Голова в бутылке
- Сборник
- Новогодний конкурс (2024–2025)
Карлик надёжно спрятал дневник: он хранился завёрнутым в старое полотенце в коробке из-под обуви, стоявшей на высоком шифоньере. Учитывая рост хозяина, гипотетический вор (роль, отведённая по стечению обстоятельств мне) в первую очередь будет проверять места ниже колена: под кроватью, выдвижные ящики, тумбочки и тд. Однако, Иосиф Платонович оказался не так предсказуем. Вероятно, чтобы достать, а после спрятать дневник, коротышка каждый раз взбирался по полкам книжного стеллажа, расположенного подле шифоньера. Мне же хватило обычной табуретки, чтобы, вслепую прощупав пыльную поверхность шкафа, наткнуться наконец на коробку с заветной книжицей внутри.
Наскоро пролистав её (три сшитых между собой тетради в 96 листов, две первые, полностью исписанные мелким аккуратным почерком - в линейку, третья, едва начатая - в клетку), я отметил, что самый большой перерыв между записями составляли двое суток, что раскрывало карлика, во-первых, как человека, преданного Слову, а во-вторых, как настоящего атлета, который не ленился каждый день взбираться на такую высоту, чтобы доверить бумаге самое сокровенное. Конечно, эти качества не могли не вызвать моего уважения к Иосифу Платоновичу.
Упав в кресло, я принялся увлечённо изучать дневниковые записи. Во многом это были пустяшные, совершенно необязательные отчёты о прогулках в парке, походах в магазин, стоянии в очередях и прочее. Они не передавали никакой полезной информации, но зато показывали Иосифа Платоновича человеком ворчливым, смешным и талантливым. Часто он зачем-то фокусировал своё внимание на случайном прохожем, находил в нём некий изъян и обрушивался на ничего не подозревающего статиста пространной тирадой, полной желчных упрёков, не лишённых, однако, изящества. Стиль его был полон страсти, живой эмоции, которая давала читателю (мне) ощутить себя на мгновение немотивированно агрессивным коротышкой, готовым набрасываться на случайных прохожих за дурацкую шапку, неправильный взгляд, неухоженные ногти, громкий разговор по мобильнику. Если взглянуть на книжный стеллаж Иосифа Платоновича, то можно обнаружить, что учился он у лучших: на нижних полках тесно жались друг к другу корешки с фамилиями Тургенева, Бунина, Чехова, Набокова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Платонова, Салтыкова-Щедрина, Белого, Газданова, Лескова. Приятно вломиться в дом к любителю великой русской словесности.
Время от времени Иосиф Платонович также захаживал в местный бар, где завсегдатаи прозвали его Лотреком. Эти эпизоды отличаются более сумбурной интонацией повествования, но всё равно остаются достаточно детальным переложением произошедшего на бумагу. Приятелей своих он описывает не так подробно, нежели случайных прохожих на улице, посетители бара объединены скорее в один большой коллективный портрет. Поэтому, читая о некоем Иване Петровиче, ты читаешь также и о некоем Петре Ивановиче, и обо всех остальных его собутыльниках.
Отдельного интереса достойны фрагменты эротического характера. Иосиф Платонович, не рассчитывавший, видимо, что записи его найдут своего читателя (хотя в данном случае скорее вышло наоборот), очень подробно описывал свои похабные фантазии. Некоторыми он сумел расшевелить и мою доселе дремавшую чувственность, а от некоторых, особенно извращённых, мне поплохело. По мере чтения таких фрагментов я невольно задался философским вопросом: перверсией в случае Иосифа Платоновича будет являться влечение к карлицам или к обычным женщинам?
Добравшись до июля этого года я заметил, что волнение моё постепенно нарастает: появился тремор, я с меньшей внимательностью вчитывался в текст, бегло выискивая нужные мне имена и наименования. Я не помнил точную дату, только месяц и почему-то боялся, будто пролистаю нужную мне запись или вовсе окажется, что она пропущена самим Иосифом Платоновичем. Но напряжённое волнение моё всё-таки разрешилось, когда я наконец наткнулся на 23 число. Запись начиналась со слов, - «я много гадин в жизни повидал, но сегодня…»
Далее карлик пишет, как ему довелось наблюдать неподалёку от собственного дома рыдающего великана, окружённого дворовой шпаной. Часть подростков закидывала исполина камнями, остальные громко хохотали над ним. Карлик, не понаслышке знакомый с детской жестокостью, без колебаний схватил с земли палку и начал размахивать ею, ковыляя в сторону толпы. Естественно, коротышка не нёс настоящей угрозы окружившей переростка дюжине подростков, вооружённых рогатками, однако, осатанев от ярости, он неистово размахивал дубиной, браня детей последними словами. Даже когда те пинали его по ягодицам с той же силой и размахом, что и футбольный мяч, карлик отлетал на метр, но не переставал кричать – «подлые сволочи, гадины». Почему-то собственное унижение детьми Иосиф Платонович смакует на протяжении почти целой страницы, описывая во всех подробностях, как его засовывают в подвешенную на дереве покрышку, одаривают чередой ударов кулаками по лицу, плюют и лупят его же палкой, размазывают грязь по одежде, при этом кроют трёхэтажным матом. Однако, сам Иосиф не теряет достоинства и ведёт себя как герой боевика на допросе, сурово и в меру остроумно огрызаясь на всю эту случившуюся с ним несправедливость. Конечно, читатель (я) познаёт данную историю со слов самого карлика, но всё же хочется забыть о таком распространённом приёме, как «ненадёжный рассказчик», и искренне поверить, что так всё и было. В конце концов вновь появляется великан, который, судя по всему, отрыдав своё, решил всё-таки заступиться за отважного пигмея. Паша (так зовут великана) будто бы не замечает ударов мальчишек и умудряется прогнать их парой увесистых оплеух, нанесённых самым отъявленным подлецам. Он помогает карлику выбраться из покрышки, а далее Иосиф Платонович дословно передаёт их диалог. Больше говорит карлик, интонация его сурово-назидательная (как, мол, можно, будучи таким силачом, позволять так с собой обращаться каким-то невоспитанным скотам), на что гигант отвечает невразумительным мычанием, молчанием, сопровождающимся выразительными движениями мимических мышц лица. В ходе диалога Иосиф Платонович предлагает Паше профессионально заняться боксом и суёт тому свою визитку в карман брюк, после чего, забежав минут на 10 домой, чтобы привести себя в порядок, ведёт новообретённого приятеля в тот самый бар неподалёку, где угощает его выпивкой.
Начиная с этого момента, параллельно дневниковым записям, я опираюсь ещё и на собственные воспоминания, поскольку сам в тот вечер оказался там же, в толпе жалких забулдыг. Все дружны с коротышкой Лотреком и с таким же радушием принимают в свою пёструю компанию Пашу, нарекая его Гаргантюа. Гаргантюа и Лотрек проводят незабываемый вечер в обществе добродушных алкоголиков-интеллектуалов, разговаривающих вдохновенными, поэтическими речами в духе Венички Ерофеева. Несколько страниц подряд плотно наполняются всевозможными максимами, философемами, стихами, афоризмами, красноречивыми тостами, которые произносятся безликими имяотчествами, и тяжело отделить Петра Фёдоровича от Эдуарда Валентиновича, дискутирующих об извечном - кто виноват, что делать, как нам обустроить Россию и тд. Стоит отдать должное Иосифу Платоновичу, сумевшему с точностью повторить всю эту болтовню в тексте, когда я даже половины не смог запомнить. Непременно, заключением к каждой такой дискуссии служит очередной тост, после которого все немедленно выпивают, чтобы, ошалев, спуститься к новому витку разногласий более диких и неоднозначных, обидных для отдельных слоёв населения нашей большой необъятной страны, а то и для всего её населения. Выслушав же историю Лотрека о том, как он встретил Гаргантюа, некий Клавдий Сергеевич разражается полной ненависти тирадой о том, как же презирает он молодёжь; как молодость перестала уважать старость, и что старость должна брать с неё пример и жесточайше обороняться; вспомнил ситуацию, как то ли молодые скинхеды до смерти забили старого узбека, то ли молодые узбеки затравили несчастного пса, то ли старый узбек накормил ребёнка отравленной самсой с сабочатиной и так ему и надо, ведь пора растоптать эти поганые сорняки, названные цветами жизни. Данная речь заняла целых две страницы (тут ещё раз можно отдать памяти Иосифа Платоновича должное), и многие отвратительные детали я упустил. Закончил же Клавдий Сергеевич цитатой из Хармса: «Травить детей — это жестоко. Но что ни будь ведь надо же с ними делать». Вдохновившись страстной тирадой товарища, хмельные завсегдатаи готовы были уже идти на улицы, чтобы одаривать поджопниками каждого встреченного ребёнка, либо юношу, но внезапно образовавшийся старческий пивной путч так же внезапно был прерван появлением сестры Паши – Юлии.
Здесь стоит сделать отступление и раскрыть перед вами карты. Юлию к тому моменту я знал уже давно, поскольку мы были коллегами. Время от времени я вставал со своего офисного стула, чтобы размяться, и наблюдал за ней, сидящей в следующем от меня ряду: она слегка горбила свою худенькую спинку и видно было, как через зелёную маечку выступают позвонки и лопатки. Иногда она слегка прикусывала карандаш и поворачивала голову к окну, демонстрируя свой благородный профиль, будто высеченный в мраморе славными мастерами античности. Отхлебнув кофе из кружки с котятами, она вбивала следующий номер из реестра в cisco, напряжённо выжидала гудки, после чего начинался её тревожный, сбивчивый и прекрасный щебет. Как же неуклюже она отрабатывала скрипт, тщетно пытаясь продать очередному пенсионеру бесполезную чудо-мазь от всех недугов. Сотрудники контроля качества регулярно срезали ей баллы, но слышали ли они в этой безнадёжной путанице из заиканий и речевых ошибок прелесть птичьего пения, какую слышал я?
Часто, наливая себе чай в комнате отдыха, я подслушивал, как она жалуется коллегам на низкие баллы, урезанные премии, а ведь ей нужно кормить больную мать и брата, умственно отсталого гиганта, оплачивать коммуналку – их пенсий не хватает. Она берёт дополнительные смены, но это не спасает ситуацию, учитывая плохие продажи и контроль качества.
Как ни странно, в руководстве конторы, занимающейся втюхиванием обычных согревающих мазей под видом панацеи доверчивым старикам, сидят вполне сострадательные люди, на которых действуют слёзы бедной, хрупкой девочки, потому увольнять её они не спешили. К тому же, не стоит забывать о текучке, не на кого распределять реестры, нам нужны все сотрудники, которые у нас есть. Сам я не в восторге от такой работы, и, в общем-то, главной причиной, почему я там оставался, была она – Юленька. Хрупкая, бедная Юленька, глупая птичка, которая будто бы сама не способна понять, как она прекрасна.
Предпринимал ли я попытки? Да. Успехом, как вы догадываетесь, они не увенчались. Хочу ли я рассказать вам об этом подробнее? Нет, зачем ковырять собственные увечья. Позор есть позор, мои коллеги могли бы вам поведать эту историю нелепого признания в чувствах (невзаимных, потому смешных) в форме скверного анекдотца, но сам я упущу этот момент. Хочу лишь рассказать о том, как мне стало жаль саму Юлию, застигнутую врасплох внезапным признанием со стороны того, кто ранее ограничивался лишь каждодневным «добрым утром»; жаль, что ей пришлось подбирать правильные слова, которых не существует в природе (разве можно отказать человеку, не ранив его чувств?). Мне было жаль её, ей было жаль меня – хоть что-то общее было между нами в тот момент, и я смирился со своим положением безмолвного наблюдателя, который имеет лишь одну радость – глядеть на её благородный профиль (Афродита/Венера) со своего рабочего места во время ежечасной разминки. Сплетня о моей неудаче жила активной жизнью в коридорах офиса ещё около недели, но вскоре всем надоело пересказывать одну и ту же историю, и всё пошло своим чередом, будто ничего не случилось.
Примерно тогда я и стал захаживать в тот самый кабак, чтобы посредством пьянства отвлечься от мрачных мыслей. Сложно было не обратить внимания на Лотрека – ворчливого, смешного карлика, который, если появлялся, то тут же становился сердцем шумной попойки. Все его знали и любили. Я же не могу назвать его другом или даже приятелем (в ту пору я не искал дружбы, хотя, возможно, и стоило), но испытывал к нему некоторую симпатию за харизму и весёлость. Каждый вечер пьяницы заводили свои разговоры о вечном, которые будто бы разрешали все противоречия и проблемы России, но по факту являлись обычной пьяной болтовнёй. Иосиф Платонович же так не считал. После очередного потока пьяного бреда со стороны собеседника коротышка, бывало, хватал его за пиджак и говорил, - «Тихо! Сергей Александрович, это же гениально! Это же слова, способные пробудить наше Отечество! Я обязательно запишу всё в своём дневнике». Данный приём Иосиф Платонович обязательно использовал один-два раза за вечер, неизменно льстя своим собутыльникам, которые, должно быть, ощущали себя в такие моменты серьёзными подпольными философами и следующий тост произносили за здравие славного Лотрека. Так, собственно, я и узнал о дневнике Иосифа Платоновича, не подозревая, что однажды буду его читать.
Я заглядывал в кабак пару раз в неделю, когда было особенно паршиво. Обычно садился в тёмном углу рядом с уборной, не спеша выпивал два-три бокала пива, молча наблюдая за происходящим вокруг пьянством, весёлым и коллективным, моё же пьянство было мрачным и одиноким. И в тот вечер всё шло как обычно, пока не появился Лотрек в компании странного здоровяка. Я вдруг оживился, вспомнив рассказы Юлии о брате, и начал высматривать в нём схожие черты, но то было невозможно: скуластое, угловатое чудовище, жуткая карикатура на человека. И если Юленька – античный мрамор, то брат её – мазня Пабло Пикассо и Жоржа Брака. Немыслимо, что рождены они одной женщиной (от одного ли отца – я не знаю). Так я всматривался, вслушивался, не понимая при этом, зачем. Паша по большей части блаженно мычал что-то невнятное, имеющее не конкретный смысл, а выражающее в целом радость, царившую в тот момент на его душе. В сущности, что ему делать, как не радоваться, ему, трёхметровому олигофрену, который, должно быть, впервые в жизни ощутил искреннее к себе расположение со стороны посторонних людей. Ютившийся в жалкой коммуналке с больной матерью и вечно печальной сестрой; являвшийся всеобщей тягостью с самого рождения, бедолага Гаргантюа радостно напивался, слушал непонятную ему болтовню сумасшедших стариков и раскатисто хохотал, пьяный и счастливый. Когда же в дверях кабака появилась Юлия, вид его резко переменился, гигант сгорбился, а на лице его считывалась паника нашкодившего дошкольника.
- Да как ты мог! Я все больницы оббежала! Уже в полицию обратилась, - причитала Юленька, бессмысленно тарабаня своими мелкими кулачками по плечу брата. Тот же, явно понимал, что виноват, не понимая при этом в чём, только протяжно мычал, выражая тем самым уже не радость, но досаду. Разъярённая до этого толпа неловко сконфузилась, и только Иосиф Платонович быстро нашёлся, что делать и вклинился между братом и сестрой, рассказывая ей, что Паша, между прочим, герой и сегодня спас его от толпы хулиганов.
Коротышка ловко схватил Юленьку за локоть и повёл в сторону барной стойки. Толпа же Петров Ивановичей и Иванов Петровичей внезапно оживилась и подхватила рассказ, начатый Лотреком, дескать да, брат ваш спас нашего дорогого Иосифа Платоновича, но перед этим сам Иосиф Платонович спас вашего брата. В пьяных их красочных речах обычная дворовая шпана преобразилась вдруг в натуральных бандитов, которые явно замышляли некое злодеяние, а маленький подвиг побитого коротышки в самый настоящий акт самоотверженного героизма. Сам Иосиф Платонович скромно отмахивался от похвалы приятелей, мол будет вам и уже заказывал два пива - себе и Юленьке, которая с неподдельным интересом, вытаращив глаза, слушала старческую пьяную болтовню. Болтовня набирала обороты, теряла чувство меры, и вот карлик уже был не просто спасителем попавшего в беду Паши, а национальным героем, вставал в один ряд с Адмиралом Чагиным и Никитой Кожемякой. Впечатлительная Юленька, конечно, развесила уши, как бы между делом отпивая поставленное рядом пиво. Иногда она с деланной, милой суровостью поглядывала на брата, который вновь блаженно улыбался и радовался всеобщему весёлому пьянству. Пару раз мы с Юлей пересеклись взглядами, но сделали вид, что незнакомы. Я выпил в тот вечер больше, чем обычно, мучаясь мыслью о том, что и здесь моя участь - бессильно наблюдать. Карлик же хорошо с ней поладил, поглаживал по руке, а на каждую его реплику Юленька реагировала своим птичьим, звонким смехом.
Конечно, мне было завидно, неужели Юленька, отвергнувшая меня, принимает ухаживания этого коротышки?! Сам он описывает их встречу с радостью, заостряя внимание на ее зелёных глазах. Он пишет, что эти глаза смотрели на него без привычных ему снисходительности или отвращения; она видела перед собой не карлика, но такого же человека, как и остальные. Я бы хотел прочесть всё, что они обсуждали в тот вечер, но проклятый пигмей решил изменить своей привычке протоколировать всё сказанное в стенах кабака и лишь парой общих мазков обозначил ход беседы, как интересный и волнительный. Далее он перевёл внимание на избиение какого-то идиота, то бишь меня. Так вышло, что я рассердился, наблюдая за их воркованием, и, когда ко мне подсел один из Петров Ивановичей с какой-то несуразицей, - как классик говаривал, сначала голова в бутылке, а потом бутылкой по голове, - в ответ ударил его по морде. Тут же подскочило трое алкоголиков во главе с барменом и отделали меня, что называется, под орех, выкинув после на улицу.
Остаток вечера я решил провести со вкусом: купил дешёвую бутылку вина в ближайшем супермаркете, забрался во двор детского сада и продолжил напиваться, сгорбившись в крошечном теремке. В таком месте, конечно, навязчивые мысли о карлике только усилились.
Где-то в час ночи в моё лицо ударил луч яркого белого света. Почему-то я подумал, что меня решили похитить пришельцы, но то был сторож. Хромоногий дед с растерянным лицом, видимо, сам подумал, что в теремке сидит вурдалак, но то был я - обычный пьяница.
- Ты чего? – Шепнул он и отступил на шаг, явно опасаясь, что я нападу.
- Выпьешь со мной? – Спросил я в ответ.
Сторож согласился и повёл меня внутрь двухэтажного здания. Мы шли по тёмным коридорам, луч фонаря то и дело вылавливал нарисованных на стенах гигантских ежей, зайчиков и медвежат. Сказочные существа в ночном мраке скорее ощущались жуткими чудовищами, и я спьяну испугался, подумав, что этот хромой старик ведёт меня на съедение инфернальным зверятам из старых советских мультфильмов. В конце концов мы оказались в актовом зале, где была оборудована сторожка: обшарпанный матрац, детектив в мягкой обложке, термос и радиоприёмник лежали между рядами крошечных стульчиков и ярким занавесом, на котором изображена была лисица, державшая улыбающегося, радостного колобка над своей раскрытой, зубастой пастью. Почему-то я вдруг ощутил себя на месте этого колобка, который обречённо радуется, истошно хохочет не в силах перестать, несмотря на свою страшную участь – быть заживо съеденным. Я смотрел на хохочущий шар и сам заразился его непрекращающимся смехом, который, казалось мне, окутал весь мир на веки вечные, но слышал его в тот момент только я, окружённый зловещими сказочными зверями и их слугой – старым хромоногим сторожем.
- Ты чего? – Тот же вопрос и тем же тоном, что и в крошечном теремке.
Уже проснувшись утром, я вспомнил, как кинул в старика бутылку и убежал. Стало стыдно. Я позвонил на работу, сказал, что заболел и остаток дня не выбирался из постели, думая о Юленьке, Лотреке, Гаргантюа, стороже и зловещих сказочных чудовищах. Лишь на следующий день я вышел на улицу ближе к вечеру. Опять взял бутылку, мерно выпивал, прогуливался от одного двора к другому, разглядывая скудные летние пейзажи нашего захолустья.
В одном из дворов, когда уже смеркалось, заметил следующую картину: рослый мужчина, усадив на плечи малыша, наворачивает круги вокруг перекладины для выбивания ковров, а рядом хлопает в ладоши мама и смеётся. Мне стало грустно и одиноко: я видел чужую радость, но никак не мог к ней приобщиться, только наблюдать со стороны. Радость эта была такой зыбкой и призрачной в летних сумерках, будто перед глазами мелькало смутное воспоминание из детства.
Услышав взрослый и знакомый голос малыша, я насторожился и подошёл ближе. Конечно, вы уже поняли, кем оказались подставные мама-папа-сын. Великан дебильно улыбался, бегая по кругу, а карлик явно пытался впечатлить этим ребячеством хохотавшую рядом Юленьку. Набегавшись, они присели на лавку. Я держался достаточно далеко, чтобы оставаться незаметным и достаточно близко, чтобы слышать обрывки речи Лотрека, - хорошо погуляли… я кого надо знаю, он у нас станет настоящим бойцом… а завтра, как и договаривались… может, зайдёте ко мне чаю попить?
Между его реплик, звучал голос моей ускользающей Юленьки. Так больно было слышать, как она щебечет для этого гнома. Всё ещё в голове роились мысли, мол ну не может же быть, чтобы она и он?! Не может же быть она с кем угодно, кто не я?! В конце концов они поднялись всё-таки с лавки и направились к Иосифу Платоновичу пить чай. Сам не понимая конкретной своей цели, я решил проследовать за ними. В подъезде держался двумя этажами ниже и внимательно слушал: ключ отпирает замок, хлопок дверью, опять замок. Поднявшись, я около пяти минут зачем-то пялился на эту дверь. Может, думал я, они разглядывают меня в глазок и потешаются, либо насторожились – зачем этот чудак здесь стоит? Позвонил в дверь, убежал.
Записи Иосифа Платоновича, начиная с того вечера в баре, по большей части были посвящены Юленьке. Подлец объёмом в полчеловека задаривал её цветами и подарками (помню, один пышный букет доставили прямо в наш офис, и она водила этим веником по своему лицу до конца смены), кормил в ресторанах и прочие банальности, которые производили впечатление на девочку из нищей семьи. Но главное, чем карлик смог завоевать расположение Юленьки – он избавил её от тягот, которыми она мучилась последние годы. Коротышка нанял для матери её хорошего врача и сиделку, а Паше стал добрым опекуном и отдал умственно отсталого бедолагу на бокс. Гиганта изредка ставили в спарринг и оппонента просили бережно обходиться с ним, однако сам Паша бережным не был, и со временем избиение со стороны великана стало наказанием для тех, кто прогуливает тренировки. Откуда у коротышки есть средства на всё это? В дневнике он никак не касается финансов, поэтому точного ответа дать я не могу. Возможно, он из породы тех мистических коротышек, что носят на шее мешочек с золотом, но я помню, как в баре кто-то из завсегдатаев прямо спросил его, мол «чем живешь?», на что Иосиф Платонович ответил – «я коммерс». В кабаке, бывало, шептались о щедром наследстве оставленным дядей Лотрека, народным артистом Советского Союза, а после и России – Светозаром Шляпниковым. То был усатый джентльмен в косоворотке и лаптях. Он год за годом гастролировал с юмористическими частушками, которые пел, наигрывая на маленькой гармошке. В период застоя он восславлял советскую власть и хаял США, в перестройку воспевал перемены, в 90-е на последнем издыхании радовался демократии и кока-коле, а к нулевым скопытился, оставив всё своё состояние бедному сиротке – Иосифу Платоновичу, рождённому карлицей, которую обрюхатил непутёвый брат Шляпникова. Согласно слухам, Иосиф Платонович не захотел переезжать в столицу (в большом городе маленький человек становится ещё меньше) и решил закрепиться на своей малой родине, с умом вложив деньги. Поговаривали даже, что кабак, в котором он со всеми весело выпивал, принадлежал на самом деле ему. Но то всё слухи, а что на самом деле – Бог его знает.
Скоро карлик в своих записях перешёл от волнения первых свиданий и ухаживаний к интимной стороне вопроса. Мерзкий обрубок оказался первым мужчиной Юленьки. Он описал подробно взволнованность её взгляда, тепло кожи и влажный, тесно сжимающий жар внутри. Мне хотелось разорвать тетради, сжечь их, смыть в унитаз, будто вместе с записями будут уничтожены эти пять месяцев их любви и моего одиночества. Но я продолжил читать, погружаясь в подробности интимных практик, в которые коротышка вовлекал наивную девочку. Извращённый недоросток всё смелее экспериментировал, а Юленька покорно позволяла делать со своим телом всё, что он захочет. В ход шли дурацкие кожаные костюмы с масками, плеть, стек, кляп и множество продолговатых предметов, овощей и фруктов. Мне больно было это читать, ещё больнее было бы это пересказывать, но самую отвратительную деталь я всё же упомяну: к какому бы мерзкому извращению Лотрек ни склонял Юленьку, засыпали они всегда нежно обнимая друг друга, а последними словами, сказанными перед сном были – «я люблю тебя».
На странице начали появляться тёмные пятна моих слёз. Приглушённое чувство вины вновь вернулось ко мне. Я отбросил дневник, который так желал прочесть, и уткнулся лицом в ладони.
Все эти пять месяцев, пока гадкий коротышка развращал мою любовь, я по инерции ходил на работу, в свободное время пил и шлялся по улицам. Друзей у меня нет, дома оставаться было тягостно, в бар, естественно, после той драки не пускали, а больше у нас в городе приличному человеку выпить негде. Весомая часть моей зарплаты тратилась на алкоголь, но в остальном я жил достаточно аскетично, чтобы не чувствовать сильной нужды в деньгах.
К октябрю зловещий пигмей всё-таки уговорил Юленьку бросить унизительную работу и окончательно переехать к нему. Бывало, я сидел в их дворе на детской площадке, квасил и наблюдал, как в жёлтых окнах квартиры Лотрека мелькают силуэты коротышки, гиганта и худенькой девушки.
Последней причиной, почему я не увольнялся, стал алкоголь, поскольку задаром никто меня им снабжать не будет. Я часто опаздывал, «болел», показатели упали, а коллеги подшучивали над тем, что девчонку у меня из-под носа увёл гном. За день до проникновения в квартиру карлика, я заявился на работу пьяным к часу дня. От меня несло перегаром, язык заплетался, но я почему-то был уверен, что никто не замечает. Всё больше я отходил от скрипта, обзванивая потенциальных клиентов. В конце концов одному деду с низким, приятным голосом начал жаловаться на жизнь, на скотскую свою работу – обзванивать таких вот честных и порядочных людей ради обмана; на несчастную свою любовь, ушедшую к зловещему карлику. Сердобольный старик почему-то не спешил бросить трубку и только повторял одну и ту же фразу, - «будет тебе, сынок». Ничего особенного, но мне почему-то полегчало от этих неловких слов поддержки, которыми скорее отмахиваются от чужого горя, нежели пытаются искренне помочь.
Минут через двадцать меня вызвали к начальству и уведомили, что я уволен. Сам я не нашёлся, что ответить и молча вышел из кабинета, украшенного мишурой и пластиковой ёлкой с цветастыми игрушками. То было тридцатое декабря. В раздевалке, обматываясь шарфом, я заметил в углу большой мусорный мешок, из которого торчал красный рукав, отороченный у запястья белым искусственным мехом. Оглядевшись вокруг (никто не видит?), я достал из мешка костюм деда мороза - реквизит для новогоднего корпоратива. Всё было как положено: красный халат в разноцветных звёздочках, борода из войлока, колпак с помпоном. Недолго думая, я сложил всё это добро в рюкзак и ушёл.
Пьяный, уволенный, проигравший во всём, я захотел праздника. Отправился в ледовый городок. Людей было немного, в основном дети, изредка их сопровождали сгорбленные старухи. Я разглядывал скульптуры, гигантскую ёлку, пару раз скатился с горки, при всём этом выпивал, конечно же. Потом блуждал по лабиринту, изучал все повороты и тупики, довольно быстро нашёл выход и хотел было уйти, но вдруг сквозь толщу льда заметил высокий, тёмный силуэт. Раздалось знакомое мычание. В моей голове едва промелькнуло что-то, какая-то пустяшная, пьяная мысль, а вслед за ней и порыв. Я протянул низким басом, - «Паша, иди сюда». Гигант издал вопросительное «а», в ответ на что я позвал его снова и углубился в коридоры лабиринта, зазывая безмозглого исполина к себе.
Забежав в один из самых отдалённых тупиков, я наскоро накинул халат деда мороза поверх пальто, надел бороду и колпак, не переставая звать Пашу, который досадно мычал, раз за разом упираясь в стену льда за очередным поворотом. Я же продолжал повторять имя гиганта, пока он наконец не вышел из-за угла. Мне не хватало посоха и мешка с подарком для Паши, а бутылка из-под вина в руках портила и без того неполный образ, но его это не смутило. Он остановился в метре от меня, по-идиотски улыбаясь. От его желтоватых, кривых зубов, от его угловатого лица, от пустого, бессмысленного взгляда мне стало не по себе. Только теперь я задумался, а зачем вообще его позвал?!
Чтобы прервать дурацкое, томительное молчание произнёс самое очевидное в таких обстоятельствах:
- Привет, Паша! Ты хорошо вёл себя в этом году?
Дурак отвёл взгляд в сторону, сморщил лицо, как бы вспоминая. Спустя пару секунд, закивал.
- Молодец, Паша! – Я решил импровизировать, - завтра тебя ждёт хороший подарок! Ты же живёшь с Юлей у Иосифа Платоновича?
Утвердительный кивок.
- Они тоже хорошо вели себя в этом году?
Опять кивок.
- Тогда всех вас завтра ждут большие-большие подарки, но для этого мне нужна твоя помощь!
Паша вопросительно замычал.
- Чтобы незаметно оставить подарки под ёлочкой, мне нужно будет как-то попасть в квартиру. Обычно я забираюсь в дома по дымоходу, но ведь у вас нет камина, правильно?
Отрицательно покачал головой.
- Тогда помоги дедушке. У тебя есть ключи от квартиры?
Паша расстегнул молнию куртки до груди и продемонстрировал висящий на шнурке, обвязанном вокруг шеи, ключ.
- Дай его мне, я завтра тихонько зайду в дом, когда вы будете спать и оставлю подарки.
Гигант хотел было отдать мне ключ, начал стягивать его с шеи, но вдруг перевёл взгляд на бутылку в моей руке, потом посмотрел на распахнутый рюкзак, валявшийся в углу, обратил внимание, должно быть, на бутафорский вид моей бороды, на полы пальто выглядывающие из-под красного халата. Задумался (вспомнил, как мама с сестрой запрещали ему общаться с незнакомцами?), насторожился, убрал ключ обратно под свитер и застегнул молнию.
Досада, злость и никаких мыслей в пьяной моей голове.
- Дурак, дай сюда, говорю - прокричал я и швырнул в него бутылку. Гаргантюа рухнул на обсыпанный песком гололёд. На серой шапке появилось багровое пятно, глаза Паши были открыты и так же бессмысленно пусты. Я резко отрезвел от накатившей тревоги, сунул бутылку в рюкзак, нащупал пульс на шее гиганта (вроде жив), сорвал ключ и удрал из этого проклятого лабиринта.
Дома тут же рухнул в постель и моментально уснул в костюме деда мороза поверх пальто. Мучился от кошмарного сна. Нечто преследовало меня в бесконечных тёмных, бетонных коридорах. Оно не имело чётких очертаний, оно было черно, оно ползло, пузырилось, разбухало, звало на своём страшном незнакомом мне, но при этом понятном языке; оно не отставало, но и не догоняло, а лишь бесконечно выматывало, держась в жалком полуметре от меня. Хотелось остановиться, но это бы значило умереть. Время тянулось мучительно медленно, а из реальности задувал декабрьский сквозняк сквозь форточку, которую я забыл закрыть.
Проснулся ближе к вечеру, взмокший, помятый, озябший. Не покидало противное ощущение чего-то жуткого в полуметре от меня. Трясло, из гудящей головы не уходил образ – багровое пятно на серой шапке. Долго лежал, думая, жив/не жив? Что для меня будет лучше? Сможет ли донести, если жив? Смогут ли найти, если мёртв? Что вообще правильно думать и чувствовать в такой ситуации, когда я – быть-может-убийца? Это кромешное «50 на 50» не давало покоя. Ожидал, что в любой момент в квартиру могут постучаться. Или они сразу выломают дверь? Мыслей было бесконечное множество, при этом все об одном и том же, и все они быстро сменяли друг друга, то и дело повторяясь в непроизвольном порядке.
Включил телевизор, чтобы хоть как-то утихомирить тревогу. Развлекательный телеканал, показывали «Плохого Санту» - нестандартный выбор для праздника: мрачный санта-домушник, туповатый мальчишка, сварливый карлик, убийство, насилие и извращённый секс. Посреди фильма в эфир пустили местные новости, один за другим мелькали минутные сюжеты: наш город в этом году украшает самая высокая ёлка в регионе, мэр поздравил сироток из детского дома, в ледовом городке совершено нападение на инвалида. Я стал слушать внимательней: в тяжёлом состоянии, черепно-мозговая, врачи делают, что могут, но точных прогнозов не дают, кадры с плачущей над больничной койкой матерью, на фоне рыдающая Юленька, задержан подозреваемый, алиби нет, ранее привлекался, ходили в одну секцию по боксу. На экране возникает фото коренастого, косоглазого держиморды. Со слов тренера, пострадавший часто колотил подозреваемого в ходе спаррингов, вследствие чего тот и затаил обиду. Возбуждено уголовное дело по статье 113 УК РФ, а также проверка в отношении спортивного клуба, где занимался инвалид.
Я выключил телевизор. Паша, возможно, умрёт, тогда Юленька потеряет близкого человека, а наказание понесёт невиновный. Впору бы чувствовать себя паршиво, но мне наоборот полегчало, потому, наверное, что я знал – никто не ворвётся, не заберёт меня, не нужно будет объясняться, оправдываться, зачем так поступил, ведь никаких внятных ответов у меня нет.
Стемнело. Я нащупал в кармане ключ, вспоминая, как Иосиф Платонович то и дело рассказывал собутыльникам о своём дневнике. Подумал, что вряд ли они сейчас готовят праздничный ужин или смотрят «Голубой огонёк». Скорее всего сидят на лавке в коридоре пустой больницы. Она рыдает, он пытается её успокоить, но не находит правильных слов. Я и сейчас хотел бы оказаться на его месте, прижимать её головой к груди, гладить по макушке, бессмысленно повторять, - «всё будет хорошо, вот увидишь».
Тогда я и понял, чего хочу – добраться до дневника коротышки и выведать всю подноготную их отношений. Возможно, узнать нечто сокрытое, что могло бы подтолкнуть их к разрыву: интрижка на стороне или некие предпосылки неизбежной разлуки. Возможно, что-то, что помогло бы мне понять, чем я хуже Иосифа Платоновича, которого она полюбила, несмотря на очевидный недостаток. Их любовь стала мучительной загадкой, ответ к которой я и ожидал найти в дневнике. Желание выведать некую тайну даже приободрило меня. Я шёл по оживлённым улицам, лицо обжигал лёгкий, освежающий мороз. Былая тревога не ушла насовсем, скорее отступила куда-то в подсознательную периферию, выжидая своего часа. Такая внезапная безнаказанность, лёгкость и радость раздувались на душе, какая-то совершенно идиотская и сладостная блаженность, а вокруг сновали толпы счастливых, улыбающихся мне - деду морозу – людей. Они предвкушали праздник, а я своё маленькое злодеяние, и всем было так хорошо!
И вот я здесь, всё в том же красным халате плачу, прочитав записи карлика. Чувствую себя лишним, глупым, третьестепенным персонажем, который зачем-то полез на первый план. Минут двадцать осталось до нового года.
Вдруг слышу приближающийся медленный топот на лестничной клетке, поворот ключа в замке. Вскакиваю с кресла, запинываю дневник с коробкой из-под обуви под кровать, а сам прячусь за шторой.
- Мы разве не выключали свет? – В голосе карлика слышится усталость.
- Не помню, - жалкий полушёпот, в котором едва узнаётся былой птичий щебет.
- Давай сделаю тебе что-нибудь поесть.
- Не хочу.
- Но ведь ты со вчерашнего дня не ела…
- Отстань.
- Юль…
- Я же говорю, отстань.
- Почему ты так со мной?
- Потому что это ты виноват! - Юля сорвалась с шёпота на крик, - ты отпустил его одного! Сам сказал мне, мол что случится с таким здоровяком! А здоровяк умер! Зато мы потрахались, и никто нам не мешал! Теперь можешь трахать меня сутки напролёт, и никакой здоровяк Гаргантюа нам не помешает, ведь тебе только это и нужно!
Умер. Зачем-то родился в нашем маленьком городке могучий тупой гигант, всю жизнь, мучился, мычал, был тягостью для всех, кого любил и умер. Большой дурак, убитый ещё большим дураком, который даже не может ответить, зачем он это сделал, только растерянно промычать что-то невнятное.
Через расщелину между штор увидел, как Юля лежит в кровати лицом к стене, а карлик стоит рядом и смотрит на неё.
- Прости меня, Юль, - пробурчал он, постоял ещё немного и вышел из комнаты.
Послышалось, как набирается вода в ванной. Я отодвинул штору. На настенных часах без пяти полночь. Сел с краю кровати, положил ладонь ей на плечо и начал говорить. Сначала я рассказал ей о своём сне, а после о том, что, хоть я и проснулся, это тревожное чувство, будто в полуметре от меня находится чудовище, никуда не делось. Я боюсь, оно прилипло ко мне навсегда, но, должно быть, таково моё наказание за смерть её брата. Я тебя люблю, птичка, - сказал я, - прости.
Юля лишь попросила оставить её в покое. Посмотрел на часы - 00:04. Достал из рюкзака бутылку, которой убил Гаргантюа, сунул её в коробку из-под обуви вместе с ключом и дневником карлика, задвинул коробку на шифоньер и ушёл.
Поднялась метель. На улице почти никого не было, лишь изредка возникали в свете фонарей пошатывающиеся, пьяные тени, и я был одной из них.