Для личного пользования
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
Для личного пользования — рассказ. Андрей Анонимный.
Глава 1. Лучше синица в руках
Передача шла уже минут двадцать. На экране, в душных студийных декорациях, сидела жена Валерия Сюткина.
Ну, того самого, из группы «Браво», который вечно в пиджачке и с этой своей фирменной улыбкой стиляги из Москвы. На него бы в жизни никто не подумал.
Чистенький, интеллигентный, голос мягкий, песни добрые про оранжевый галстук и любовь. А тут женщина сидит, бледная как стена, губы дрожат.
Я сидела на диване, поджав под себя ноги, и лениво прихлебывала чай из старой кружки.
Дети давно выросли, разъехались по своим углам, в квартире тишина — хоть святых выноси. Муж на смене. На дворе стояла середина июля, удушливое дневное марево, время катилось к половине четвертого дня. Солнце вовсю палило сквозь пыльные окна.
— Он бил меня годами, — тихо, но отчетливо произнесла женщина на экране. — По любому поводу. За немытую тарелку, за громкий вздох. Все думали — идеальная семья.
Я вздохнула, поправила халат. Вот ведь как бывает. С виду ангел, а внутри — зверь.
В этом плане мне, можно сказать, даже повезло. Про своего-то Колю я всё знала. Ну как знала… Не маленькая же, не в глухой тайге выросла, чтобы очевидных вещей не понимать.
В советское время за это статья была, лечить пытались в дурках, а толку-то? От этого не лечат. Патология, природа так пошутила. Да, пидор. Ну и что теперь, вешаться?
За сорок лет совместной жизни привыкаешь ко всему. Смиряешься. Общежитие — оно и есть общежитие, пусть и семейное.
Зато мой Николай за все годы руки на меня ни разу не поднял. Да что там руки — он голоса-то никогда в жизни не повысил. Флегматик до мозга костей, спокойный, как сытый кот.
Бывало, придет со смены, молча съест свой суп, кивнет благодарно и закроется в комнате. Тихонько возится там с какими-то железками, тюбиками своими. Смирный.
Другие бабы в подъезде вечно с фингалами ходили, мужей-алкашей из вытрезвителей таскали, слушают ночами, как те мебель крушат. А мой — тише воды, ниже травы.
Читал что-то, в технике ковырялся, всегда вежливый, исполнительный. Я и думала: бог с ней, со странностью этой, зато жива-здорова, в доме достаток и покой.
Синица в руках, зато надежная.
Экран вспыхнул крупным планом. Зал в студии ахнул.
— Я хочу, чтобы все видели, — дрожащим голосом сказала жена певца.
Она встала со стула и прямо в эфире, перед камерами, резким движением расстегнула платье и сбросила бюстгальтер. Зал закричал, эксперты на трибунах повскакали с мест.
На экране крупным планом показали её груди — они были страшного, чернильно-синего цвета, в жутких кровоподтеках.
— Это случилось в половину первого ночи, — всхлипывая, заговорила она, прикрывая лицо руками.
И тут, стоило ей произнести про половину первого ночи, как телевизионный оркестр на заднем плане программы встрепенулся. Из динамиков полилась какая-то удивительно красивая, легкая мелодия.
Трубач выдал приятную трель, слаженно вступили гитары, барабанщик мягко застучал по тарелкам. Музыка была такой воздушной, интеллигентной, с легким оттенком ретро.
Женщина на экране от этих звуков зарыдала ещё сильнее, навзрыд, судорожно размазывая чёрную тушь по бледным щекам.
А я аж замерла с кружкой у рта. Надо же, как хорошо играют, чисто, душевно! Сто лет такой хорошей музыки на нашем телевидении не слышала.
Рука сама потянулась к пульту — сделать погромче.
И пока я прибавляла звук, в голове от этой мелодии сами собой, как из тумана, стали всплывать старые, забытые слова: «Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей…»
Ах, точно! Это же песня самого этого Сюткина! Надо же, как тонко оркестр подгадал под слова.
Но тут в кадр выскочил Малахов. Лицо строгое, глаза круглые, и давай бешено махать руками в сторону музыкантов — мол, завалите, черти, нашли время позитив наяривать!
Оркестр тут же скомкался, труба позорно пискнула. Малахов быстрым шагом подошёл к плачущей женщине, покровительственно похлопал её по плечу и что-то тихо, успокаивающе шепнул ей на ухо.
Пострадавшая жена Сюткина слегка поутихла, вытерла лицо ладонью и заговорила снова:
— Это случилось…
И на этих словах она резко оборвалась. На секунду в студии повисла странная заминка. Женщина неуверенно, с явным испугом посмотрела куда-то в сторону затихшего оркестра, словно боясь, что они опять начнут подыгрывать.
Перевела дух, утерла капающие слёзы и всё-таки продолжила:
— …в половину первого ночи. Он таскал меня за них по паркету. Смеялся и таскал…
Она сжалась вся и дрожащими пальцами указала прямо на свои чернильно-синие, покрытые жуткими синяками груди, которые так и оставались открытыми перед камерами на всю страну.
«Эх, жаль, — подумала я с досадой, опуская пульт. — Так редко сейчас приличные песни крутят, один новодел безголовый, и тут доиграть не дали. Дураки какие-то на режиссерах сидят».
Я снова повернулась к экрану, но в этот момент в руке бешено завибрировал мобильник. На экране светилось: «Наташа. Дочь».
— Да, Наташенька? — ответила я, всё ещё лениво думая про оборванную песню.
— Мама… — голос дочери в трубке был не просто взволнованным, её буквально трясло. Она задыхалась. — Мама, ты только не падай. Ты дома? Одна?
— Да, одна, передачу смотрю. А что случилось-то? С детьми что?
— С детьми всё нормально, мама! С дедом… с отцовским гаражом всё не нормально! Мне сейчас Ирка, подруга, ссылку скинула в телеграме.
Говорит: «Наташ, это не твой там случайно?» Мама, это его гараж! Это точно его берлога, там верстак этот Колин дурацкий, тиски старые и плакат с Жигулями на стене!
— Наташа, господи, да не тарахти ты, объясни толком! Что он, опять на проходной попался? Смазку свою воровал?
Николай ведь с завода эту техническую смазку годами тащил. Пёр в банках из-под майонеза, в карманах спецовки. Его на вертушке охрана не раз ловила, к начальнику цеха водили.
Но всегда прощали — брал-то понемногу, не цистернами.
Коля каждый раз с совершенно невозмутимым, флегматичным лицом садился и писал под копирку одну и ту же объяснительную: «Прошу прочесть. Смазку взял для личного пользования.
Просьба вычесть её стоимость из моей заработной платы». Начальство только рукой махало, мол, хрен с тобой, пиши удержания, пользуйся своим личным.
— Какая проходная, мама?! — Наташа почти сорвалась на крик, и я услышала, как она там, на том конце провода, всхлипнула от стыда и злости. — Он канал в интернете ведет!
Сам ведет, судя по всему, телефон на штатив среди запчастей ставит и снимает!
Мама, он там голый в женских чулках скачет вокруг ямы, кривляется на камеру, мажется какими-то мазями, смазками этими своими заводскими …
И ладно бы один! Он туда мужика притащил. Нерусский какой-то, с такой отвратительной, страшной харей, смотреть тошно! Кажется, отец его в видео Апу называл. И они прямо там, на верстаке… трахаются, понимаешь?!
И всё это на всеобщее обозрение выложено, весь интернет сейчас на этот гараж смотрит! Нас позорят на всю страну, мама! Посмотри, я тебе ссылку скинула, посмотри сама, что твой тихий дед творит!
В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустила телефон.
На экране телевизора жена Сюткина продолжала беззвучно плакать, но мир вокруг меня словно застыл.
Внутри похолодело. Экран мобильника мигнул, высвечивая текстовое сообщение от дочери с длинной синей строчкой ссылки.
Глава 2. Своя ноша
Пальцы не слушались. Ткнула мимо экрана, попала по диванной обивке. Со второго раза всё-таки попала.
Синяя строчка мигнула, телефон на секунду задумался, а потом выдал крутящийся кружок загрузки. Я сидела, затаив дыхание, словно ждала взрыва мины.
И оно рвануло.
Картинка открылась сразу, без предупреждения. Наш гараж. Тот самый, в кооперативе «Восход-4».
Железные зелёные стены, которые Коля каждую весну подкрашивал остатками эмали, верстак, тиски, дедовский торцовый ключ на тридцать два.
В кадре появился мой Николай. На нём были плотные, чёрные капроновые чулки в сеточку, натянутые прямо поверх его синюшных, волосатых стариковских ног с варикозными узлами.
Выше чулок — семейные трусы в жуткую синюю полоску. Коля флегматично, без единой эмоции на лице, выдавливал из пластиковой тубы густую, пахучую заводскую смазку себе на ладонь.
Мазал бёдра. Тщательно так, аккуратно, словно деталь на станке обрабатывал.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Ну да, знала, господи, знала же всю жизнь! Понимала, что мужики ему интереснее, видела, как он на молодых слесарей заглядывается, когда те к нам на дачу помогать приходили.
Но чтобы вот так? Перед камерой? В чулках скакать на седьмом десятке?!
Экран мигнул, пошло следующее видео. Коля стоял спиной к верстаку, ухватившись за тиски. А сзади…
Сзади к нему пристроился какой-то тип. Чернявый, с лоснящейся, лопатой вырубленной физиономией и стеклянными, какими-то скотскими глазами. Тот самый Апу.
Коля в процессе даже не морщился — лицо оставалось всё таким же деревянным, рабочим, исполнительным. Будто он не срамным делом на глазах у миллионов занимался, а норму по выточке болтов выполнял.
Я выключила телефон. Бросила его на ковёр, словно это был ядовитый гад. Меня затрясло так, что зубы застучали о край кружки с остывшим чаем.
Ладно бы дома под одеялом грешил, старый чёрт! Но ведь это в интернет выложено. Канал! Это же Люда из третьего подъезда уже, небось, Таньке из второго пересылает. Завтра на лавочке у подъезда мне проходу не дадут.
Мужики в гаражах Коле руку подавать перестанут, а на меня пальцами показывать будут: «Вон, смазочница пошла!» Стыд-то какой… Лютый, чёрный, въедливый, как этот самый грёбаный литол. Из ушей поползёт, не отмоешься.
Дети звонить перестали, внук телефон отключил. Всё, жизнь кончилась. Из этого дома теперь только в гробу выезжать.
В голове стучала одна мысль: развод. Прямо сейчас. Немедленно. Если я сегодня же не отнесу заявление, если официально не откажусь от этой фамилии, то от этой смазки вовек не отмоюсь.
Я даже переодеваться не стала. Как была в одном тонком домашнем ситцевом халате, так и кинулась . Схватила паспорт, подняла телефон и выскочила в подъезд.
На улице было невыносимо жарко, время шло к четырем часам дня. Слепящее июльское солнце пекло макушку, асфальт под моими шлёпанцами плыл. Навстречу попался сосед с первого этажа, Михалыч, с собакой гулял. Мне показалось, он как-то странно прищурился.
Пёс его тявкнул, а Михалыч ухмыльнулся, глядя мне прямо в лицо, и как-то двусмысленно хмыкнул. Я прибавила шаг, почти побежала.
У автобусной остановки стояла кучка пацанов с пивом. Один из них, в майке, вдруг громко загоготал, глядя в свой телефон, и крикнул приятелю: «Слышь, Серый, на верстаке-то оно сподручнее!»
Весь круг парней покатился со смеху. Они посмотрели на меня. Точно на меня. Один даже пальцем повёл в мою сторону. Сердце у меня ушло в пятки. Они знают. Все уже знают!
Этот проклятый интернет за полчаса разнёс наш позор по всему району. Каждая собака теперь в курсе, чем мой Коля в гараже занимается.
До ЗАГСа я долетела как в бреду. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. В зале было пусто и тихо, пахло казённой хлоркой и старыми бумагами.
За высоким столом сидела полная тетка в очках, лениво перебирала какие-то бланки.
— Мне развод, — выдохнула я, шлёпая паспорт на стойку. — Срочно. Бланк дайте.
Тётка неторопливо подняла на меня глаза, поправила очки на переносице. Посмотрела на мою растрёпанную голову, на халат. Потом глянула в паспорт, на фамилию.
И вдруг губы у неё как-то странно дрогнули, а в глазах блеснула мерзкая, понимающая смешинка. Она придвинула ко мне лист и тихо, как бы про себя, пробормотала:
— Ну да, конечно... Смазочница пришла. Куда ж теперь деваться-то.
Внутри у меня будто нарыв лопнул. Весь этот накопленный за час ужас, позор, синие груди жены Сюткина, Колины чулки и страшная харя этого Апу — всё вылетело наружу диким, визгливым криком.
— Сама ты смазочница, сука казённая! — заорала я на весь пустой зал, стуча кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула.
— Что вылупилась?! На себя посмотри! Сидишь тут, чужие жизни перебираешь! Не твоё собачье дело, поняла?! Пиши давай, разводи меня с этим иродом!
Тётка отшатнулась, вжавшись в спинку стула. Очки у неё съехали на самый кончик носа, а лицо из сонного мгновенно стало мертвенно-бледным от испуга.
— Женщина… вы с ума сошли? — заикаясь, пролепетала она, прижимая к груди папку с документами. — Какая смазочница? Вы о чём вообще?
Я говорю: внутренности заполняйте! Строку «причина развода» заполняйте, говорю! Какая ещё смазочница, господи, милицию сейчас вызову!
Я застыла с поднятым кулаком.
Шум в ушах начал медленно, со свистом утихать. Тётка смотрела на меня с неподдельным, искренним ужасом — так смотрят на буйных сумасшедших в дурдоме.
На её лице не было никакой ухмылки. Никакого стёба. Обычная, напуганная до смерти чиновница.
Я медленно опустила руку. Ноги стали ватными. До меня вдруг с до ужаса ясной, ледяной отчётливостью дошло: Михалыч на улице просто щурился от бьющего в глаза солнца.
Пацаны на остановке ржали над каким-то своим дурацким видосиком из Тиктока и меня даже не заметили. А тётка в ЗАГСе просто бубнила свои служебные инструкции.
Никто ничего не знал. Весь этот кошмар, весь этот позорный гул и пальцы, тычущие в меня со всех сторон, были только у меня в голове. Интернет-то большой, миллионный, а наш район — маленький, сонный и серый.
До них этот трэш ещё просто не докатился.
Но докатится. Обязательно докатится завтра. Или через час.
Я взяла ручку. Пальцы всё ещё дрожали, но в груди образовалась какая-то пустая, звенящая тишина.
В графе «Причина развода» я твёрдым почерком вывела: «Не сошлись характерами».
Глава 3. Семь тысяч над землей
Заявление тётка приняла с неохотой, долго шлёпала штампы, а у меня в ушах всё ещё стоял гул от собственного крика.
Я вышла на крыльцо ЗАГСа, вдохнула жаркий, неподвижный воздух. Самый середина июля, удушливое марево.
Время — начало пятого вечера, солнце жарит вовсю, асфальт плавится под ногами. Всё. Отрезала. На душе было пусто, как в выпотрошенной рыбе.
Телефон в кармане задергался снова. Экран мигал именем дочери. Я нехотя прижала трубку к уху, готовая к новой порции стыда, но Наташа не кричала. Она выла.
— Мама… мамочка… Из центральной районной звонили, из реанимации. Отца привезли. Сказали, тяжёлое отравление бытовой химией. Он… он умирает, мама. Сказали, если хочешь застать живым — беги.
Трубка выпала у меня из руки и поскакала по бетонным ступеням.
Я стою на крыльце в своём выцветшем халате, смотрю на летящие белые хлопья тополиного пуха, который забивается в щели и кружится в раскалённом воздухе, а в голове — сорок лет.
Сорок лет, Коля. Как мы в очереди за мебельным гарнитуром стояли. Как Борьку из роддома везли. Ну да, чулки эти проклятые, солидол, Апу этот… Но ведь Колька же мой. Родной. Руки не поднял. Голоса не повысил.
Я подобрала телефон, выскочила на дорогу и, махнув рукой какому-то частнику на раздолбанной «Ладе», крикнула: «В районную больницу! Гони, сынок, три счётчика дам!»
В реанимацию меня пустили не сразу — заставили нацепить бахилы поверх моих летних шлёпанцев.
Запах там стоял страшный: хлорка, кислый пот и какой-то сладковатый, тошнотворный химический душок, от которого в июльской духоте сразу замутило.
Усталый врач с серым лицом и тёмными кругами под глазами вывел меня в коридор.
— Женщина, крепитесь. Там обширный некроз, почки отказали сразу, легкие отекают. Организм буквально выжжен изнутри какой-то термоядерной химией. Мы сделали всё, что могли, но там без шансов.
Он пришёл в себя. Идите, зовёт вас. Прощайтесь.
Я зашла в палату, шагая как по вате. Коля лежал на узкой кровати под простыней, бледный, осунувшийся, губы синие.
Окно было приоткрыто, из больничного двора через тюль хлестало яркое, слепящее июльское солнце, а вокруг него пищали, мигали какие-то допотопные аппараты, в вену шла капельница.
Мой тихий, флегматичный Коля. Из-под простыни торчали его волосатые стариковские ноги.
Я упала перед кроватью на колени, схватила его холодную руку. Слезы хлынули из глаз сами, заливая Колины пальцы.
— Коленька… ну как же так? — запричитала я, давясь рыданиями. — Ну чем же ты, родной мой? Кротом? Незамерзайкой? Зачем ты её пил-то, господи?! Зачем траванулся?!
Коля медленно, с трудом повернул ко мне голову. Глаза его, обычно мутные и сонные, сейчас смотрели на меня странно — прозрачно так, спокойно. Он тяжело вздохнул, и из его груди вырвался жуткий, клокочущий хрип.
— Тонь… — еле слышно, своим привычным флегматичным шепотом прошелестел он. — Какая незамерзайка… Есть тут один… Абу. Чтоб его.
— Кто, Коля?! Кто?! — я утирала слезы рукавом халата, наклоняясь к самому его рту.
— Абу… — Коля дернул углом рта в подобии своей тихой ухмылки. — Он свой… этот самый… болт от смазки заводской не вытер. И мне… в рот засадил.
А я взял… да и нахлебался этой смазочки. Си си ти… состав там ядерный, Тонь. Противозадирный. Вот и привет…
Я замерла, глядя на него во все глаза. Слезы застыли на щеках. От этой дикой, абсурдной, нелепой правды мне захотелось одновременно и закричать, и завыть.
Умереть от смазки на чужом болту в гараже — господи, за что мне этот гротеск на старости лет?!
Но Коля уже не слушал. Свободной левой рукой он слабо потянулся к тумбочке, нащупал свой старенький смартфон и сунул его мне прямо в ладонь. Экран вспыхнул.
Там было открыто какое-то странное приложение с иероглифами сверху вцентре жирным светилась надпись Fanza. А вверху экрана, в личном кабинете «Смазочного Деда», горела зелёная строчка баланса.
Я присмотрелась сквозь слезы. Там была цифра. С кучей нулей. И значок доллара рядом.
— Это тебе, Тонь… — прохрипел Коля, и его рука бессильно упала на матрас. — Тебе… и детям. Японцы платили… за контент. Там все доступы… карты… забирай. Прости меня, Тонь…
Аппарат у изголовья кровати вдруг зашёлся длинным, монотонным, непрерывным писком. Лицо Коли окончательно разгладилось, став совсем деревянным. Он откинулся на подушку и затих.
— Коля! Коля! — закричала я, но прибежавший врач уже мягко, но настойчиво выталкивал меня за плечи в коридор.
В голове у меня всё перемешалось. Миллионы. Доллары. Японцы. Смазка.
И тут меня обожгло ледяной вспышкой: ЗАГС! Заявление! Время без двадцати пять!
Если прямо сейчас, сию секунду не забрать бумагу никаких миллионов ни мне не видать. По закону я ему никто буду!
Я сжала Колин телефон в кулаке, распихала оба мобильника по глубоким карманам халата и бросилась прочь из больницы.
На улице было всё так же светло, солнце нещадно палило, а душный июльский ветер гнал по асфальту волны тополиного пуха.
Я бежала дворами, срезая путь через подворотни между глухими панельными домами. Шлёпанцы слетали, врезаясь в сухую землю.
Подол халата путался в ногах. Пот заливал глаза. В ЗАГС, успеть до пяти!
Я влетела в длинную, узкую подворотню — арку между пятиэтажками. Солнечный свет сюда почти не проникал, здесь царила густая, прохладная тень, пахло бетонной пылью.
Тяжело дыша, я почти бежала, как вдруг посреди арки, прямо из темноты, соткался силуэт. Высокий, плотный, широкоплечий.
Я попыталась обойти его, но мужчина сделал шаг в сторону, перекрывая дорогу. В контрастном свете пробивающихся сквозь арку солнечных лучей я успела разглядеть его лицо.
Чернявый, лоснящийся, с крупным носом и абсолютно гладким, без единого волоска, гладковыбритым лицом со стеклянными глазами. Абу. Тот самый чертов Абу из видео.
Я не успела даже открыть рот, чтобы закричать.
В его руке мелькнуло что-то длинное и черное. Короткий, глухой свист рассекаемого воздуха — и тяжелая водопроводная труба с размаху обрушилась мне прямо на голову.
В глазах вспыхнули тысячи звезд. Ноги мгновенно подкосились, и я рухнула лицом на горячий сухой асфальт под аркой.
Рассудок уплывал, мир стремительно погружался в черную пустоту.
Своё тело я уже не чувствовала, но в последнюю секунду угасающего сознания увидела, как Абу неторопливо наклоняется надо мной.
Его тяжелые пальцы грубо рванули тонкую ткань моего халата, запуская руку прямо в карман, и уверенно вытащили Колин телефон. Тот самый телефон, где горели миллионы долларов.
Абу хладнокровно сунул мобильник в свой карман, развернулся и не спеша вышел из прохладной арки прямо в яркое, залитое июльским солнцем и белым пухом марево улицы.
Я осталась лежать на жестком асфальте под аркой панельного дома.
Сознание угасало, и последнее, что родилось в моем засыпающем мозгу — это далекий, едва слышный мотив телевизионного оркестра Малахова, который тихо-тихо напевал где-то в вышине:
«Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей…»