Сумико
- Сборник
- Сёдзё-конкурс (2021)
Мать выпрямила натруженную спину, вытерла пот со смуглого лба. Крикнула громче:
— Вернись сейчас же! А то оставлю без ужина!
Рябила вода на рисовом поле, да тянули свою бесконечную скрипучую песню цикады. Никто не отзывался.
— Что мне с ней делать, ума не приложу, — проворчала женщина, возвращаясь к работе.
Девочка, наблюдавшая за ней из-за невысокой изгороди тихо прыснула в кулак. Угрозы и ворчание давно уже на нее не действовали. Она знала, что после целого дня проведенного в лесу, когда она вернется голодная, вся измазанная грязью, мать только покачает головой и протянет ей плошку с онигири, которые Сумико будет есть, свесив ноги с энгавы и глядя на лучи закатного солнца прорывающиеся сквозь облака над горами. Совестно было оставлять мать, но не для работы созданы жаркие летние дни, когда поля окутывает душная, липкая влага, а старые криптомерии так и манят в свою густую тень. Ей нравилось быть одной, вдалеке от людей, подальше от других детей деревни, которые то сторонились ее, то обзывали обидными словами. Но не только прохлада ждала в горах. Там, в глубине леса, где встречались подножия двух склонов, жил йокай.
Девочка случайно нашла его обитель, во время одной из своих долгих прогулок. Забрела однажды в чащу, темную как ночь, куда почти не проникало солнце, в которой скрывался полумесяц замшелых валунов, лежащих среди зелени папоротников, слишком правильный, чтобы быть нерукотворным. В центре полукруга, очищенном от всякой растительности и тщательно утоптанном, высилась пирамида из двенадцати округлых серых камней, от крупного, размером с колесо в основании, до небольшого, с кулак, на вершине. И еще один камешек, странный, похожий на рогатую голову какого-то животного лежал на земле, отдельно от остальных. Подчиняясь внезапному порыву, Сумико подняла его и положила сверху, завершая пирамиду. Именно тогда йокай впервые заговорил с ней.
В тот раз она убежала. Не столько от настоящего страха, сколько от неожиданности. Идущий из ниоткуда голос был странным, не мужским и не женским, не человеческим. Она слышала истории о злых духах. Каппы, которые утаскивают в воду заблудившихся детей, нэкомата, огромные человекоподобные коты, которые едят детей живьем, ноппэрапон, которые… которые… насчет которых Сумико не знала что они делают, истории о них обычно кончались в момент, когда случайный путник, забредший не туда, видел гладкое, без носа, рта и глаз, лицо. Но от этого было только страшнее.
Кроме них были духи добрые, те, что в сказках помогали странникам попавшим в беду. Только вот как узнать, которым из них был ею встреченный? Ни разу ей не доводилось слышать о невидимом йокае, живущем в горах. Девочка решила спросить об этом патера Мигеля.
Патер Мигель был странным человеком который пришел в деревню несколько лет назад. Прозванный Стариком, за белые волосы и бороду, хотя и был еще совсем молод, без морщин на бледном лице, он часто по вечерам собирал вокруг себя детей и на смешном ломанном языке рассказывал им истории об Ису, великом воине, сыне Ками-самы, победителе они. Кому, как не ему, знать о йокаях? Но его ответ ничего не прояснил. Выслушав девочку он сказал:
— Что не от Ками, то от они. — и, подумав немного, добавил, — Но я могу помочь тебе защититься от они. Если ты хочешь.
Девочка хотела. Даже если этот йокай добр, кто знает, с кем еще ей придется столкнуться в горах? Тогда Старик полил ей голову водой и назвал ее новым именем: Изабелла Соланка. Повесил на шею деревянный крест, грубовато и безыскусно вырезанный. И отпустил с миром.
На следующий день, осторожно ступая, сжав в кулаке амулет, она вернулась в темное место. Пирамида стояла на прежнем месте, но последний, тринадцатый камень, снова лежал на земле. Вернув его на полагающееся место, она услышала слова:
— Чего ты желаешь, дитя?
С тех пор, каждый раз когда могла, она возвращалась к лесному алтарю. Йокай рассказывал ей об огромном, странном мире за пределами ее деревни. Его сказки чем-то похожи были на те, что рассказывал Мигель, но дух знал больше, видел дальше. Он рассказывал истории из самой седой древности, от самого сотворения мира, до нынешних дней. Даже то, чему только предстояло произойти. Они не были привычными рассказами о победе героев над монстрами, в них не всегда торжествовал тот кто добр или просто тот кто прав. Но от того они казались правдивее. Скоро девочка начала понимать, что йокай рассказывает их не только чтобы развлечь, он пытался учить ее. Когда герой очередной сказки прикладывал к ране лист определенной, во всех подробностях описанной травы, она знала, что если сама она найдет нужное растение и приложит к царапине, то она заживет быстрее и не оставит шрама. Голова Сумико болела от всех этих новых знаний, но никогда она не просила своего учителя остановиться.
— Но Патер Мигель говорит одно, мои родители другое, ты третье. Где же правда?
— Правды нет, дитя, той, что одна для всех. У каждого она своя и каждый ошибается по-своему. Но есть непреложная истина, и правда рождается когда люди, несовершенные существа, пытаются ее истолковать. Но я лишен человеческой слабости. Слушай меня, и ты тоже станешь свободна.
— Почему ты никогда не говоришь о себе? Как тебя зовут?
— Тебе рано еще знать мое имя. Но если хочешь, ты можешь увидеть меня.
— Хочу! Покажись.
— Это не так просто. Смертные не могут увидеть меня обычным взглядом. Но есть способ. В саду Старика растет цветок. Белый, без отдельных лепестков, но с пятью концами, на невысоком стебле с заостренными листьями. Его называют священной датурой. Сорви его и принеси сюда.
— Старик меня поколотит, если узнает что я разорила его сад
Впервые она услышала смешок в голосе йокая:
— Значит, сделай это так, чтобы он не узнал.
В тот вечер, Сумико подготовилась. Внимательно посмотрела на свой футон, раздумывая как от него пробраться к выходу в темноте, даже посчитала сколько ей нужно шагов. Когда мать погасила лампу и легла, девочка дождалась пока ее дыхание не станет ровным, но и после этого долго еще не решалась встать. Но когда синеватый свет луны наполнил дом загадочным сиянием, тихо встала, медленно открыла дверь и вышла на двор. Прохладный воздух коснулся взмокшей от волнения кожи. Часто билось сердце, стрекотали ночные существа. Мать когда-то говорила ей, что если присмотрется к пятнам на луне, но в них можно увидеть очератния белого кролика. Раньше, сколько ни пыталась, Сумико не могла его разглядеть. Но в эту ночь, подняв глаза, узрила его без труда. Лунный кролик сегодня стал ее проводником.
К саду она шла осторожно, стараясь держаться в тени, хотя некому было увидеть ее в такой час, деревня спала. После дневных трудов, благословенная была короткая летняя ночь, приносившая долгожданный отдых.
Когда патер Мигель только прибыл, он в первую очередь начал ставить вокруг своего дома частокол. Тогда он еще настороженно относился к своей пастве, так же, как она относилась к нему. Но время шло. Люди деревни привыкли к чужестранцу, а чужестранец увидел что ему от них ничего не угрожает. Частокол, к тому времени наполовину готовый, так и остался незавершенным.
Подойдя к дому Старика поближе, Сумико затаила дыхание. В доме тускло горел огонь. Патер Мигель еще не спал. Она уже готова была бросить затею, развернуться и уйти. Но победило нетерпеливое любопытство. Даже если Старик поймает ее, даже если ударит, вряд ли он отберет уже сорванный цветок. Значит, завтра она точно сможет увидеть йокая.
Оставалось только найти нужное растение в саду. Тонкие стебли чеснока, острые листья лука, ветвистые хвосты моркови и широкие листья капусты росли вперемешку со всеми возможными цветами, знакомыми и незнакомыми. Красные, желтые, синие. Где же белый цветок о котором говорил йокай? Этот? Нет, это всего лишь обычная ромашка, которую патер не выполол то ли из лени, то потому что пожалел.
Лишь в самом дальнем углу, как раз возле недостроенного частокола, Сумико нашла что искала. Низкий, почти лежащий на земле куст, над которым клонился длинный, бледный цветок, такого же цвета, что и луна. Не задумываясь, девочка ногтем разрезала жесткий стебель, спрятала головку цветка у себя за пазухой. Всю дорогу домой, она чувствовала как нежные лепестки касаются ее кожи.
Она спрятала цветок под крыльцом и вернулась на футон. Почти до самого рассвета ей не удавалось заснуть.
— Вставай, лежебока.
Голосу матери вторил крик петуха.
— Еще немного.
— Это уже третьи петухи. Вставай сама, или я подниму тебя по-своему.
Зевая, Сумико поднялась, наскоро плеснула холодной воды в лицо. Вошла в курятник, собрала яйца из соломы, вернулась в дом, съела немного вчерашнего риса. Она все поджидала момент, когда мать отвлечется на что-нибудь и можно будет улизнуть.
Солнце уже миновало зенит, когда Сумико наконец смогла юркнуть в лес. Мать как всегда что-то кричала, но почти беззлобно — сегодня девочка была почти не ленивой, хотя и витала в облаках.
Камень щелкнул о камень.
— Приветствую, дитя.
— Я принесла цветок! Только он завял и помялся. Это же ничего?
— Нет, его свойства не пострадали.
— Что мне теперь с ним делать?
— Все просто, тебе нужно съесть его.
Девочка осмотрела головку датуры. Растрепанный, посеревший, он выглядел не слишком аппетитно. Но не зря же она рисковала, чтобы добыть его. Зажмурившись, Сумико отправила его в рот.
Когда она открыла глаза, вокруг ничего не изменилось. Йокая не было.
— Я тебя не вижу. Ты обманул!
— Терпение, дитя, терпение.
Надувшись, девочка села на один из валунов, обхватив себя руками. Сначала ничего не происходило. Но вот, лучи солнца, пробивающиеся в ущелье, стали как будто ярче, и, в то же время, тени наполнялись большей чернотой. Окружающий мир стал размытым, Сумико вдруг заметила что больше не может, как прежде, рассмотреть каждую царапинку на вытянутой руке. По телу разливалась непривычная легкость, девочке казалось что она может легко оттолкнувшись от земли вспорхнуть, подобно птице, улететь куда-то далеко. Деревья, земля, мерно покачивались в мертвом, недвижимом воздухе, отчего в животе набухало неприятное, болезненное чувство. Сумико закрыла глаза чтобы не видеть этого, но вместо обычной красно-коричневой темноты опущенных век, перед ее взглядом вспыхивали огни, взлетали искры, сияющие нити сплетались в причудливые узоры, многоугольные фигуры выстраивались в стройные ряды, чтобы тут же рассыпаться. Всей спиной она ощутила толчок — незаметно для себя она опрокинулась, упала со своего камня в мягкий мох.
— Теперь ты готова. Встань и узри меня.
Впервые голос звучал не отовсюду одновременно, впервые у него был явственный источник. Сумико с трудом поднялась, опираясь на руки, ставшие непослушными, чужими.
В центре каменного кольца стоял огромный, ростом почти с нее саму, черный пес. Вздыбившаяся, всклокоченная шерсть блестела, переливалась в тусклом свете. Бока поднимались и опускались при дыхании. Розовый язык двигался за рядами снежно-белых зубов. Глаза над вытянутой, острой мордой смотрели внимательно, разумно.
— Не бойся, подойди ближе.
Не чувствуя под собой ног, Сумико сделала несколько коротких шагов, приблизилась к зверю. Он втянул носом воздух, наклонил голову, шагнул ей навстречу, уперся горячим лбом в лоб девочки. Его шерсть была мягкой, мягче всего, к чему Сумико прикасалась за всю свою жизнь, и пахла дикими цветами. Как зачарованная, она запустила пальцы в эту невыносимую мягкость. Пес положил голову ей на плечо и рокочуще вздохнул.
Но все это было раньше, еще в середине лета. Солнце с тех прошло высшую точку, дни начали укорачиваться, но жара еще никуда не ушла. Привычно завершив пирамиду, Сумико не сразу услышала его голос, неопределенный. И даже когда слова наконец прозвучали, они были далекими, глухими.
— Черные тучи собираются над твоей головой, дитя. Остерегись, не возвращайся домой сегодня.
Девочка только мотнула головой. Хоть она и верила духу, немыслимо было остаться ночевать в глухом лесу.
— Я не могу тебя задержать, но я могу тебе помочь. Сегодня будет наш последний с тобой урок в этом месте. Я научу тебя своему знаку и своему имени, чтобы ты могла призвать меня, где бы ни находилась. Повторяй за мной…
Снова и снова голос заставлял ее чертить прутиком линии на земле, по слогам повторять слово. “Ас”,”тар”, “ту”. Когда солнце уже подходило к изломанной линии гор, он сказал:
— Ты готова. Возвращайся, если не передумала. Но знай, если сделаешь это — скоро, совсем скоро, ты будешь звать меня.
Сумико молча кивнула, встала, отряхнула приставшую к коленям землю. Уходя, она и не заметила, что узелок на шнуре с амулетом, до этого тугой, ослаб, развязался. Деревянный крест соскользнул с ее шеи и остался лежать в пыли.
Еще до того, как девочка увидела дым, она почувствовала запах гари. Серые клубы вспыхивали золотом, проплывая через косые солнечные лучи. Предчувствуя, что случилось что-то страшное, Сумико побежала, спотыкаясь о выступающие из земли древесные корни. Вдалеке слышались крики.
Деревья расступились. На месте, где раньше была ее деревня, чернело пепелище. Всадники в доспехах кружились вокруг него, преследуя последних оставшихся в живых жителей. Девочка увидела как один из них догнал Асахи, ее соседа. Поднятая катана сверкнула, и обезглавленное тело, сделав несколько неловких шагов, рухнуло на землю. Самурай резким движением стряхнул кровь с клинка, вернул его в ножны, осадил коня. Оглянувшись, увидел стоящую у края леса Сумико.
Нужно было бежать, но ноги не слушались, будто вросли в каменистую почву. Открывая рот для беззвучного крика, она могла лишь смотреть как приближается железная громада. Когда конь приблизился, Сумико зажмурилась, ожидая боли конца. Но удара не последовало. Она позволила себе открыть глаза. Всадник только внимательно изучал ее. К нему присоединились остальные.
— Чего ждешь, Тоума? Кончай ее, да поедем. — сказал один из них.
— Погоди, Хироши, это всегда успеется. Посмотри на нее. Креста на ней нет.
— Не говоря уже о том, что преступлением было бы растоптать такой прекрасный цветок, не отведав его нектара, — со смехом вмешался третий.
— И то верно, — согласился Тоума. — Я, пожалуй, оставлю ее себе.
Легко, одной рукой, он подхватил Сумико, бросил ее поперек коня, грубо, так что из нее вышибло дух. К тому моменту с нее уже оковы страха уже спали с нее, но бежать она уже не пыталась. Потому что бежать было некуда, некуда теперь было возвращаться. Страдая от тряски, от неудобной позы, морщась от резкого запах конского пота, девочка всю дорогу роняла беззвучные слезы, сквозь глаза зажмуренные, чтобы не видеть распростерые на земле искалеченные, обезглавленные тел.
Они ехали еще долго после того как сгустилась темнота, пока не остановились наконец у рёкана. Хозяин, что вышел с фонарем на грохот копыт, побледнел, увидев кто перед ним, сложился в поклоне втрое, лбом прижавшись к холодным камням дорожки, что вела к входу в трактир. Вокруг него зазвенели небрежно брошенные серебряные монеты. Выдержав еще недолго поклон, он вскочил, засуетился, крича команды домочадцам, разбудив остальных гостей. Скоро стол был уставлен мисками с горячей едой. Полулежавшие вокруг него самураи, сняв уже тяжелые доспехи, смеялись, глядя как Сумико, поначалу нерешительно, с опаской, а потом со все большей жадностью, набросилась на похлебку из зайца, лапшу и сакэ. После позднего ужина воины еще некоторое время переговаривались короткими ленивыми фразами. Наконец Тоума встал, поднял девочку за плечо:
— Пошли.
Он послушно двинулась за ним в отведенную им комнату. Задвинув шоджи, он обернулся к Сумико.
— Раздевайся.
Разгоряченный сакэ, раздраженный секундным промедлением девочки, Тоума подошел к ней, распахнул ее кимоно, опрокинул Сумико толчком на пол. Она закрыла глаза. Почувствовала тяжесть тела Тоумы на своем тонком и слабом теле, ощутила на лице его горячее дыхание. Что-то настойчивое, твердое, вторгалось в ее естество, наполняя и разрывая его. Чтобы не закричать, она поднесла к лицу руку, стиснула зубами ладонь.
Когда в рёкане погасли все огни и темные комнаты затихли, лишаясь всяких звуков, кроме мерного дыхания спящих, Сумико вышла под открытое небо. В новом, враждебном мире, даже звезды казались чужими — внимательными взглядами темных богов.
Найдя подходящее место,где в дорожной пыли можно было начертать знак, девочка встала на колени. Пять линий, расчеркнутые одним движением, сложились в пятиконечную звезду. Еще три линии пересекли легли сверху, пересекли ее лучи. Нетерпеливые касания расставили три точки у каждой вершины. Убедившись, что все правильно, Сумико произнесла имя:
— Астарту!
Застыла, прислушиваясь. Ничто не нарушило ночной тишины, знакомый голос не прозвучал. Она позвала еще раз.
— Астарту!
И еще раз. И еще раз. Сумико в отчаянии била кулаками по сухой пыли. Имя все глуше и неразборчивее звучало с каждым повторением, пока не превратилось в скулеж, в котором уже нельзя было разобрать отдельных слов. Но йокай так и не пришел. Девочка смахнула рукой знак, обхватив себя руками, повалилась на бок, поджала колени к груди. Мелко подрагивая, она так и лежала там до самого рассвета.
Следующие несколько дней мало отличались от ее первого дня вне родного дома. Изнуряющая дорога с самого утра и до позднего вечера, с той разницей что теперь Тоума позволил ей нормально сидеть на спине коня, а не вез как добычу. Он нашел ее тогда, все так же лежащей на дороге, оцепеневшей. На молодом лице только слегка нахмуренные брови выдавали напряженный внутренний спор, который снова решал судьбу Сумико. И снова он пощадил ее.
Но щадил только днем. Ночи все так же были полны тяжести и пота. Снова и снова твердым пестом он взбивал и перемалывал что-то в ее ступе. Боль постепенно ослабла. Теперь ей не нужно было сдерживать слезы, он могла просто отвернуться и глядя на бумажные перегородки, терпеливо ожидать пока он, после одного последнего отчаянного напора, не остановится и не скатится с нее.
— Куда мы едем? — осмелилась она спросить во время одного из долгих переходов.
— В Эдо.
— Что будет со мной?
Тоума некоторое время молчал, потом сказал неохотно:
— Увидим.
На шестой день путешествия, они подъехали к столице. Сумико равнодушно смотрела на то, что раньше показалось бы ей чудом, сказкой. Город тянущийся до самого горизонта, тысячи людей в нем — носильщиков, торговцев, самураев. Огромные дома, в которых, казалось, могло поместиться десять таких деревень, как та, что лежала в пепле далеко позади.
Ничто не трогало девочку. Она отдала свою жизнь в чужие руки, позволила себе плыть по течению. Разум ее опустел, виды, звуки и запахи проскальзывали сквозь ее сознание, как карпы сквозь разбитый кувшин на дне пруда — не задерживаясь, ничего не оставляя в памяти. Только где-то в глубине теплилось еще пламя деятельной жизни.
Поэтому ее мало озаботило, когда Тоума, сняв ее с коня, приказал ждать у ворот очередного загадочного здания. Когда вернулся, спустя некоторое время, позвякивая небольшим мешочком, и, не прощаясь, взлетел на скакуна и скрылся в клубах пыли. Когда к ней вышли несколько женщин и повели ее за собой. Когда она оказалась в тесном помещении, где стоял удушливый запах множества тел, где беспорядочно лежали футоны. Когда стали обсуждать ее, как будто не замечая.
— Переплатила ты, Окасама. Ты только посмотри — деревенщина же. Черная как ночь, пальцы на ногах растопырены как у лягушки, худая. На что она годна?
Мама-сан затянувшись дымом из кисеру оценивающе осмотрела новое приобретение. Улыбнулась, показывая черные, словно лакированные зубы.
— Сама-то ты давно перестала быть деревенщиной, Хина? А личико-то ничего. Не волнуйтесь, найдутся желающие, — и, уже обращаясь к девочке, продолжила, — Чего молчишь? Рассказывай, кто такая, что умеешь.
Сумико только опустила голову. Пощечина, нанесенная тяжелой рукой, едва не сбила ее с ног.
— Строптивая значит? Ты это брось, сейчас же.
Едва слышно, девочка назвала свое имя.
— Так-то лучше. — кивнула Мама-сан.
Первое, что поняла Сумико оказавшись в Йошиваре (из разговоров она поняла, что так назывался район Эдо, отведенный для для таких как она) — не стоит ждать сочувствия. Девочки и девушки, вырванные из родного дома, проданные собственными семьями, отвечали на жестокость мира своей собственной жестокостью. Здесь не было подруг — только соперницы. Соперничали за богатых клиентов, за место ближе к огню, за кусок повкуснее, за благосклонность Окасамы. Дружбу им заменяло настороженное сотрудничество, крошечные внутренние кланы. Публичный дом был повторенной в миниатюре Японией, с ее бесконечной войной, договорами, внезапными нападениями, бесчестными шиноби, гордыми дайме, над которыми властвовал сегун и императрица в одном лице, Окасама.
Но кое-что у этого змеиного клубка было общим — беззащитная новенькая, на которую можно было выплеснуть горечь и злость, накопившиеся за месяцы и годы рабства. Чтобы она ни делала — все оказывалось неправильным. Мыла ли она полы, прислуживала ли старшим девушкам, или просто забивалась в угол, стараясь привлекать как можно меньше внимания — в любую секунду мог раздаться крик и вскоре следующий за ним удар. Потому что она недостаточно хорошо отжала тряпку, потому что случайно поцарапала кандзаши нежную белую кожу, потому что оказалась бездельницей. К концу второй недели она вздрагивала от любого звука, а на теле едва ли осталось место не покрытое синяками, новыми и уже желтеющими, старыми.
Однажды ночью, когда другие уже уснули, к ней тихо подкралась девочка, имени которой она не знала.
— Потерпи. Скоро им надоест. Так с каждой случается. — сказала она шепотом.
Этого просто проявления заботы было достаточно, чтобы впервые за три недели Сумико почувствовала как глаза ее наполнились влагой, задрожали губы и горячим стало лицо. Но все-таки ни единого всхлипа не услышали от нее в ту ночь.
А через несколько дней побои действительно прекратились. Не сами по себе — Окасама решила, что новенькой пора начать отрабатывать свой рис и свою постель. Но, увидев чернильные разводы синяков у нее на руках, обратилась к собравшимся в комнате, спокойным железным голосом.
— Если увижу на ней еще один синяк — всем добавлю двадцать каммонов к долгу. Отвели душу, и хватит.
Угроза подействовала. Девушки злобно шипели ругательства в сторону Сумико, но тронуть не смели. Слова не задевали девочку. Для нее они были сродни звуку дождя стучащего по крыше — бессильные, превратившиеся со временем в привычный фон. Больше недели она провела в относительном покое. Но когда ее тело наконец вернулось к привычному цвету, цвету старой бронзы, Окасама вызвала ее к себе.
— В деле юдзё нет ничего сложного. Когда будешь с клиентом — исполняй все что тебе прикажут. И, пока тебя не научат манерам, молчи. Что до твоей основной обязанности… Самурай, который тебя привез, говорит что в этом деле опыт у тебя есть. Лежи, да думай о своем, если есть о чем думать. Большего от тебя пока не требуется. Справишься с этим — станешь камуро, ученицей. Не справишься… — Окасама пожала плечами — дело твое, но тогда ты не сможешь уплатить долг и останешься в этих стенах до самой смерти. Которая здесь наступает достаточно скоро.
Затянувшись табачным дымом, она посмотрела на Сумико почти ласково.
— Ну ладно, не бойся. Многие уплачивают свой долг и возвращаются домой, мудрее и сильнее. Тебе, я знаю, некуда возвращаться. Но в Йошиваре тоже есть чем заняться, после того как с тебя облетит девичья красота. Да и до того. Самые талантливые из нас становятся ойран, фаворитками двора, любимицами всего города. В их руках власть, сравнимая с властью даймё. Так что, все зависит только от тебя.
Ее старое холщовое кимоно бросили в огонь. Сумико не отрываясь смотрела, как последнее напоминание о родном доме превращается в пепел. И в то же время поглаживала новое кимоно, легкое, тонкое, гладкое. Лицо ее покрыли тонким слоем пудры, от которой хотелось чихать. Тонкой кистью нанесли на губы красный сок цветочных лепестков. Угольком на белом лице нарисовали высокие арки бровей.
— Смотри внимательней, что они делают, — сказала Оксама, следящая за процессом, — скоро ты сама. должна будешь уметь прихорашиваться.
С мутной поверхности зеркала, на Сумико смотрело бледное, призрачное, чужое лицо. Черты были едва различимы — почти как у ноппэрапон.
“И это считается красивым?”, мелькнула у нее мысль.
Из тесных, неукрашенных помещений где жили юдзё, ее впервые вывели в приемные покои. Просторные и светлые, с ширмами на которых были изображены аисты и тигры, с веерами, статуэтками. Некогда было успеть рассмотреть их, ее вели все дальше, пока наконец не остановились в комнате, у которой было только три стены. Четвертую ей заменяла решетка из тонких бамбуковых прутьев, за которой виднелась полная людей улица. Девушки в комнате-клетке, сидели лицом к решетке, обмахиваясь веерами и перешептываясь. Толпа текла мимо. Время от времени мужчины отделялись от нее, подходили ближе, чтобы взглянуть на живой товар. Большинство, насмотревшись, проходили мимо. Некоторые входили и тогда избранная ими девушка уходила обратно вглубь покоев. Сумико оставалось только ждать когда настанет ее черед.
Прошло полгода. Осень сменилась зимой, которая в свою очередь уступила место робкой весне. Обитатели харимисе едва замечали как менялись времена за стенами. Только холоднее стал воздух, только ценнее стало место под котацу. Другие едзё давно смирились с присутствием Сумико, хотя и не приняли ее в свой круг, предпочитая просто не замечать.
Окасама была довольна девочкой.
— Ни одной жалобы на тебя не было. Такое с новенькой первый раз, на моей памяти. И как будто молва о тебе расходится. О тебе все спрашивают, за тебя готовы платить больше чем за девчонок поопытней. Так что, с этого дня ты камуро. Будешь учиться у Аками. И если хочешь, я могу купить тебе какую-нибудь мелочь, заслужила.
Слова получались у Сумико с трудом. Горло, губы и язык давно отвыкли издавать членораздельные звуки. Она не могла вспомнить, когда последний раз говорила с кем-то.
— Можно… — голос ее был не громче шелеста листвы в безветренный день. — Можно мне лист бумаги, тушь и кисть. И немного времени одной в пустой комнате.
Окасама взглянула на нее удивленно, но тут же пожала плечами. В странной просьбе не было ничего сложного. Ничто не мешало выполнить ее, да и письменные принадлежности у нее уже были, значит даже не нужно было ничего покупать.
— Ладно. Но уже после ханами.
Ханами. Слово, которое бесконечно повторяли девушки. Оно в их устах звучало особо — с благоговением, надеждой и тоской. День, когда вcе жители города бросали свои дела и отправлялись любоваться цветением сакуры, был единственным днем когда девушки могли покинуть стены харимисе. Его ждали с большим нетерпением, чем истинную свободу. И чем ближе он был, тем медленнее тянулось время. Вечер в канун ханами, казалось, не кончится никогда. Но вот и он прошел. Наступило утро. Девушки, немного растерянные, чем-то неизъяснимым испуганные, собрались у выхода. Окасама задерживалась. Всякое промедление жгло сильнее огня. Наконец, пышно одетая, держа не плече зонтик, хозяйка явилась.
— Вперед, — коротко скомандовала она.
Дверь распахнулась, впуская солнечный свет, от которого больно было глазам. Ёдзе, согнувшиеся, сжавшиеся, переступив порог вдруг выпрямлялись, расправляли плечи, как распускающиеся бутоны сакуры.
Странно было остаться наедине с собой. Не чувствовать на себе равнодушных взглядов, не слышать бесконечных пустых разговоров. Сумико вздохнула. Ей хотелось отложить задуманное, просто продолжать наслаждаться тишиной, тем же уютным уединением, что было когда-то в родных горах. Но время не терпело. Девочка обмакнула кисть в черную тушу и начертала знак, впервые после того последнего раза, на безвестной дороге.
Тогда ей двигало отчаяние. Теперь в ее движениях не было спешки и суеты. Только твердая уверенность и ритуальная значимость. С влажным шорохом, кисть скользила по бумаге, оставляя за собой широкий черный след. Легкие прикосновения кончика расставили необходимые точки. Помедлив, отгоняя сомнения, непрошенные мысли — “что если и в этот раз не удастся?” — она произнесла имя:
— Астарту!
Знакомое обволакивающее присутствие. Получилось.
— Ты бросил меня! — слова сочились обвинением.
— Ты бросила меня, — спокойный, размеренный ответ, — ты поступила наперекор моему совету. Тебе нужно было преподать урок. Помни, без меня, ты — ничто. Очередной потерянный испуганный ребенок в мире потерянных испуганных детей. Но у тебя есть потенциал. В тебе есть жажда большего. И вместе, мы способны на великие дела. Помнишь, что ты ответила мне, когда в первый день нашего знакомства я спросил у тебя чего ты желаешь.
— Помню, — Сумико не смогла сдержать улыбки. И сама не понимала чему улыбается — теплым воспоминаниям о былом благополучии? Или своей невинной наивности? — Сладких адзуки.
— Сегодня я спрошу тебя снова. Чего ты желаешь, дитя? Что я могу тебе дать?
Последние месяцы вмиг пролетели перед ее глазами. Беспомощность, беззащитность. Несправедливость и боль. Простая правда мира — есть угнетаемые и те, кто угнетает. Глаза девочки вспыхнули, кулаки сжались. Она знала, на чьей стороне хочет быть. Она знала, что ответит:
— Власть.
По Йошиваре прокатилась оспа. Харимисе Окасамы пострадал особенно сильно — всего трех работниц обошла смертельная, уродующая волна. Хину, ту что когда-то первой нашла слова утешения для новенькой. Аками, что учила девочку этикету, каллиграфии и искусству соблазнения. И саму Сумико.
Окасама все больше курила, стала мрачной, срывалась по пустякам. За пару недель она потеряла треть своей рабочей силы. Оставшиеся резко упали в цене — самый толстый слой белил на лицах не мог скрыть испещренную кратерами оспин кожу. И без того тонкий ручеек серебра, текущий в сундук небогатого заведения почти совсем иссяк. Оставалось одно — продать контракты девушек кому-то, кому нужна домашняя прислуга, вернуть хотя бы часть потерянного капитала. Но окончательная сделка все откладывалась — Окасама боялась продешевить, покупатели знали что у нее нет выбора, и рано или поздно она согласится на любую цену. А пока шли переговоры, юдзё все продолжали сидеть за решеткой, выставленные на всеобщее обозрение.
В один из этих медленных, тоскливых вечеров, когда лучи закатного солнца растекались по неровным, грязным улицам, у прутьев клетки остановился человек. Одетый неброско, но дорого, с коротким клинком за поясом, он не был похож на самурая — не было на его лице привычной для воинов презрительное наглости, со своими спутниками говорил тихо, без громкой бравады. Его товарищи походили на самураев еще меньше — мрачные, жесткие лица, покрытые шрамами от ударов, простые льняные кимоно, вместо мечей — короткие, толстые дубинки. Сумико почувствовала на себе его взгляд. Она знала как выглядит здесь, сейчас — последний островок истинной красоты в мире обреченного уродства, немногая из тех, кто осталась чистой, нетронутой поветрием. Не поднимая взгляда, она развернула веер, укрыла за ним улыбку, отвернулась. Так, как ее учили. Странный человек еще недолго продолжил смотреть на нее, после чего вошел в харимисе.
Ожидание тянулось непривычно долго. Обычно, стоило ей подцепить клиента на крючок, Окасама почти тут же входила в зарешеченную комнату, выкрикивала имя и движением головы приказывала следовать за собой. Не в этот раз. Неужели сорвался, неужели ему не хватило серебра? И теперь снова придется слушать ворчание Окасамы о бездельниках которые зря тратят ее драгоценное время.
Перегородка открылась со стуком.
— Сумико! — непонятное выражение застыло на лице Окасамы, нечто похожее на раздраженное торжество. Незнакомец стоял у нее за спиной — Если у тебя есть какие-то вещи, собирай их. Этот щедрый господин выкупил твой контракт.
Вещей оказалось немного. Письменный набор, подаренный Аками, два кимоно — вот и все. Опустив голову, семеня короткими шагами, Сумико последовала за своим новым хозяином, проходя мимо опостылевших комнат, к выходу из своей тюрьмы, на шумную, полную людей улицу. На свободу.
Хотя и пыталась их скрывать, мужчина заметил ее короткие любопытные взгляды. Не оборачиваясь, он бросил:
— Если хочешь что-то спросить — спрашивай.
— Вы не похожи на самурая или торговца. Чем вы занимаетесь?
Она не могла видеть его лица, но услышала усмешку в его голосе.
— Почему же, я именно торговец. Поставляю редкие и дорогие товары тем, кто может их себе позволить. Товары, которые сёгунат пытается запретить, но тем только делает мое занятие выгоднее.
— Как вас зовут, господин?
— Хироши.
— Если позволите, господин, я хотела бы знать, что меня ожидает.
— Не беспокойся, тебя больше никому не будут отдавать на забаву. Никому кроме меня. Ты будешь моей, и только моей. Пока наложницей, но кто знает, если ты не только хороша лицом, но и не глупа, может даже станешь моей женой. Но, что бы ни случилось, твоя жизнь будет намного лучше чем в харимисе. Тебя ведь это интересует?
— Да. Спасибо, господин.
Дальше они шли молча. Толпа обтекала их, как речная вода обтекает камень. Люди уходили с дороги как будто неосознанно, отводя глаза, упорно стараясь не замечать четырех мужчин и следующую за ними девушку. Менялись здания, мимо которых они проходили. Череда харимисе, закусочных и гостиниц сменилась сначала приземистыми, грязными бараками, которые в свою очередь уступили место небогатым городским домам. Скоро улицы стали шире, здания выше. Они уже не жались плотно друг к другу, а были разделены небольшими садами. У одного из таких домов, Хироши остановился.
— Мы пришли. Нравится?
— Очень, господин.
— Джиро, покажи ей ее комнату, — обратился он к одному из телохранителей, после чего сказал Сумико — У тебя будет некоторое время привести себя в порядок. Cкоро я приду и узнаю действительно ли ты стоишь своих двух кобанов.
В ее комнате не было ничего кроме нескольких светильников, футона и кадки с водой. Сумико сбросила с себя уличное кимоно, и оставшись обнаженной, взяла кадку и вышла с ней на энгаву. Зачерпывая горстями холодную воду, смыла белую маску с лица. Похожая на молоко вода текла по доскам, срывалась в высокую зеленую траву. Накинула домашнюю одежду, не запахиваясь, не завязывая пояса, оголив плечи. Взяла лист бумаги, обмакнула кисть в тушь. Снова линии и точки сложились в знакомый знак.
Тихо за ее спиной отодвинулась шоджи. Сумико полуобернулась к Хироши с улыбкой, позволив кимоно ниже соскользнуть по ее спине.
— А теперь, давай я скажу тебе, что нас ждет, — сказала она, — Если ты не глуп, если ты будешь делать то, что я тебе велю нас ждет прекрасное будущее. И может быть, только может быть, когда-нибудь я даже позволю тебе прикоснутся к себе.
Голос ее звучал уверенно, зло, с насмешкой. Но внутри все дрожало. Если сейчас снова не сработает...
“Нет. Если помощь не придет, ты добьешься всего своей собственной силой.” Чьей была эта мысль? Ее? Или йокая?
Хироши несколько мгновений молчал, ошеломленный такой наглостью. После чего всласть расхохотался и шагнул к девочке, поднимая руку для удара. Удивительно, ведь всю непокорность из нее давно уже должны были выбить еще в харимисе. Но он был готов решительно исправить оставшиеся огрехи воспитания.
Сумико не уклонилась, не дрогнула. Только произнесла одно короткое, непонятное мужчине слово:
— Астарту.
Холодный ветер ворвался в помещение, подхватил листы бумаги, бросая их в лицо Хироши. Заставил затрепетать и погаснуть светильники. Комната погрузилась во мрак. Из ниоткуда, из воздуха, из самой изначальной тьмы послышался низкий, предупреждающий рык.