать тогда в пустой комнате с этим знанием становилось совсем невыносимо. На что способен человек, оказавшись на краю гибели? На многое ли? В том числе на отказ от того, что делает его человеком?

Все эти вопросы оставались невысказанными. Но вскоре мне представился шанс задать их. Ибо появилась та, с которой, без сомнения, началась летопись нашего краха.

***

Туман клочками плыл между деревьев, он обнимал горизонт бледной пеленой и стелился над полями, над пустыми избами, над замершим в предрассветной кататонии городом, сердцем нашего уезда N. Июнь выдался на редкость дождливым и холодным, крестьяне молились и с предвкушением беды глядели на посевы, которые скорее всего уже и не взошли бы. Как я уже сказала, призрак голода отступил, но не ушел насовсем и теперь ждал нового часа, чтобы начать свою тихую жатву.

Ну а пока что средь утренней глуши катился одинокий экипаж. Запряженный гнедой двойкой, он мерно покачивался и скрипел рессорами, когда колесо заваливалось в очередную выбоину, или же разражался глухим ржанием коней, когда обод застревал в очередном омуте грязи. Однако он полз, медленно и неизбежно, везя к нам Гостью.

Еще в конце апреля, когда лежал грязный ноздреватый снег, я получила письмо от моего дражайшего отца, в котором тот сообщал что не сможет прибыть домой к лету, потому как дела фабрики требуют его полного внимания, однако он шлет своей горячий привет и крепко обнимает свою единственную дочку, которая так храбро сражается за свою жизнь. Я лишь улыбнулась в ответ на эти строки, сил для презрения или гнева не было, как и не было нужды в них, потому что мы оба знали что это ложь, дежурная ложь и отец уже давно отчаялся.

Я собиралась сжечь письмо в камине как и все предыдущие, но взгляд ухватился за строки:

“...а ко всему прочему, в первых числах июня жди гостей. К тебе едет новая гувернантка прямиком из Пруссии, фрау Йоханна. Она поможет тебе в учении и, как я надеюсь, станет верным спутником…”

Тогда я поняла что вскоре наше сонное царство ждут перемены, но даже не догадывалась какие.

Экипаж выплыл из тумана, миновал холмы и принялся взбираться на пригорок, на котором стояло наше имение. Он не спеша вполз во внутренний двор и замер, словно мертвый. Тогда я вдруг отметила что он более напоминает катафалк, но эта мысль быстро испарилась, потому как отворилась дверь. И сперва ничего не было видно в сплошной тьме, но вдруг тьма ожила и приняла очертания женщины.

Она была высокой и черноволосой, запахнутой в плотное, скрывающее тело от шеи до щиколоток платье, в черных походных сапогах и широкой черной шляпе. Руки в перчатках играюче принимали и подхватывали тяжелый багаж, который надрываясь снимал кучер. А из под полей шляпы глядели глаза. Два немигающих, острых огонька, светящихся в непроглядной тьме, словно свечи в полночь. Помню я так и подумала “Очи как свечи”, фраза так мне понравилась что я совершенно не заметила, как гостья оказалась рядом, едва ли не вплотную ко мне.

Эконом, несколько служанок, пара лакеев, кухарка и бородатый дворник Фёдор в овчинном полушубке, все они разом отпрянули, ибо от Гостьи шла будто бы осязаемая волна порядка.

— Здравствуйте сударыня, добро пожаловать в усадьбу…

— Йоханна Анна Терезия Нахтхальт, — мушкетным выстрелом перебила гостья старого эконома и присела в легком реверансе, сверля нас всех своими алыми глазами — Здравствуйте, рада прибыть к вашему дому.

И повисла тишина. Такая, когда скрип половиц кажется криком, а собственное дыхание тяжким вздохом умирающего. Слуги стояли как вкопанные и я видела, как мелко дрожит локон эконома, как побледнела кухарка, как Фёдор, напротив, усмехнулся в бороду и переступил с ноги на ногу, словно встретил старого товарища. А гостья, эта Йоханна Анна Терезия, стояла неподвижно, точно изваяние, и лишь её алые очи скользили по нам, оценивая, взвешивая, отмеряя. 

Я хотела было произнести что-то приветливое, как велит приличие, но язык присох к нёбу, и я лишь моргнула, разглядывая её. Странная. Слишком прямая спина для женщины, слишком тяжёлые сапоги, слишком властный взгляд. И платье. Господи, какое же оно плотное, глухое, будто не для жизни, а для погребения. От неё не пахло духами, как от прочих дам, кои изредка наведывались к нам. От неё пахло… полынью? Или, может статься, старыми книгами и порохом.

— Ну же, скажите хоть что-нибудь, — произнесла она, и голос её оказался низким, холодным, безо всякой скидки на женскую мягкость — Я не кусаюсь, по крайней мере, пока.
 Слуги переглянулись. Шутка ли? Но в голосе не было насмешки, лишь сухая констатация факта, отчего лакеи попятились ещё на шаг. Я же, напротив, почему-то улыбнулась, слабо, краешком губ, но улыбнулась.
 — Вы смеётесь, сударыня, — сказала я, и голос мой прозвучал тихо, словно шорох осенних листьев — А мы здесь к смеху не привыкли, у нас здесь… как бы это сказать… сплошная торжественность.
 Она глянула на меня, пристально, немигающе. И вдруг уголок её губ дрогнул, будто она подавила ответную усмешку.
 — Прошу прощения… Торжественность? — переспросила она — Боюсь, вы путаете торжественность с запустением, барышня. Я насмотрелась на запустение за последние месяцы, голод не красит ни дома, ни души.
 Тут она резко развернулась к эконому, который уже открыл было рот, чтобы доложить о комнатах и расписании.
 — Где мои покои? — спросила она безо всякого «будьте любезны» — Багаж несите наверх, кровать застелить свежим бельём, воды для умывания подать горячей, и чтобы к обеду был накрыт стол в малой гостиной. Я буду заниматься с барышней сразу после трапезы.

Эконом, мужчина грузный и обычно невозмутимый, вдруг засуетился, закивал, забормотал что-то о том, что «всё будет сделано в лучшем виде». Я смотрела на это с изумлением, он никогда так не суетился даже перед батюшкой. А она тем временем обвела остальных слуг тем же ледяным взглядом.

— Прошу разойтись по своим обязанностям, безделье мать пороков, а я не потерплю пороков в доме, где есть больной человек.

 И они разошлись, словно овечки перед волком, кто в кухню, кто в коридор, кто в сад, и только Фёдор, как ни странно, подошёл ближе, снял шапку и поклонился по солдатски, козырнув.

— Фёдор, ваше благородие, — представился он — Дворник тутошний, служил, знаете ли.
 — Вижу, выправка выдает вас, — коротко ответила она.
 И тут она вновь повернулась ко мне. Туман рассеивался, и бледное июньское солнце, пробиваясь сквозь облака, окрашивало её лицо мертвенным светом. Но она не щурилась, как это делают все люди, она просто смотрела.

— Значит вы и есть юная Виктория, — сказала она, и это прозвучало не вопросом, а приговором — Ваш отец писал мне, что вы хрупки и печальны, но он не писал, что вы смотрите на меня с таким… интересом, больные люди обычно боятся нового.
 Я опёрлась на косяк двери, потому что ноги начинали подкашиваться от долгого стояния. Голова закружилась, и я позволила себе прикрыть глаза на мгновение.
 — Боятся? Интересно с чего бы вы так подумали, — переспросила я, открывая глаза — Я, сударыня, давно ничего не боюсь. Смерть я встречала столько раз, что она стала моей старой подругой, а вы просто новая книга в библиотеке. А читать я люблю, даже самые странные книги.
 Она слегка наклонила голову, и в этом жесте было что-то птичье, хищное.
 — Любопытно. И что же вы читаете, барышня?
 — Всё что есть, всё до чего могу дотянуться, — ответила я, пожимая плечом — Латынь, историю, географию, немецкий ваш, кстати, тоже немного понимаю. Ах да, ещё стихи пишу, дурные, правда, но мне нравится, а вот арифметика и прочие точные науки… увы.
 Я кашлянула, сухо и надсадно, и на мгновение мир поплыл перед глазами. К горлу подступила тошнота, моя вечная спутница. Я перевела дыхание и добавила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вы, наверное, будете меня бранить за это, отец всегда бранил. Говорил, что девушке дворянского звания негоже быть невеждой в цифрах.

Она молчала, а потом шагнула ко мне, быстро, бесшумно, хотя сапоги её должны были греметь по деревянному настилу. Я даже вздрогнула, когда она оказалась в двух шагах. Она смотрела на меня сверху вниз, и я увидела её лицо вблизи, острые скулы, тонкие губы, почти белые, и глаза эти красноватые, немигающие глаза.

— Я не стану вас бранить, — сказала она тихо — Бранить бесполезно того, кто уже сдался, а вы, Виктория, сдались, это ясно как день. Вы ждете смерти, как жениха, и раскладываете свою болезнь по полочкам, как любимые книги, я права?
 Никто ни один доктор, ни одна нянька, ни сам батюшка никогда не говорил мне этого так прямо, так грубо, так правдиво. Я хотела возразить, сказать, что она ошибается, что я борюсь, что я пью микстуры и хожу на прогулки… но слова застряли в горле, потому что она была права.
 — Допустим, есть в ваших словах доля правды, — выдохнула я — И что с того? Вы приехали учить меня математике, а не лечить мою душу, сударыня.
 — Математика это порядок, барышня, порядок в числах, порядок в мыслях, порядок в доме, а хаос убивает быстрее любой цинги. Вы умираете не от болезни, вы умираете от того, что позволили хаосу войти в вашу кровь.
 Она выпрямилась и отошла на шаг. Взмахнула рукой в черной перчатке, указывая на дом, на серое небо, на чахлые кусты сирени.
 — Посмотрите вокруг, ваш дом склеп, ваши слуги тени, ваши мысли похоронный марш. Я видела такое в госпиталях, в окопах, в покинутых деревнях, это не жизнь, юная Виктория, это ожидание.
 Я смотрела на неё, и странное дело внутри меня, где обычно зияла пустота, вдруг шевельнулось нечто похожее на любопытство, или даже на вызов.
 — А что же вы, сударыня, — спросила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала, — Вы живёте? Или вы тоже ожидаете?
 На долю секунды её лицо потеряло всякое выражение, стало непроницаемым, как мрамор. А затем она медленно, очень медленно улыбнулась. Но улыбка была странной, она не коснулась глаз.
 — Я живу так, как вы и представить не можете, барышня, и если вы позволите, я покажу вам, что значит настоящий порядок. И, быть может, настоящую жизнь, но для этого придётся работать, работать до изнеможения, до пота и слёз, согласны?
 Я хотела сказать «нет», я хотела сказать, что мне всё равно, что я хочу лежать в кровати и смотреть в потолок, считая трещины, пока смерть не соизволит нанести визит. Но вместо этого я услышала собственный голос, который произнёс:
 — А вы сумеете меня удивить, сударыня?

Она моргнула, всего один раз, и в этом моргании было что-то почти… растерянное. Будто я не дала ей ожидаемого ответа, будто она приготовилась к слезам, к истерике, к мольбам о пощаде, а получила спокойный, меланхоличный вопрос.
 — Удивить? — переспросила она, и в голосе проскользнула нотка, которую я не могла распознать, то ли удивление, то ли раздражение, то ли уважение.
 — Удивите, я ведь уже ничего не жду от этого мира, если вы сможете заставить меня ждать, то вы сильнее самого Бога, — произнесла я, чувствуя, как силы утекают сквозь пальцы, и мир начинает заваливаться набок
 И я, не сказав больше ни слова, развернулась и, держась за стену, медленно побрела в дом. В спину мне летело молчание, гулкое, тяжёлое, живое. Йоханна стояла на крыльце и смотрела мне вслед, и если бы я обернулась, я бы увидела, как её немигающие очи на мгновение вспыхнули ярче, а тонкие губы шевельнулись, произнося беззвучно:
 — Interessant…

***

Если ранее наше поместье напоминало обветшалый могильник, то с приездом гувернантки оно обернулось казармой. Как я узнала позднее, дорогая Йоханна Анна Терезия отреклась от католичества и приняла православие под именем Анны Федоровны, но это новое имя никак не вязалось с её строгим нравом, потому мы всё её называли “сударыня” или же “вашбродие” в случае Фёдора. В бога она не верила, точнее верила, но держала его на вторых ролях, ставя во главу угла то, чем знаменита Пруссия - Ordnung, Порядок.

Всё началось с того, что дом вычистили до основания, до самой последней пылинки и пятнышка грязи. Гувернантка развернула такую компанию чистоты, что, казалось бы, желала истребить на корню всю неряшливость до последней пылинки.

 — Бытие определяет сознание, юная леди, — наставляла она меня — Хоть мне и противны памфлеты этих грязных социалистов, не могу не признать правоту части их тезисов.
 — Карл Маркс? — переспросила я, аж привстав на кровати — Вы знакомы с его работами?
 — Не в полной мере знакома, но знаю основы его мировоззрения, — передо мной оказался тарелка горячего супа с несколькими ломтями хлеба — Старый еврей был довольно искушен в политике и экономике…

Аромат свежего бульона манил и притягивал, но я заметила что поднос специально поставлен так чтобы я села и выпрямилась. Гувернантка проследила за моим взглядом и равнодушно посмотрела сквозь меня. Этот урок она преподала мне ещё на первом занятии, где устроила безжалостный марш-бросок сквозь открытые поля алгебры, где меня ежеминутно обстреливало тяжелыми задачами и быстрыми уравнениями - ей всё равно. Мое состояние её абсолютно не волнует, коли я способна читать и писать, я буду заниматься, неважно в каком состоянии я нахожусь. “Отдохнуть вы успеете на том свете, барышня, ежели так туда стремитесь, а пока будьте добры работать!”

— А что же вы, барышня, думаете на счет системы, кою социалисты предлагают миру? Оцените её жизнеспособность.
 Я кашлянула, на руки упало несколько теплых капель, а в голове кольнуло. Дотронувшись до носа я увидела красные разводы, что алыми дорожками чертили мои губы.
 — Видите ли, я считаю что на самом деле…
 — Что-что? Не мямлите, выражайтесь четко и ясно, — произнесла Йоханна, смерив меня флегматичным взглядом — И не пачкайте простыней, цените труд горничных.
 От этих слов боль в голове перекрыло чистое, дистиллированное возмущение. Да как она смеет!? Я готова лишиться сил, а всё что её волнует это бредни всяких бузотёров как осчастливить голытьбу. Я сжала рахитные кулачки, резко села, и громким, излишне громким голосом произнесла.
 — А по-моему их идеи имеют право на жизнь! Насколько мне известно, все предсказания господина Маркса касательно экономических кризисов в Европе сбылись с точностью до года, а Парижская коммуна доказала работоспособность системы!
 Следом произошел верх наглости, на который я была способна - я зачерпнула суп и хлюпнула так громко, будто была не дворянской дочерью, а свиньей у поилки. Но в ответ встретила… улыбку! Йоханна смотрела на мою дерзость, на мою злость и мой протест с мягкой улыбкой, той самой, которой обычно смотрит мать на свое дитя.
 — Что ж, юная леди, возможно вы правы…
 И тут я осознала, сие была лишь искусная провокация. Что было дальше мне неведомо, ибо я лишилась сознания.

В себя пришла я лишь за полночь, окруженная слугами и врачами. Впрочем, последние лишь разводили руками и что-то тихо обсуждали в углу с Йоханной, которая хмурилась и кивала. Мне было не интересно, ибо я итак знала что они говорят: “Барышне осталось недолго, весьма вероятно она не увидит следующего лета”

Ну что же, дорогая смерть? Вот и я, ты ждешь меня? Ты алчешь меня? Так приди же и возьми мое тело, разотри мои кости, развей плоть и прибери мою душу из этого мира. Ты так важно, словно хозяйка, заходишь в крестьянские дома, ты жнешь и стариков и младенцев не зная пощады и не разбирая лиц… Так почему же медлишь со мной? Почему так степенно вышагиваешь за дверью, не решаясь войти, поешь могильные сонаты на струнах ветра и стучишь в окно, еженочно напоминая о себе.

Нет, конечно же это не она, это ветвь рябины скребет стекла, а ветер воет лишь в моем воображении, иначе бы он давно сдул этот вязкий туман. Разумная часть меня понимает что это всё иллюзии сонного разума, но тогда что же значат шаги, кои я совершенно точно слышу за дверью.

Кто там во тьме, ходит у моего порога?

***

Июль вступил в свои законные права, но не принес крестьянам облегчения. Они вспахивали, они сеяли, они надеялись на лучшее, они молились чтобы в этот раз обошлось без заморозков и ливней, чтобы пшеница не сгнила в колосьях, не пошла спорыньей и взошла в объеме, достаточном чтобы отвадить голод.

Наши занятия с Йоханной шли своим чередом. Не могу не признать что гувернантка была особой хитрой, расчетливой и, чего греха таить, склонной к манипуляциям. Кажется, с первого же разговора тогда по приезду, она уяснила что не пробьет в лоб моей меланхолии и щита апатии, а потому действовала из подтишка, не стесняясь задевать ни моего самолюбия, ни моей семьи. И надо сказать, методика приносила свои плоды, медленно но верно мы одолевали точные науки и в те моменты, когда я достигала успехов на поприще геометрии, физики или химии, Йоханна расцветала скупой ласковой улыбкой, коя действовала на меня лучше всяких лекарств.

 Меж тем во мне всё больше разгоралось азартное любопытство. Гостья почти всё знала обо мне, я же почти ничего не знала о ней, кроме того что она приехала откуда то из южных земель Баварии. Йоханна искуссно уклонялась от моих вопросов и сводила все к очередным урокам истории и географии, но шаг за шагом я по миллиметру выгрызала правду.  В частности оказалось что моей учительнице 38 лет. Шутка ли, но она выглядела совершенно не по возрасту. Если бы незнакомый человек увидел нас вместе, то он с легкостью признал бы в ней мою старшую сестру, а то и вовсе подругу. Холодная красота и ледяная свежесть надежно скрывали её истинный возраст

Но однажды наше мрачное уединение нарушила шальная весть. Аксинья, наша кухарка, и Фёдор вернулись с рынка и рассказали что по городу пошел странный мор. В вечерних сумерках и  лучах пурпурного заката мы тихо обсуждали как уже восьмерых крестьян в селе выше по реке нашли мертвыми в собственной постели. Дверей в домах никто не трогал, украдено ничего не было, так что смерть от насилия полность исключалась. Однако был у всех у них один общий признак - мертвенная бледность и малокровие.

Йоханна выслушала это всё со скепсисом, но распорядилась запирать на ночь все двери в доме, а также нанять пару гайдуков из окрестных казаков. Я слышала как Фёдор по старой привычке свел вместе пятки лаптей и отправился исполнять повеленное, а затем меня окатило неприятное осознание. У мертвецов симптомы ровно как у меня.

***

«Восхода светлого изящное мгновенье,
 Мелькнет, пронесшись точь стрела,
 И вдруг прольется как по мановению,
 Прохлада раннего утра.»

Продекламировала я, изо всех сил стараясь чтобы голос не дрожал и не был похож на шелест старого пергамента. Мы с Йоханной сидели на веранде, я куталась в теплую шаль, защищаясь от ветра, а она казалось бы и вовсе не замечала промозглых дуновений.
 — Весьма занятно, сколь много талантов может быть скрыто в человеческой душе, — проговорила гувернантка, и в её голосе послышалось что-то вроде одобрения, а не сухой оценки — Ваш отец писал мне, что вы сочиняете стихи, но он умолчал о том, что они… живые, даже в этой вашей тоске есть пульс.
 Я опустила глаза, пряча смущение. Похвала от Йоханны редкая монета, и я не знала, как её потратить. Вместо ответа я поправила шаль и кивнула на туман, что стлался по полям, скрывая от нас деревню.
 — Живые, говорите? — переспросила я — А вот те, что в деревне они уже не живые, Аксинья утром говорила, что ещё четверых нашли, итого уже двенадцать за неделю. Вы слышали, сударыня?
 Йоханна даже не шелохнулась. Она сидела в своём неизменном чёрном платье, и даже ветер не смел трепать её юбку, так плотно она была укутана. Только перчатки на руках, сложенных на коленях, чуть поблёскивали в утреннем свете.
 — Город гудит как улей, люди шепчутся, крестятся, прячут детей. Я ожидала чего-то подобного.
 Я подняла на неё взгляд. Впервые за много дней мне захотелось не просто говорить, а докопаться до сути.
 — Но ведь это… это необычно, сударыня. Люди умирают во сне, без ран, без признаков борьбы, только бледность, только кровь… Селяне уже говорят о нечисти, о ведьмах, о… — я запнулась, чувствуя, как собственные слова отдаются в груди тяжестью — О том, что это я приношу беду, что моя болезнь заражает воздух.
 Йоханна повернула голову и посмотрела на меня в упор. Её глаза, эти тёмно-красные огоньки, которые я уже привыкла не замечать, на мгновение стали острее словно она взвешивала каждое моё слово.
 — И вы верите в это, юная леди? — спросила она тихо, почти ласково.
 — Нет, не вполне, как бы сказать… — ответила я, но голос дрогнул — То есть… разумом я понимаю, что это глупости, но когда ночью я слышу скрежет ветки о стекло, а в коридоре кто-то ходит… когда я вижу, как Фёдор крестится, проходя мимо моего порога… Я начинаю верить, даже если не хочу.
 Она вздохнула, медленно, протяжно, как человек, который устал объяснять прописные истины детям.
 — Послушайте меня, барышня. Я провела тридцать восемь лет на этой грешной земле, я видела холеру в Баварии, тиф в Мариенбурге, голод в вашей же губернии. И всегда, слышите, всегда люди искали виноватых за пределами своей логики. Ведьма, колдун, порча, нечисть… Это легче, чем признать простую правду, болезнь не разбирает, кто вы дворянка или крестьянка, она берёт слабых, истощённых, тех, у кого нет сил сопротивляться.
 Она чуть подалась вперёд, и я почувствовала её запах, полынь и старую бумагу.
 — Ваши крестьяне мрут не от нечисти, они мрут от того, что голод ослабил их организмы, что они не ели мяса месяцами, что цинга и анемия вот их настоящий убийца. Бледность и малокровие это следствие плохого питания, а не чудищ из древних легенд.
 — Но ведь симптомы те же, что у меня! — вырвалось у меня, и я почувствовала, как горячий румянец стыда заливает щёки — Я тоже бледна, я тоже теряю кровь, я…
 — Вы больны, Виктория, — перебила она твёрдо, но без жестокости — Больны давно и серьезно, но вы одна, а там дюжина человек, и все они питались одной лебедой и корой, это не мистика, это физиология, это статистика.
 Она умолкла, и я услышала, как вдалеке кричит петух надрывно, тоскливо, словно тоже чувствует чужую смерть. Я хотела возразить, но слова застряли в горле, потому что в голосе Йоханны было столько уверенности, что она почти гипнотизировала.
 — Но почему именно сейчас? — спросила я шёпотом — Почему именно в нашем уезде?
 Последние слова я произнесла почти неслышно, но она услышала. Йоханна замерла на мгновение, и в её лице промелькнула тень такая быстрая, что я приняла её за игру света, затем она мягко, почти неуловимо, улыбнулась.
 — Вы ищете виноватого, барышня, но я же говорю вам что виноватого нет. Есть порядок вещей, есть циклы, есть времена, когда смерть собирает свой урожай. Будь то война, мор или голод, это всё звенья одной цепи. И ваша болезнь, и их смерть лишь разные плоды одного дерева, имя которому человеческая слабость.
 Я опустила голову, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Не от обиды, нет от странного облегчения. Она говорила так уверенно, так рационально, что её слова стирали мой страх, как стирают пыль с зеркала. Я вдруг осознала, что впервые за долгие месяцы не чувствую себя одинокой в этой тишине.
 — Вы правы, вы всегда правы, это так утомительно всегда быть правой, сударыня.  
 Она тихо рассмеялась, сухо, каркающе, но в этом смехе я услышала нечто человеческое, почти тёплое.
 — Это не утомительно, барышня, это необходимо. Мир держится на тех, кто видит порядок там, где другие видят хаос, иначе бы люди давно сожгли друг друга на кострах, принимая ветер за колдовство.
 Я подняла голову и встретила её взгляд. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд, и в этой тишине, меж нами, вдруг пролетело что-то неуловимое. Доверие? Понимание? Я не знала, как назвать это чувство, но оно согрело меня лучше всякой шали.   
 — Вы… вы боитесь чего-нибудь?
 — Странный вопрос для девушки, которая ждёт смерти как подруги.
 — Я потому и спрашиваю, — ответила я — Вы кажетесь мне неуязвимой, как солдат, который прошёл все войны. Но даже солдаты боятся, верно?
 Ветер дохнул холодом, и я зябко поёжилась. Тогда Йоханна вдруг поднялась со своего стула, шагнула ко мне, и прежде чем я успела опомниться, почувствовала её руки на своих плечах сквозь шаль, сквозь платье, сквозь плоть. Они были прохладными, как колодезная вода, но не ледяными. Она притянула меня к себе. Медленно, бережно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой. И я, не веря своим ощущениям, уткнулась носом в её чёрное платье, вдыхая запах полыни и пыли старых книг. Её руки в перчатках обхватили меня и я почувствовала как мои колючие, натянутые струны страха начинают ослабевать.
 — Я боюсь, что не успею. Что вы уйдёте раньше, чем я сделаю то, зачем приехала. Что все мои усилия, все мои лекции, весь мой проклятый порядок окажутся бесполезны. Это мой страх, Виктория, и он сильнее смерти,  — тихо сказала она мне в макушку. Голос её был почти чужим без обычной командирской стали, с какой-то надтреснутой нотой.  
 И эти слова, такие простые, такие уязвимые разбивали вдребезги мой образ железной гувернантки. Я подняла голову и посмотрела на неё снизу вверх, и в её алых глазах, впервые за всё время, я увидела не огонь, а боль. Настоящую, глубокую, старую боль, которую она прятала за дисциплиной и черными перчатками.
 — Вы… вы позаботитесь обо мне? — спросила я шёпотом, и в голосе моём прозвучало такое детское изумление, что я сама испугалась.
 Она не ответила, но её руки сжали мои плечи чуть крепче, и это было громче любых слов. А за окнами, в тумане, снова кричал петух, и где-то там, в деревне, лежали мертвецы, и крестьяне шептались о нечисти, и мир продолжал свой вечный, жестокий, неумолимый ход. Но здесь, в этом объятии, время остановилось. И я позволила себе просто быть уставшей, больной, но впервые за долгие годы не одинокой.

***

И хоть тепло слов моей гувернантки грело мою истерзанную душу, тело неумолимо отсчитывало часы до неизежной кончины. Иногда, когда меня била лихорадка или поднимался жар, я слышала ходики, мерный шаг секундной стрелки, которая понемногу, по мгновению, по доле секунды отгрызала время, отмеренное мне в этой жизни.

Кажется смерть теперь не просто ходила вдоль дома, она уже зашла внутрь и пила чай в гостинной, любезно ожидая, когда хозяйка дома спустится к ней, чтобы отправиться в последнее путешествие. Она не торопилась, потому что знала что от не всё равно не убежать.

Однако у смерти были и другие обязанности, например продолжать жатву в окрестных деревнях. Неизвестный мор набирал обороты, да такие, что делом заинтересовались ажно в самом Петербурге. Насколько я слышала приезжал сам действительный статский советник с отрядом Охранного отделения, но что они тут делали осталось неизвестным.

Тем временем народ продолжал выдумывать себе врагов, меня уже прочно ассоциировали с ведьмой, а нашему дому либо грозили кулаком, благоразумно спрятавшись за холмами, либо презрительно плевали, пряча взгляд, либо крестились дабы отвадить нечисть. Но у некоторых находились более прозаические враги. Например евреи, кои жили своей отдельной слободкой на окраине города, никому не мешали и пока что умудрялись избегать смертей в своих домах. Этого было достаточно, чтобы вспомнить самые дремучие кровавые наветы темных веков.

Страх силен, и коль я с ним давняя подруга, привычная к его гнёту, то вчерашний крестьянин, только встретив его, теряет голову, бросаясь на самые крайние меры. Так и случилось тот злополучный день.

Мы не спеша прогуливались вдоль берега реки. Водная гладь была подернута легкой дымкой, тихо шелестели камыши, да стелился туман, который мне был привычен настолько, что уже не привлекал внимания. Мое состояние улучшилось достаточно, дабы я была в силах выйти на небольшую прогулку, и Йоханна настояла на том, чтобы я подышала свежим воздухом.

Я опиралась на её руку, твёрдую, несгибаемую, словно ствол молодого дуба. Шла медленно, с наслаждением вдыхая сырой речной запах, слушая крики чаек и плеск волн. В такие моменты мне казалось, что жизнь это обман, что смерть лишь притворяется, ожидая за поворотом, но не осмеливаясь приблизиться.

— Знаете, сударыня, — начала я, стараясь, чтобы голос не срывался от одышки, — Я часто думаю что есть смерть? Не как явление, а как состояние. Мне кажется, она не противоположность жизни, а лишь… её оборотная сторона, как тень.
 Йоханна шла ровно, не глядя на меня, но я чувствовала, что она слушает каждым нервом своей напряженной фигуры.
 — Вы говорите как поэт, барышня, но тень не существует без света. А если жизнь свет, то смерть всего лишь отсутствие, пустота, ничто.
 — А вы верите в Ничто? — спросила я, останавливаясь, чтобы перевести дыхание — В абсолютную пустоту?
 Она тоже остановилась и повернулась ко мне. Её лицо было спокойно, но в глазах, этих красных огоньках, я уловила странное мерцание, будто она видела нечто за моим плечом, что мне было не дано.
 — Я верю в перемены, Виктория, — сказала она мягко — Одна форма сменяет другую, вода становится паром, гусеница бабочкой, семя деревом. Смерть не конец, а переход. Вопрос лишь в том, куда переходит душа и остаётся ли от неё что-то, что способно чувствовать.
 — Вы говорите как священник, сударыня, только без страха Божьего.
 — Бога я не исключаю, отнюдь, — ответила она, и в голосе её прозвучала странная, почти надломленная нота — Но я видела слишком много смертей, чтобы доверять церковным догматам. Я знаю одно, те, кто уходят, не всегда уходят окончательно, иногда они остаются рядом, в другой форме, в другой сути и ждут.
 — Чего ждут? — спросила я шёпотом.
 — Возможности вернуться или сделать шаг, которого не сделали при жизни.
 Ее слова повисли в воздухе, теплые и тягучие, как речной туман. Я хотела спросить, что она имеет в виду, но тут ветер донес до нас голоса грубые, пьяные, полные ненависти.

 — Глядите! Вон они! Ведьмы!

 Из тумана, как черные тени из преисподней, вывалились пять или шесть мужиков. В руках палки, камни, у одного ржавый топор. Лица перекошены злобой и страхом, глаза безумные, словно у бешеных псов. Один из них, самый высокий, с желтыми прокуренными усами, указал на нас дрожащей рукой.
 — Это она! Дочь помещика хворь распускает! И немка с ней, колдунья! Они кровь нашу пьют, по ночам летают! Видали, какие бледные? Всю деревню выкосили! У меня дочь Нюрка вчера полегла!
 — Бежим! — коротко приказала Йоханна, схватив меня за руку.
 Я рванула с места, но ноги мои, мои больные, рахитичные ноги, тут же подкосились. Я споткнулась о корень, упала на колени, и в этот миг что-то тяжелое и острое ударило меня в плечо. Камень. Сначала боль пришла как вспышка, потом разлилась огнём, и я вскрикнула, падая на бок. В глазах потемнело, но я ещё видела, краем сознания, как Йоханна обернулась.

 И в этот миг она перестала быть человеком.

Я не поняла, что произошло, она только что была в пяти шагах от меня, и вдруг уже стояла над первым мужиком. Я не видела её движения, я видела лишь смазанное пятно, чёрную молнию, которая метнулась между фигурами, и услышала хруст, мерзкий, мокрый, как треск сухой ветки. Мужик заорал, упал на колени, его рука повисла под неестественным углом.

Она двигалась слишком быстро, так что глаз едва мог ловить её движения. Руки в чёрных перчатках сжимали горла, швыряли тела, ломали рёбра, выкручивали запястья. Я слышала удары, глухие, тяжелые удары и крики. Теперь уже не злобные, а полные животного ужаса. Один из мужиков попытался замахнуться топором, но Йоханна перехватила его лезвие голой ладонью. Я видела, как она сжала его, и металл хрустнул, как гнилой орех. Она вырвала топор и отбросила его в реку, а мужика отшвырнула так, что он врезался в дерево и обмяк.

— Ведьма! Она ведьма! Сгинь нечисть! — заорал оставшийся, пятясь назад.

Йоханна выпрямилась во весь рост. Её лицо было бледнее обычного, глаза горели алым, не просто свечами, а целыми пожарами, и изо рта, из уголков губ, я видела, как стекает что-то красное, словно она прикусила язык до крови. Она шагнула к нему, и мужик рухнул на колени, закрывая голову руками.

— Пощади! Пощади, матушка!

Йоханна раскрыла рот, но тут раздался конский топот. Из тумана вынырнули всадники. Четверо в папахах, с шашками наголо. Это были казаки. Они осадили коней, глядя на картину, тела, кровь на траве, немка в чёрном платье, стоящая над поверженными крестьянами, и я, лёжа на боку, с каменным осколком, впившимся в плечо.

— Стоять! — гаркнул один из казаков, спешиваясь — Что за побоище?!

Йоханна медленно повернулась к нему. Её лицо мгновенно стало спокойным, как гладь реки, и только глаза все еще пылали, но уже тускнее. Она подняла руки в перчатках, показывая, что безоружна.

— Эти люди напали на нас, господин казак, — сказала она, и голос её звучал ровно, без единой дрожи — Они бросили в барышню камень, а я защищалась.
 Казак оглядел мужиков. Двое корчились на земле, один лежал неподвижно, остальные разбегались в туман. Он перевёл взгляд на меня, и я услышала, как он выругался сквозь зубы.
 — Эй, девку поднимите! Жива ли?
 Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Мир кружился, мерк, и единственное, что я видела сквозь пелену боли и ужаса, это глаза Йоханны, эти два красных солнца, в которых не было ни тени раскаяния. Только ярость, угасающая, но всё ещё тлеющая, и странная, тихая печаль.
 Она подошла ко мне, снова быстро, но уже человеческим шагом, и опустилась на колени рядом. Её руки, всё ещё в чёрных перчатках, коснулись моего лица, прохладные, нежные, словно у матери, которой я никогда не знала.
 — Виктория, — прошептала она — Не бойся, я здесь, я рядом.
 Я попыталась улыбнуться. В уголках губ выступила кровь, смешанная с туманной влагой.
 — Вы… вы защитили меня, — выдохнула я — Как солдат…
 — Тихо, моя хорошая. Всё будет хорошо.
 Я хотела сказать что-то ещё, спросить, как она смогла согнуть металл и двигаться быстрее ветра, но тело отказало мне. В груди разлилась странная лёгкость, а перед глазами вспыхнул ослепительный свет и в нём, как две звезды, горели её алые очи. Они смотрели на меня с такой силой, с такой отчаянной нежностью, что я вдруг поняла - она боится за меня. Сильнее, чем любой человек боится за себя.
 — Я… — прошептала я, чувствуя, как сознание уплывает, — Я вижу вас… вижу…
 И мир погас, но последнее, что запечатлелось в моей памяти это её глаза, горящие сквозь тьму, как два маяка в ночи, обещающие спасение или погибель. Я не знала тогда, что это был выбор, но я его сделала, даже не осознавая.

 ***

Часы бьют полночь, двенадцать тяжелых, ровных ударов. Это те самые часы, что измеряли мою жизнь. Кажется что ход их завершается и некому завести по новой, некому перетянуть гири и дать мне ещё несколько дней жизни.

Вот она смерть, я её вижу, наконец она зашла и скромно стоит теперь в углу, глядя на меня из под своего саванна. А ты не торопилась, старая подруга, но к чему были эти игры? Неужели тебе нравилось видеть как я угасаю или для тебя это и вовсе игра? Надеюсь ты повеселилась, но нынче жизнь вытекает из меня, как вода из дырявого судна. Я не доживу до утра, это я понимаю со всей серьезностью и жалею лишь о том, что никому не передам разгадку странной болезни.

Наверное не стоило Йоханне с таким усердием учить меня точным наукам, ибо именно они помогли мне увидеть то, что скрыто, скрыто в деталях вроде блестящих ручек кресел и столовом серебре, скрыто за закрытым дверями где гувернантка принимала пищу вдали ото всех, скрыто в её полном равнодушии к страстям людским.

Но я тону словно муха в меду, медленно и плавно погружаясь на самое дно. И это мед, а не зарево сотен факелов там на горизонте, что приближаются к нам.

 — Су…сударыня… вы… вы здесь? — спросила я в пустоту дома и смерть подняла свои глаза.
 — Здесь, душа моя, конечно здесь, — моего лба коснулись холодные губы, даровав прояснение.
 — Скажите… папа… папа ведь знал, с самого начала… за этим он послал вас ко мне… прошу, только не лгите…
 И Йоханна подняла взгляд, “Очи как свечи” горели жарким и теплым материнским огнем. Тут же я поняла, насколько сильна боль женщина передо мной, насколько вечна, насколько одинока и насколько неизбежна.
 — Да, мое сокровище, папенька ваш знал обо всем с самого начала, — она сжала мою руку, и я узрела как она плачет — Йоханна Анна Терезия Нахтхальт, урожденная Вицен, убита в 1422 году по обвинению в колдовстве… восстала в 1425, и с тех пор живет под лунным светом.
 Повисла тишина, я вдруг почувствовала необычайную легкость, словно сняла с души тяжелые камни.
 — Вампир… — тихо добавила она и обняла меня, прижав к груди — Создание ночи, сеющее страх и ужас, враг рода людского и невеста Дьявола.
 — Мама, — добавила я мягко. И она замерла, и я почувствовала как слезы мертвой падают на мои бледные руки, как она вздрагивает под напором эмоций, которые сдержать не в силах и которые почти позабыла.
 — Я обещала спасти тебя, доченька, — произнесла она тихо — Обещала вашему отцу, обещала себе, обещала… но я так боюсь навредить тебе… навредить ещё больше… ввергнуть тебя в проклятие и отречь от мира, который итак был не мил к тебе.
 Носферина плакала, словно ребёнок, и не знала куда деть свой извечный алый взгляд, который казалось бы отражала агонию её естества.
 — Весь мой порядок иллюзия, он более бесполезен… я не знаю что делать…

Я подняла руки, превозмогая слабость и обняла её в ответ, я чувствовала её боль, одиночество и густой страх. И мне захотелось заглушить его, подавить и изгнать, как утро изгоняет ночной холод ярким солнцем. И тогда я произнесла то, что разделило мою жизнь на до и после.

— Спаси меня.

Она взглянула на меня в ответ и взгляд этот был наполнен той тихой радостью облегчения, которая случается только в момент величайшего отчаяния. Она положила меня на кровать, бережно, словно куклу и оголила мне плечо. Последовали два неглубоких прокола в шее и мир уснул.

Я умерла как человек 28 июня 1901 года. Я воскресла как вампир 29 июня 1901 года.

И сейчас я стояла н пороге своего дома, овеваемая ночным ветром. Больше не было боли, не было страха, не было печали, не было апатии, была лишь сила. Крепкая, уверенная и сжатая как пружина сила, что клокотала в моем теле и взывала к моим инстинктом. Ночная рубашка трепетала на моих костях, развеваясь за моей спиной, словно бледный саван смерти. Старуха с косой ушла не солоно хлебавши и теперь я праздновала свое избавление от её рока.

Впереди плясали огоньки, крестьяне шли с вилами, топорами и факелами к нашему дому, слуги разбегались и только Йоханна стояла рядом, вся такая же мрачная и строгая, но в этой строгости я теперь видела не порядок, а тщательно скрытую жажду. Жажду охоты.

 — Как красиво, как великодушно с их стороны, — произнесла я, глядя на бредущую толпу, которая только недавно разгромила еврейскую слободку и шла за нашей кровью.
 — Красота в глазах смотрящего, бриллиант мой, — ответила Йоханна и в лунном свете блеснули длинные клыки. Я оскалилась и поняла насколько голодна. Названная мать подошла и взяла меня за руку, из которой выступали длинные бритвенной остроты когти.

— Время ужина.