Ванильный цикорий комсомолки Алисы
- Сборник
- Пир во время чумы
Девочка плакала. В темноте школьного коридора она была совсем одна. Она сидела перед дверью с железной табличкой, на которой чёрными буквами была вытравлена надпись: “Комсорг”. Из за двери доносились оживлённые голоса и звон: так ложкой перемешивают сахар в чае.
Девочка услышала шаги и уткнулась в лицо руками, чтобы не показывать слёз.
Кто-то коснулся её плеча. Мягкий женский голос произнёс:
— Что-то случилось? Пойдём до библиотеки, поболтаем. Возможно, я могу помочь?
***
“...Прошу рассмотреть мою кандидатуру для перевода в департамент образования Столичного города на должность методолога образования. Прошу учесть высокую эффективность разработанных мною методик преподавания, зафиксированную в отчётах комиссий, которые будут приложены к этому письму. Помимо этого прошу учесть полученные мною рекомендации от коммунистов А. Семёнова, К. Скворцова и М. Аверкина, также приложенные к письму.
Зам.секретаря первичной комсомольской организации,
Степаненко Алиса.”
Алиса аккуратно сложила письмо, рекомендации и отчёты в конверт, наклеила марку и ровным, печатным шрифтом надписала адрес.
Встав из-за стола, она глубоко вдохнула. За день она привыкла к запаху библиотеки, но сейчас он снова наполнил её мысли воспоминаниями: о кабинете отца, о шкафах с книгами и учебниками, которые она переписывала и выдавала ребятам каждый день. О Государственной Библиотеке в Столице... Если сейчас всё получится, она сможет ходить туда каждый день.
Алиса взяла со стола конверт и убрала в сумку. Осталось получить подпись у комсорга и отправить. На этот раз её обязательно возьмут.
Алиса разглядывала школу так, словно шла по ней в первый раз. Бетонные ступени лестничного пролёта сменились деревянными досками пола. Кадки с цветами, которые она видела каждый день, смотрелись совершенно иначе. Девушка была готова поклясться: вчера эти самые цветы были другие.
Длинные лучи садящегося солнца красили синюю обивку коридорных диванчиков в зелёный цвет. До заветной двери осталось всего несколько шагов.
У двери комсорга сидела девочка, закрыв ладонями лицо. Если она и пыталась скрыть что-то от проницательных глаз комсомолки, то у неё не получилось: это нельзя было назвать даже вздрагиваниями — девочку буквально трясло.
Алиса села рядом и погладила её по плечу. Подпись… она может и подождать. В конце-концов, на подачу заявления ещё много времени.
— Что-то случилось? — участливо спросила она. — Пойдём до библиотеки, поболтаем. Возможно, я смогу тебе помочь?
***
Девочка впервые была в кабинете библиотекаря. Комнатка, заднюю стену которой она обычно видела через небольшое окошко, оказалась больше, чем выглядела снаружи. Здесь были пара кресел, большой стол, стеллаж с документами — и при этом ещё оставалось достаточно места, чтобы можно было пройтись вальсовым квадратом.
Девочка села на краешек кресла и принялась разглядывать незнакомку. Длинные каштановые волосы, большие глаза, тёмно-синий свитер к которому, сразу под ключицей, был приколот комсомольский значок. Она склонилась над чайником. Через несколько минут по всей комнате разлился аромат, смешанный из цикория и… чего-то, смутно знакомого, но не присутствовавшего в запахах прежде.
Комсомолка протянула ей кружку.
— Пей, — с улыбкой сказала она и подтащила второе кресло поближе.
Девочка отпила напиток. Он был очень горячий, и в нём играли знакомые с раннего детства нотки цикория… Цикория и чего-то ещё, неуловимого, что она никак не могла определить…
Она вопросительно взглянула на незнакомку.
— Цикорий со сливками. И экстракт ванили. Пей, пей, у меня ещё много. — Помедлив несколько секунд, она продолжила:
— Давай познакомимся что-ли? Меня зовут Алиса. А тебя?
Девочка отставила полупустую кружку на подлокотник.
— Даша.
***
— Так значит, ты всего на три года младше меня! — воскликнула Алиса удивлённо. Она была уверена, что Даше лет… четырнадцать, не больше. Впрочем, если так приглядеться — у неё уже была грудь, да и остальное тело почти сбросило все остатки детства. Но, наверное, где-то в глубине души Алиса не верила, что семнадцатилетняя будет плакать в одиночестве в школе. Почему не верила? А кто знает. На это не было абсолютно никаких причин.
Наконец, она решила перейти к проблеме.
— И чем же тебя так расстроил Виктор Денисович? — Алиса не раз и не два общалась с комсоргом, и он оставил впечатление, в общем то, человека незлого. Довести школьницу до слёз… Что, чёрт возьми, должно было произойти для такого?
— Я… Я не хочу уходить! — вдруг выпалила Даша.
— Уходить?
Алиса подалась чуть вперёд, подмечая, что на глаза собеседницы, только-только подсохшие, снова навернулись слёзы.
— Они говорят, что мне было бы правильно поменять школу. Что здесь все меня слишком хорошо знают. А я не хочу! Тут мои друзья… по крайней мере тут они раньше были!
Даша уткнулась лицом в колени. Алиса снова погладила её по плечу. Подождав несколько минут, пока всхлипывания станут чуть тише и Дашу снова перестанет трясти, она повторила вопрос:
— Что произошло?
— Мой па-апа… — жалобно протянула Даша. — Они забрали его… ик… по сто девятнадца-то-ой… А мне говорят теперь чтобы я перевелась…
Сто девятнадцатая? Шпионаж? Алису дёрнуло. Да, дочка такого кадра могла бросить на школу серьёзную тень, и местную ячейку можно понять, но…
Она оглянулась на плачущую девочку.
…но, если честно, поступать так с ней — зверство. Ответственность несёт нарушитель закона, а не весь его ближайший круг. Этому принципу несколько тысяч лет — и всё же до сих пор его продолжают нарушать?
Алиса погладила Дашу по волосам.
— Всё будет хорошо. Если вдруг тебя кто-нибудь обидит, ты всегда можешь приходить сюда. Давай, пока твои старые друзья не разберутся, что ты не виновата, твоей подругой побуду я?
***
Даша приходила в библиотеку практически каждый день. Из класса,в котором на неё всё ещё смотрели недружелюбно — пусть уже не так эмоционально, — она убегала в комнатку, где пахло цикорием и ванилью.
Алиса читала ей книги и учебники. Алиса рассказывала ей про революцию и идеологию. Алиса объясняла, в чём заблуждался её отец — и одноклассники. А ещё готовила напитки и угощала домашним печеньем.
А в комсомоле, тем временем, всё молчали, и Даша понемногу начинала успокаиваться. До тех пор, пока, посреди большой перемены не распахнулась дверь и мальчонка, на вид класса пятого, не выкрикнул: “Дарья Митошкина здесь? Её немедленно вызывает комсорг!”
Сердце Даши, сидевшей за первой у входа партой, в этот момент замерло. Все взгляды класса снова обратились на неё, прожигая, словно сотня раскалённых иголок. Она медленно встала и вышла, стараясь не показывать слёз, собравшихся в уголках глаз.
Она поверила Алисе, что та как-то сможет сделать всё хорошо. Но, должно быть, никто не способен на это. Если уж ей должны перевести — её переведут, и никуда она не денется.
Дверь с вытравленными на дощечке буквами с каждым шагом становилась ближе, а сердце Даши билось всё чаще и чаще. Задержав дыхание, она повернула ручку и вошла.
Комсорг Виктор Денисович сидел в большом кресле, обитом бурым флизелином. На столе, накрытом стеклянной крышкой, стоял стакан в подстаканнике. Звон ложки, которой комсорг размешивал чай, отдавался в голове Даши гулкими ударами, причинявшими почти физическую боль.
— На следующем собрании ячейки поставят вопрос о твоём исключении из комсомола. И я рекомендую еще раз подумать о переводе в другую школу.
Даша почувствовала, как по её телу разлилось что-то холодное. Оно окутало её, сковало движения и вызвало дрожь в пальцах, иссушило рот и закрыло глаза непроницаемой темной пеленой. Исключат? Её исключат? За что!?
Холод схватил её за макушку длинными пальцами, заткнул уши, чтобы она не слышала, что продолжал говорить комсорг. Холод дёрнул её к двери и вытолкнул из кабинета.
Она побежала в единственное место где её ждали. Из которого её не хотели ни выгонять, ни исключать.
Из маленького окошка на неё смотрели чужие, незнакомые глаза.
— Алиса? Её нету. Отпросилася она, завтра придет.
***
— Ну, Алис, за тебя! — громко сказал мужчина, поднимая стакан.
Алиса зарделась, и попыталась спрятаться от поздравлений за кружкой с цикорием. На столе стоял разрезанный торт, а мать и отец наперебой хвалили её, подкладывая на тарелку ещё колбасы или пирожков.
В красивой рамке, на самом видном месте кухни, висело письмо из Столицы.
Письмо это оповещало, что её кандидатура одобрена. Что в Столице для неё зарезервировано место, и осталось только отправить копии документов. И что они ждут её.
Алиса довольно жмурилась. Хоть скромность и понуждала её отнекиваться, но, она понимала, что на самом деле заслужила всё это. Завтра на собрании она расскажет всем в ячейке! За неё держали кулачки всей школой — они должны знать, что не зря надеялись.
А сегодняшний день она проведёт с семьёй: скоро расставаться, и расставание должно быть светлым и радостным.
***
Следующий день наступил так быстро, что Даша даже не заметила, куда делся предыдущий. Вчера она весь вечер провела в комнате, не отзываясь ни на призывы мамы выйти, ни на предложения поесть.
Даша ждала комсомольское собрание, и каждая секунда до него падала на её рассудок раскалённой искрой, оставляя черные точки паники. Шесть уроков промелькнули незаметно, не позволяя вниманию ухватиться хоть за что-нибудь, кроме всепоглощающей пустоты и страха, который до сих пор сжимал её виски ледяной рукой.
Кабинет ячейки, раньше привычный, выглядел так, словно прежде она никогда его не видела. Бюсты вождей, украшаемые на Новый Год венками из еловых веток, а на День Армии — зелёными фуражками, теперь смотрели на неё с тоской и укоризною, словно намекая, что она потеряла своё право здесь быть. Комсомольцы рассаживались по местам вокруг длинного стола и, казалось, вовсе не обращали на неё внимания. Комсорг постучал по столешнице карандашом.
— Товарищи! — начал он. — На повестке дня сегодня стоит несколько вопросов. Первый, и самый простой из них — исключение из рядов комсомольской организации Дарьи Митошкиной. Дарья зарекомендовала себя как ненадёжный товарищ. Она не могла не знать о преступных замыслах и деятельности её отца, и, тем не менее, ничего не сообщила ни в партийную организацию, в которой состоял тот, ни нам, космомольцам, которые считали её верной соратницей. Итак, кто “За”?
Даша быстро посчитала руки. Большинство. Она закрыла глаза, ожидая своего исключения, как казнимый ждёт топор палача.
— Кто “Против”?
Против? Да какая ей разница? Всё равно уже…
— Остальные “Воздержались”. Товарищ Степаненко, вы можете как-то аргументировать свою позицию?
Даша распахнула глаза и обернулась. Каштановые волосы. Длинная юбка и синий свитер с комсомольским значком. Алиса встала, медленно обведя взглядом весь кабинет. Потом глубоко вдохнула и — Даша была готова поклясться в этом — сглотнула, словно сдерживаясь.
— Товарищи. — ровным тоном начала Алиса,. — Комсомольская организация, как и завещали нам революционеры прошлого, кузница партийных кадров. Партии нужны коммунисты — верные, с горячим сердцем, готовые работать на благо Родины. И комсомол исправно поставляет Партии таких людей.
Алиса распалялась. Её жестикуляция становилась ярче, и Даша уже без труда могла представить её на какой-нибудь площади. Но при этом никак не могла понять, к чему же её подруга вела?
— Но есть и другие люди. Люди, работающие против нас. Люди, спутавшиеся с врагами народа и сами ставшие такими. Люди, которые вредят нашему общему делу. И комсомольская организация должна бороться с подобными элементами в обществе. Есть ли здесь кто-нибудь, кто не согласится с этим утверждением?
Ещё глубокий вдох. Алиса пристально осмотрела каждого из сидящих.
— Но как говорится, чисто не там, где метут, а там, где не сорят. Легче всего победить врага народа, когда он ещё не стал таким: надо показать, что народ ему надёжный товарищ и верный друг. И всё-таки, комсомольская организация, в едином порыве, собирается выдворить девушку, вся вина которой — то, что её отец оказался мерзавцем? Собственными руками вы только что проголосовали за то, чтобы девушка в момент, когда её идее тяжелее всего, когда она делает, возможно, самый важный в жизни выбор, осталась без идейной поддержки со стороны тех, чьему делу вы клялись содействовать. Вы сами проголосовали за то, чтобы сбросить её с пути, по которому мы идём все вместе и отправить путём, который выбрал её отец. Вы собственными руками вылепили из девушки, которой надо было немного помочь, потенциального врага всем трудящимся. И если вы так выполняете свой комсомольский долг — то мне, пожалуй, стоило бы требовать рассмотреть исключение каждого из вас. За Дарью Митошкину же я ручаюсь лично и настаиваю на сохранении её членства в рядах Комсомола. Я буду ей товарищем и прослежу, чтобы она получила достойную идейную подготовку и не свернула на кривую дорожку антинародной борьбы, по которой вы всеобщим голосованием хотели её направить. Я готова взять на себя ответственность за все её поступки и клянусь, что помогу ей стать коммунисткой, которую будут ставить в пример всей школе. Я настаиваю на переголосовании. У меня всё, товарищи.
Алиса села. Даша зажмурилась, ожидая. Несколько секунд в аудитории стояла гробовая тишина, после чего раздались уверенные аплодисменты. Виктор Денисович хлопал в ладоши и одобрительно кивал. После чего встал, осадив рукой начавших было поддерживать его комсомольцев.
— Признавать свои ошибки — важная часть партийного, ровно и комсомольского строительства, — произнёс он. — И товарищ Степаненко, опытный дидактик и, наверное, самый яркий специалист в работе с подростками из всех нас, чётко указала на то, в чём мы были неправы. И действительно, поддержка и товарищеское плечо — вот, что сейчас нужно товарищу Митошкиной, а не осуждение и позор. Она ещё не успела совершить ошибок — и наш общий долг не дать ей их совершить и впредь. Я изменяю свой голос. Я против исключения. Попрошу тех, кто “Против”, поднять руки.
Единогласно.
— На этом вопрос с товарищем Митошкиной закрыт. Предлагаю перейти к следующему вопросу.
***
Две комсомолки вышли из аудитории последними. У каждой на глазах были слёзы. Одна плакала от счастья и то и дело бросалась обнимать старшую подругу. Вторая машинально гладила её по голове и продумывала отказное письмо, которое отправит в Столицу.
Ведь завтра ей выходить на работу. Она взяла ответственность, и нести её — теперь партийный долг. Пусть и выполнять его придётся не в стенах Государственной Библиотеки, а в небольшом кабинете, в котором пахнет старыми книгами, ванилью и цикорием.