Мальчик Со Шпагой
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
Мальчик Со Шпагой Всегда Приходит ВоВремя
Грозовая туча нависала над школой. Мы сидели в коридоре у спортзала, обнявшись накрепко — две отчаянные, но мужественные души.
— Ты тоже это видишь, Мика?
— Чувствую...
Туча отражалась в голубых глазах Мики, делая их серыми. Мы обе понимали, что гроза — всего лишь ещё один знак. Не туча — Порча раскинулась над нами.
Всё началось резко и шокирующе, когда под конец лета начали возвращаться все, кто разъехался по лагерям. Они привозили истории о том, что видели — а видели много странного. Оказалось, что в лесу за городом водятся оборотни. Оказалось, если зайти в этот лес в определенный день недели, то заблудишься там, где вчера бегал по тропинкам безо всяких забот. В одном лагере вызывали конфетного гномика, а когда развернули фантик конфеты, то она оказалась надгрызенной!
Самое худшее, что одна девочка вернулась...не собой. Первые дни она подолгу плакала, потом вдруг начала матюкаться на всех и рассказывать плохие вещи. Играть с ней ни во что не получалось, а что она делала со своими Барби — я даже вспоминать не хочу. Потом она пропала. Просто исчезла, и никто не знал, куда. Звонить ей домой мы побоялись из-за её бати — тот был алкаш, не такой, как у большинства народу, что ему пива приносишь и дальше бежишь гулять, а настоящий алкоголик, синий, как на советских плакатах.
И это было только начало. Один мальчик видел у себя в подъезде Синюю Руку — та пробежала по стене, по лестничным перилам и скрылась в подвале. Он кстати говорил, что Рука вроде ему фак показала, но в это я уже не очень верю. А над школьным стадионом, это совершенно точная информация, однажды в три часа ночи парила Дама Пик и хохотала. Это мне сказала девочка из класса Е, она очень добрая, хотя немного глупая, так что соврать она не могла.
Порча надвигалась. Один человек уже пропал, и силы зла продолжали охотиться на детей.
Но мы справимся. Только мы вдвоём с Микаэллой видим, что над всеми этими событиями главенствует Порча. Раз видим — значит, способны и принять бой.
— Рената, мне страшно...
— Не бойся, Мика. Я защищу тебя, моя хорошая.
Моя Микочка такое солнышко, но всё же главная ответственность за этот мир лежит на моих плечах. Это мне предстоит... Что-то. Исцелить его каким-то образом, который совсем скоро мне откроется. Она мне лишь помогает. Сны Мики приоткрывают мне кусочки тайны, а сама я собираю информацию через слухи, гадания и изучение легенд. И через видения. Мои затяжные видения... Но без сновидений Микаэллы всё это не собирается в одну картинку. Только вместе мы справимся, ведь кроме нас двоих никого больше нет. Никто не видит Порчу.
— Мне всё равно страшно... Я чувствую неизбежность...
— Нам нужен хороший план. Расскажи мне снова свой последний сон.
Мика закрыла лицо руками:
— Я не хочу сейчас вспоминать этот ужас. Все эти чёрные людоедские тени в масках, их угрозы. Сейчас будет гимнастика, а меня на ней всегда блевать тянет.
— Но это наш долг — встречаться с ужасом вновь и вновь. Ведь мы — Избранные.
— Я хочу просто отдохнуть сейчас, понимаешь? Завтра обсудим! Пожалуйста!
— До завтра ты можешь забыть детали. Или увидеть новый сон...
— Почему я должна видеть всё это... Я никогда не хотела такой жизни... Реночка, я хочу быть обычной!
— Нет. Не говори так. Ты самая особенная на свете!
— Ну дай мне забыть об этом хоть на секунду, пожалуйста. Давай поговорим о чем-то нормальном. Ты знаешь, что у Бритни вышел новый альбом? Давай я тебе спою.
Я ненавижу, когда она поёт. Ладно ещё что Мика фальшивит на высоких нотах, но она и выглядеть начинает по-другому. Губы раскрываются овалом, как будто она хочет поцеловать жабу. Голос становится пластиково игривым — каждый раз. Когда Микаэлла поёт, она теряет настоящесть.
— Бомбастик лав, соу фантастик...
По кромке её губ, вывернутых на "соу", блеснула слюна.
Ненавижу человеческие слюни.
Но одновременно...
— Попастик лав, соу фак ю стик!
Наверное, мне не стоило так издеваться, передразнивая пение Мики писклявым голосом. Но мне вдруг действительно показалось это смешным. Это, а также щекотать Мике подмышки, чтобы она сфальшивила.
— Фу, не порти мою песню.. Ай!
— А чего ты такие пошлые песни поёшь? Бритни жопой крутит в клипе и ты так же хочешь, я знаю! Упс, ай пись ит эгейн!
— Перестань!
Меня заткнуло на полуслове. Но было поздно. Микаэлла разрыдалась. Из-за меня моя напарница плачет. Снова.
— Я наоборот хочу отойди от этого всего! Быть без грубости, пошлости… Чтобы только всё самое красивое. А ты напоминаешь. Я хочу опять быть как маленькая!
— Понимаю, — поклялась я, но не веря сама себе. Если я правда понимаю, то почему снова предаю это нежное, незамутненное... Что? Я не знаю.
Помню только, что оно бывает.
Где-то за пределами всего, что делают люди, чтобы заработать, украсть, надавить, возвыситься. Короче, понравиться друг другу дешёвыми способами, а затем сбиться в толпу, где у них один рассудок на всех. Где-то ДО ТОГО КАК телевизор стал про голое пузо с пирсой, шутки стали про жопу, а дружба одноклассников — про травлю непонятных им людей типа меня.
Где-то в изначальном, до всех времён. Тогда была возможна жизнь без Порчи.
— Ну Микочка... У меня язык без костей. Мика, я больше не буду. Вот последний раз.
Слёзы в глазах Мики вдруг пересохли. Она подняла взгляд, и глаза её, эти кукольные глазоньки, показались мне чёрными.
— Ты вс-с-сегда так обещаеш-ш-шь, — льдом шелестнули слова этой темноглазой. "Просто зрачки расширились", догадалась я, но лишь когда Мика выскользнула из некрепких рук. Она уходила в спортзал, а мне оставалось лишь провожать её миниатюрную фигуру взглядом. До урока гимнастики оставалась примерно минута. Но я хотела оттянуть возвращение в спортзал до предела, и даже желание ещё побыть с Микой вдали ото всех дебилов не меняло этого.
Никто не знает, откуда взялся в школе предмет гимнастики, не было такого предмета в официальной учебной программе, не будет его в итоговом табеле, и даже в дневник его не пишут — вместо этого два поля на понедельник заняты словом "Физ.кульура", обязательно через точку. Это странно, потому что даже ведёт его другая учительница — не вчерашняя студентка Мальцева, которая научила нас делать разминку и каждый раз объясняет, как дышать, а суровая Элла Максимовна, бывшая балерина.
Есть мысль, суетилась белобрысая Ниночка, есть мысль, что директриса просто подружка этой балерины, вот и придумала Максимихе рабочее место. Есть мысль, что по документам это — кружок внеклассных занятий, и всех туда записали без спросу, но ничего не говорят, потому что за каждого ученика проценты, или стаж, или ещё что-нибудь! Я смотрела на мышиный носик Нинки, и думала: да, уж эта-то разнюхает.
Я выждала десять секунд после звонка и проскользнула в зал, чтобы занять своё место среди выстроившихся по росту одноклассников. Мимо Галы с габаритами тролля, которая готовится к соревнованиям по метанию ядра. Мимо пацанов, привычно перепрыгивая через их подножки. В спину неслись смешки двух неразлучных красавиц класса, Дунаевой и Бойко, причём их деликатное хихиканье перекрывалось похрюкиванием присосавшейся к ним Ниночки. Да-да, очень смешно. Заражаетесь Порчей друг от друга. Какая душа — такой и юмор, курицы вы безмозглые. Моё место было между молчаливым толстым Кацманом и Вовкой, шпендиком мне по плечо. Три человека отделяло меня от крошки моей Мики, чьё место — последнее в колонне.
— Фу, от тя пасёт, — быстро проговорил Вовка и отодвинулся.
— Это от тебя, — огрызнулась я. Вовка окончательно обиделся:
— Бомжиха.
Потом в зал влетела Элла Максимовна, гаркнула, взмахнула руками и началось.
Что-то началось, совершенно не интересное и не нужное мне.
Где-то потом оно закончилось, параллельно мне, поперёк меня.
Я была занята это время. Я находилась далеко, глубоко, где в зарослях таятся небольшие каменные пещеры, и болотный туман вытекает из них белесой жижей, некоторые пахнут порчей, но я, пробираясь через топкие места, нахожу самую важную — где меня уже ждут.
...Широкая каменная плита, заросшая из-за местной сырости. Вытянутые пальцы Экстры рисуют некую круговую карту на фосфоресцирующем мху.
— У существа человеческого много сенсорных чувств. Гравитация, проксемика, равновесие...
Ретушь по камню. Чертят суставчатые пальцы.
— Чувство ритма, чувство непрерывности времени, чувство другого времени...
Параллельно видению передо мной загорелся красным светофор. Ноги остановились сами, пусть и сделав лишний шаг. Всё параллельно. Окутанная болотным туманом, Экстра смотрит уже не на схему, а прямо в глаза мне своими жёлтыми многозрачковыми гляделками.
— Какого другого времени? — мне тревожно.
— Вовремени, — шелестит Экстра. — Вовремя-времени... Когда в потоке событий ты замечаешь, что наконец...
Ключ выскользнул у меня из пальцев и упал на дверной коврик. Честное слово, мне лучше оставлять всю бытовуху автопилоту — стоит осознать, что я делаю, как пальцы притворяются непослушными. Вообще считается, что у меня по жизни координация отвратительная, но хуже всего она в те моменты, когда я вот так выныриваю из внутренних потоков и пытаюсь попасть ключём в малюсенькую щёлку замочной скважины.
... Замечаешь, что наконец пора... — расписывается со скрипом Экстра на камнях где-то вдали...
Ключ успокоился в руке, но когда я ткнула им в скважину, он тупо прошёл мимо и ткнулся в дермантин. И снова. Я как будто окосела. Пришлось дотронуться левой до скважины, ощупать её — указательным и средним пройтись по краю, сверху вниз, прощупав впадинку — только после этого я сориентировалась на собственные пальцы, как если бы только они существовали в реальности для моей правой руки.
Дома меня ждал дед. Причем почему-то сердился. Обычно он не злился на меня всерьёз, только шутливо пыхтел, как ёжик, и габариты у него примерно такие же — он ростом чуть выше меня, иссох совсем, бедный. Мы обычно не скандалили. Поэтому я вообще офигела от того, что он меня в тот день встретил криком:
— Реська, твою мать!
— А?
— Повадилась шляться. Дома бельё нестирано лежит. Твоих ротозеек-то одноклассниц мамаши обстирывают, вот они и бездельничают, а ты-то чего? Ну, где пропадала?
— Дед, ты о чём? Я после школы сразу домой.
Тишина.
— А вот лгать, Ренаточка, в моём доме не надо, — очень спокойно сказал дед. У меня и так сердце упало от этого непривычно желчного тона, а он вдруг вообще схватил меня за шиворот.
Прихожая вращается, пока взгляд мой не встречается с висящим посреди коридора циферблатом. Маленькие часики над зеркалом показывают четыре часа вечера.
— У нас что-то с часами, — позволила я себе заметить вслух, пока он тащил меня по коридору вглубь квартиры, а потом втолкнул не в мою комнату, хотя я ожидала, что он меня там оставит или что-то такое. Нет, я оказалась в его кабинете, куда мне вообще-то лазить особо не разрешалось.
Тут дед выпустил меня и стал рыться в своих книгах. Оттуда он вытащил альбом — что-то музейное и глянцевое, стоящее уйму денег и поэтому обычно мне в руки не попадающее. Открыл, послюнил палец — опять проклятые слюни!
— Гляди, Реська, какой нагайкой порют тех, кто врёт!
Он сунул мне разворот книги под самый нос. Скосив глаза, я прочитала:
— Истина, выбирающаяся из колодца, вооружённая плетью для наказания человечества... Я и не знала, что бывают такие картины.
Это вычурное название странным эхом отдалось в моей душе. Но само изображение было вообще немыслимо.
У Истины оказались чёрные космы, как у меня, и тёмные глаза, как у Мики сегодня, когда она обиделась. И маленькая грудь... Да, это была обнажёнка! Вот тебе и музейный альбом! Полностью голая девушка с дико раскрытым ртом опиралась на руки, готовая прыгнуть с края колодца вперёд.
В отвергший и заточивший её мир.
И плеть о множестве хвостов при ней, хищная, темная, чтобы вонзаться в плоть без пощады и милосердия, так тебе и надо, словно говорит мне эта плеть, так с тобой хорошо поступать, это про тебя, по твою душу, так, так...
— Хоть бы прикрылась, — ляпнула я. — Дед, ты чё мне женщин раздетых показываешь, я и так настрадалась сегодня...
"Ты сама-то поняла, что сказала?" — спросила я себя мысленно. И тут же оправдалась: "Физручка загоняла, вот и всё!". К счастью, дед был поглощён своей аллегорией, как голубь курлыканьем:
— Истина нага! В этом ужас и красота её! Необразованный ты свинёнок, Реська.
Когда его заедает, он похож на Мальчика Со Шпагой.
— Ишь, повадилась... Деду родному... Лгать в лицо... У, вот тебя Истина-то кнутом! Всё, проваливай с глаз долой. И чтоб бельё было постирано!
Но у меня есть дела поважнее белья.
Я должна спасти мир.
Зашторившись у себя в комнате, или вернее в чулане без двери, размером два на полтора, я вытянула из-под раскладушки свои подлинные учебные материалы. Старый дедов чемодан полон моих записей и вырезок, наклеенных на сложенный во много раз лист чертежной бумаги-миллиметровки. Здесь — всё, что удалось собрать. Шаг второй: добраться до книг. Для этого надо было встать одной ногой на раскладушку, другой на тумбочку, и тогда я легко дотягивалась до открытой антресоли, где хранились ненужные для деда книги. Ну, а после этого оставалось только пробиться через стражу Мальчика со Шпагой.
Мальчик со Шпагой соткан из полевого клевера и того песка с ракушками, который в детстве роешь руками, делая горку для игрушечной машинки. У него волосы из лепестков яблони, шведской яблони от Астрид Линдгрен. Мальчик со Шпагой смотрит поверх моей головы и видит там созвездия. Его слёзы касаются снесенных довоенных двухэтажек и упавшей ивы, но моих синяков и оплеваного портфеля — никогда. Сколько себя помню, мы дрались, как сиамские близнецы, за право рыться в книжном шкафу. Ему бы только поглощать Андерсена и Радия Погодина, а также прочих омерзительных моралистов. Какая гадость — все эти высокомерные дяденьки, которые видят в человеке чистый лист, на который лично они имеют право написать свои убогие Правила Поведения. Я вижу это скользкое двойное дно в каждой их строчке, но Дебилоиду со Шпагой наплевать. Стоит ему заметить книжную полку, как он тянется к своему любимому чтиву, чтобы потратить пару часов МОЕГО драгоценного Времени.
Мальчик со Шпагой возносит острие фехтовальной иглы к небесам: "Ты делаешь не то, чего требует момент".
Мальчик со Шпагой — занавесь на моем пути к Тайне, помутняющая зрение.
Таким образом, эта задумчивая поднебесная дымка с острой длиннолучистой звездой — мой враг.
И поступаю я с ним как с врагом. Каждый раз одинаково, это привычка такая же естественная, как завязывать шнурки. Я обманным маневром придвигаюсь к нему, но как только между нами проскальзывает электричество, и туман его дыхания проникает мне в ноздри — я, получив над ним власть, сминаю его, словно занавеску в ведре для белья, словно тюль, которую надо отдёрнуть, чтобы добраться до свежего ветра из форточки.
Сделав так и на сей раз, на что ушло секунд десять, я наконец смогла сосредоточиться на нужных мне книгах. Сборники сказок полетели на пол — мне нужно было то, что спрятано во втором ряду.
Я отодвинула также том Гермеса Трисмегиста и огромный кирпич под названием "Тайны высшей магии" — вся эта затхлая фантастика не вызывала доверия. Мне нужно было нечто другое.
"Тайны двадцатого века", "Москва Паранормальная", "Непознанное среди нас"... Бесценные энциклопедии живых свидетелей Порчи, наших современников. Это всё совершенно точно было правдой, а главное тому подтверждение — я сама видела такие вещи. Ну или мои знакомые. Наяву и во сне. Чаще во сне, но...
— Реська! Бельё!
— Ну нам домашки задали тонны, ну некогда мне-е!
Под вкрученной в стену лампой, скрючившись на раскладушке, я, забив на домашку, обучалась единственной во всём этом догорающем мире благородной науке: парапсихологии.
"Йога без учителя", "Анахата-чакра, чудо исцеления", "Как стать ведьмой" – кем-то набранные на печатной машинке, сшитые на нитку или ржавую скобу, завалявшиеся на антресолях, собранные с помоек или купленные на развале с копеек на школьный завтрак.
Силы Порчи многочисленны и страшны. Больше всего они любят подчинять себе детей. Все эти несчастные ребятишки, при которых возгораются вещи, грохочут полтергейсты и мигают лампочки — они столкнулись с потусторонней силой, и сила эта прогнула их, но меня она не поймает. Порча поплатится за то, что посмела использовать в своих целях наши невинные души. Ведь я уже достигла в медитациях такого успеха, который взрослые йоги получают за десятки лет практики, и сердце моё полно любви и сострадания.
“Всё это не нужно, — шепчет Мальчик со Шпагой, — нужна лишь отвага в правильный момент»
Но что он знает — оторванный от жизни обрывок, бесчувственный, как шёлк и сталь?
Что он знает о том, как меня сносит волнами сна, как волочит через Междумирье гравитация неведомой воли, каковой невозможно сопротивляться? Там — Энигма посреди пустыни; тетрадка шуршит под ногой, тело вздрагивает в судороге астральных перегрузок, теряя со мной связь. Энигма загребает песок огромными лапами. Рушатся и возводятся пирамиды. Слова сквозят вдоль древних колонн:
— Не сопротивляйся, раздвинь — хорошая девочка.
Каждый раз я пытаюсь спросить, что она имеет в виду, но каждый раз песок набивается мне в рот, и в удушье я теряю сознание до самого утра.
Мика видит сны, полные символов. Мне же снится кромешное ничего.
Однако в ту ночь ничего вдруг округлилось колодцем. Звёзды отразились в стоячей воде. Их чистый холод манил меня, но я вспомнила: в стране эльфов не пей и не ешь, не то станешь, как они. Хотя этот мирок не напоминал о диковинном народе. Тёплая ночь шевелила травы кругом колодца. Мне было хорошо и спокойно, словно я вернулась наконец домой. В ту ночь мне снилась Эра, пасторальная дева чистоты. Она танцевала на ночном лугу и пела неслышимый гимн.
Изначальное, поняла я. Мир без Порчи. Я хочу здесь остаться…
Тогда я зачерпнула воды из колодца. Сначала тронула воду раз, другой, а затем всей пятернёй провела по ней, почему-то вязкой… Я поднесла руку к глазам. Слизь. Не вода, а нездоровая белесая жижа стекала с пальцев.
Клятва моя разорвала тишину этого места:
— Я уничтожу Порчу!
Эра стояла передо мной. Вместо струящихся тканей на ней была взлохмаченная балетная пачка. Время обтекало нас и толкало меня в спину. О, великая обречённость! Вот главная опасность Порчи. Будущего — нет, есть только ловушка, в которую ты уже попалась, вновь и вновь движение времени несёт тебя в неё.
Напевный голос предвечной Эры повторял:
«Ах, ведь это я и есть — Порча...»
Класс был закрыт. Я уселась на едва теплую батарею в коридоре. Одна песня крутилась у меня в голове, я стала напевать её, не раскрывая рта:
"На свет — буду бежать я, рассвет не избежать мне, нас нет, всё исчезает, ответ кто-то же знает..."
— Что ты там воешь?
Вовка пришёл одним из первых, как обычно. Если бы не эта его привычка, я никогда не узнала бы, что он в общем-то нормальный пацан. Собирает марки и хочет стать моряком. Это, конечно, примитивная цель, пониже, чем стать спасителем мира типа меня — но когда он говорит о море, у него загораются глаза. Разве я знала бы об этом, если бы мы не были вынуждены почти каждое утро торчать перед закрытой дверью? Если бы видела его только в возне остальных пацанов класса, когда они напрыгивают друг на друга и толкаются плечами с криком «ай лайк ту мув ит, мув ит»? а смотрят при этом не друг на друга — в пустоту... Максимум, что я знала бы о нём — это что прыгает он плохо.
— Ну что, Вовчик, ты смотрел вчера «Геракла»? Они победили наконец Каллисто?
— Неа, Каллисто обманула его помощника, и теперь Геракла взяли в плен… А ты чего сама не смотрела-то?
— Так я домой аж в четыре часа притащилась.
— А, ну да. Ты же с Максимихой занимаешься, — кивнул Вовчик. — Классно, что она на вас с Микаэллой зациклилась. Отпускает нас через десять минут и всё.
— А? — переспросила я, но думала уже о своём, об уроках гимнастики мне думать не надо, это не про меня, все эти низменные школьные дела — лишь внешняя суета…
Я думала об эффекте толпы.
Я давно заметила, что поодиночке люди более настоящие. Сбиваясь в стаю, они превращаются в разумную слизь. Но почему? Ненавижу всякую слизь. Мне что-то снилось сегодня об этом… Не помню. Мика. Мне нужна моя Мика, которая запоминает свои сны. Мы дополняем друг друга идеально.
Я отправилась встречать её у входа.
Школа была ещё почти пуста, мои шаги отдавались по лестничной клетке. Спускаясь с третьего этажа, я отчётливо услышала обрывки разговора далеко внизу:
— Но, Элла, такое уже слишком…
— Нет, ну ты видела её на записи же?
— Ты мне угрожаешь?!
— Да я не к тому! Вспомни, как Энни исполняет… У девочки большое будущее в моей сфере. Я не шучу! Энни должна остаться со мной, это же неогранённый алмаз! Они в этом возрасте ещё не понимают, насколько… Я сама решу все её проблемы… Можно оформить опеку...
Голоса удалялись. Вроде, Максимиха с директрисой. «Энни? Наверное, сценический псевдоним какой-нибудь юной гимнастки», — я рассеянно вела ладонью по перилам лестницы. Межпространсивенная зона сегодня выглядела совсем безводной. С превеликим трудом мне удалось ухватиться вниманием за скользящий обрывок тумана. Мир сложился, как оригами, и вновь развернулся болотистой местностью. Здешняя растительность с каждым моим появлением немного менялась — сегодня на камнях расплодились бурые, как запекшаяся кровь, лишайники.
Экстра к моему удивлению была даже бодрее — или безумнее — обычного. Она размешивала в каменном котле светящееся колдовское варево, прямо ногтем. Все её глаза вперились в медовую жижу. Она явно видела там что-то недоступное моему восприятию. Как будто там показывали увлекательное кино.
— Стрелки вовремя-времени сдвинулись ещё вперёд, — объявила Экстра. Она вдруг уставилась на меня всеми своими зрачками сразу. Тут же меня выкинуло обратно.
Мне пришлось дойти до самого входа в школу, где переобувались в тапочки младшеклашки, чтобы встретить наконец Мику.
Глаза у неё снова были голубые.
Как обычно. Такими они были в день, когда мы сблизились. Второй класс, нам объявили оценки за четверть. Мика не слушала их. Когда классный час закончился, она первой выбежала из школы и стала кружиться, напевая:
— Весна, весна!
Это было тем более поразительно, что на дворе стояла солнечная, но холодная осень. Как будто своими лазурными очами эта малышка видела намного больше, чем все. Даже чем я, а это редкость. Дед стоял рядом со мной, разглядывая табель. Он увидел Мику и потрепал меня по голове:
— Вон как куражится. А ты бы тоже порадовалась жизни, а то вечно букой надутая у меня. Давай, иди к ней. Подружись с хорошей девочкой!
— Не хочу.
— Хорошие оценки — ещё не всё. Надо иметь детство.
«Моё детство потерялось», буркнула я тогда. А крошечная девочка с огромным именем Микаэлла кружилась и смеялась так, как будто у неё это самое детство всё ещё было.
Поэтому я пошла к ней, не ожидая ничего хорошего от одноклассницы с таким именем — наверняка она принцесса или дочь какого-нибудь малинового пиджака, наверняка ничего не понимает в тайнах, междумирьях и утраченных навсегда сокровищах — но эта песня, весна, весна...
Позже в тот же день Мика подбежала к матери, та хлестнула её табелем по лицу, а затем без спешки, со знанием дела вылила ей на голову полный термос горячего чая.
Сегодня моя Мика, словно мы не расставались, тихонько прижалась к моему плечу.
— У меня новый сон, — прошептала она, и в голосе моей провидицы была вся скорбь мира.
— Держись, моя хорошая. Нам нужно победить, чтобы всё вернуть. Ты снова будешь, как раньше.
Обещание приободрило её. Голос окреп.
— Значит, мне снова снились эти масочники, — говорила она, пока мы подымались по лестнице, — и из их толпы вышла женщина, высокая, и она такая: я тебя съем, значит. У неё волосы вроде змей…
— О! Это же символ — Медуза Горгона!
— Про что оно?
— Ей нельзя смотреть в глаза. Окаменеешь.
Мика резко остановилась на лестничном пролёте.
— А ты знала, — сказала она задумчиво, — ты знала, что у этой женщины в моём сне были особенные именно глаза?
— Ну точно нельзя в них смотреть. Какие?
— Словно две дырки. Маленькие чёрные проколы где-то за маской. И всё. Вот это у неё вместо глаз. Как думаешь…
— Я знаю, что это значит, — заявила я, — это глаза наоборот. Это символизирует, ну. Обратность. Посмотришь туда и обратишься во что-то.
Мы поднялись к классу, но заходить не спешили. Одноклассники не должны слышать наших тайн.
— Уф! Дай отдышаться.
Я терпеливо ожидала, пока моя напарница соберётся с духом. Наконец Мика, что-то обдумав, стукнула меня кулачком по плечу:
— Нет. Послушай… Всё не так просто. В этом сне, — она взяла паузу и последние слова выскользнули шёпотом, — была ты.
Я стиснула зубы так, что в скулах хруснуло.
— Рассказывай. Всю правду. Я готова.
— Там была ты, — голос Мики стал шипящим, — ты, но с чёрными глазами и рот у тебя был змеиный, такая как прорезь короче, ты стояла рядом с чёрной женщиной и сама, добровольно приняла маску из её рук. Ты опасна!
Я выслушала всё это и, как истинный лидер, сохранила спокойствие.
— Послушай меня. Мика, послушай! Я знаю, что это значит. Ты видишь сны, но я умею их расшифровывать — и я знаю, в чём тут дело. Это доппель… Ну… Тёмный двойник! Порча создала моего двойника. Существует много свидетельств о данном явлении, — кажется, мои уверенные интонации успокоили Мику, — например, история о портрете Дориана Грея, или знаешь вот один мужик краем глаза постоянно видел… У меня есть газетная вырезка, это уже с другими бывало, и…
— Рената… Хватит. Это всё слишком сложно, и… Я не хочу.
— Но ты не перестанешь видеть эти сны только потому, что не хочешь, — мягко сказала я, пытаясь притянуть мою Мику к себе. — Кроме того, они важны для всего человечества. Ты тоже немножко великая воительница, Мика, не только я.
— Тогда я их забуду! Я хочу нормальную жизнь, я не вызывалась спасать мир, это ты меня втянула!
— Но не я дала тебе эти сны.
— Ну и что! Я могу их просто игнорировать и жить свою жизнь. Всё, я… Отпусти, потом поговорим!
Я смотрела, как она убегает к другим девочкам, которые уже разложили вещи на партах и, кажется, среди этих вещей был какой-то розовый флакончик типа лака для ногтей, который в школу нельзя, поэтому на него все смотрели и обмусоливали. Слова Мики были обидные, но гораздо важнее было то, что она произнесла их с тем самым округлым и слюнявым выражением лица, тем нарочито высоким голосом. Всё ещё думая об этом, я тоже пошла в класс готовиться к уроку. Доставая тетради и пенал, я поглядывала на девочек. Интересно, какой лак мне подошёл бы? Нет, нельзя об этом даже думать — у меня иная судьба. Вдруг я увидела, как Гала кладёт Мике руку на плечо, и Мика вдруг прижимается к этой лопате щекой. Моя Мика.
Я загляделась — а ведь мне надо было быть начеку. Стоило отвлечься от своих вещей, как за спину мне прокрался Кацман и стащил пенал. Я обернулась на смех — пацаны уже перебрасывались им, как горячей картошкой. Конечно же, расстегнули его вдобавок. Розовые края пенала распахнулись, как… что-то противное… не знаю, вскрытое брюхо? Меня перекосило. Они это заметили:
— О, Реська, какая неудача! Надо было держать свой пенал на замке, посмотри, что из-за тебя получилось!
— Это вы же и сделали.
— Не докажешь! Оно так было!
Ручки и карандаши рассыпались по всему проходу.
Они знали, что я не нажалуюсь учителям. Думали, что из-за слабости… Нет. Им не понять меня, с моим сердцем, полным сострадания. Дебилы, что с них взять.
Плевать на карандаши, я ими всё равно почти не пользуюсь. Их же просто вытряхнули, на них не прыгают, не портят… Не посмеют портить.
Нет, не раскиданные вещи причиняли мне боль, а то, какие делались глаза у моих бедных глупых одноклассников. Лупоглазые существа с потными лицами посматривали в мою сторону, но смотрели куда-то насквозь. Каждый из них по отдельности видел меня, но когда они сбивались в толпу — нет. Тогда они становились очень тупыми, будто порчеными.
Надо забрать у них пенал, иначе… Все ребята такими же и останутся. Я могла бы забить, вообще уйти из класса, но кто, если не я, прекратит эту дьявольскую игру?
«Тик-так», — шепнул Мальчик со Шпагой, покачивая клинком — нет, часовой стрелкой. Отрывистый щелчок — она встала ровно напротив синей линии, обозначающей на белоснежном циферблате меня саму.
Вот он, момент! Здесь и сейчас — я против Порчи!
По щелчку в моё сострадательное сердце, готовое решить вопрос миром в ущерб карандашам, разрядом тока входит что-то ещё. Раз это игра — мне нужна ловкость и точность движений. Я должна быть прекрасной и зрелищной, чтобы их пустые глаза расширились и наконец-то увидели… ВМЕСТИЛИ меня.
Пенал продолжает со свистом скользить по паркету, но теперь я словно заранее вижу, куда его пнут в следующую секунду.
«Ой, а что это тут валяется?» — я прыгаю наперерез — со смехом подрезает подачу Коровин, русый красавчик, — «Рената, зачем ты мусор разбросала посреди класса?» — но тут им становится не до шуток, они следят лишь за моими руками, чтобы не потерять свой импровизированный мячик и не упустить возможность влепить небрежный, почти безболезненный поджопник.
— Опа! Почти! — слышу я, когда мне удаётся дотронуться до пенала кончиками пальцев.
«Реська, Реська — колбаса, на верёвочке оса», — кривляется позади меня Вовка. Шпендик не успевает за темпом игры. Ему только и остаётся, что мотаться вокруг нас да подзуживать.
«Давай, подбирай мусор!»
В этот момент мне наконец удаётся схватить свою вещь.
«Реська мусорит в классе, Реська плохая девчонка!»
Вдруг все звуки пропали. Я поднялась с пеналом в руках.
— Что ты сказал? — услышала я свой голос.
— Плохая дев...
Потом было как будто я стою уже в другом месте прохода, пенал лежит на парте и как будто все стоят в стороне и смотрят на меня совершенно круглыми глазами.
Я потёрла глаза. Кусок времени куда-то делся.
Сначала мне это не показалось слишком странным, тем более, что настроение у меня почему-то сделалось прямо-таки лимонадным, ведь мы так весело играли, пусть и моими вещами. Я подскочила к Вовке как к самому мелкому из обидчиков и толкнула его:
— Ну чё ты? Давай, собирай мои вещи, раскидал тут всё.
Но Вовка, почему-то прикрывая рукой кадык, отскочил.
— Чё встали? — повторила я, обращаясь ко всем сразу. — Раз мои вещи — мусор, то приберитесь тут.
Тут Вовка уже обеими руками прикрыл горло и выкрикнул:
— Да иди ты нахуй!
Я замерла. Это уже были не просто дебильные щенячьи игры. Он обматюкал меня.
Матюки особняком стоят от обычных грубых слов. Такое врагам говорят, с которыми никогда в жизни нормально общаться не будешь, или тем, кого не считаешь за человека.
Это должна была быть какая-то ошибка.
— Сдурел, что ли, — примирительно сказала я. Он только отвернулся.
Тогда я поняла. Сегодня аномалия накрыла мой класс. Порча уже победила здесь...
Я молча собирала свой выпотрошенный пенал, выковыривала карандаши из-под парт, но моё иномирное зрение уже выискивало Экстру. Я знала, что она не ответит, ведь мы уже контактировали утром, но мне так нужна была её уверенность и поддержка… Только каменистые пустоши расстилались передо мной.
Когда я вернулась сознанием в класс, то оказалось, что я весь урок просидела без соседа, одна.
Мальчик Со Шпагой — поистине мой враг.
В один из следующих дней Экстра сама вышла на связь. Болотные огни подхватили меня и утащили с первого урока биологии пред её многозрячие очи. Пока мои одноклассники рисовали пестики и тычинки, за пределами этого мира мы обсуждали предстоящую битву глобальных масштабов.
— Момент, когда мы сможем нанести решающий удар Порче, приближается, — пообещала Экстра. Мох разрастался прямо под её ступнями, и говорила она понятнее обычного. — Когда часы придут в равновесие, ты увидишь Энигму. Не позволяй ей нам помешать!
— Нам с тобой?
— Нам вообще.
— А делать-то что?
— Удерживай Энигму, — повторила Экстра. — Любой ценой!
— Она весит раз в десять больше меня…
— Это значит, что ты можешь удержать одну десятую её силы. Сделай это. Тебе нужно лишь выиграть нам совсем немного времени…
— Нам?
Но Экстра уже растеклась зеленоватым сырым туманом.
Я осталась одна, гадать, в какой момент произойдёт атака Порчи. Ну, что у нас сегодня по расписанию? Матеша, язык… Физкультура. Затем гимнастика.
День прошёл тихо и ясно. На последнем уроке весь класс выстроился в спортзале, как полагается. Сначала все стояли молча. Потом стали подталкивать друг друга локтями. Потом Коровин проорал:
— Ху лэт зе догс аут?!
— Ху, ху! — Вовка аж вперёд выскочил, глаза навыкат, как у собаки чихуа.
Всё это было неважно. Я вся была как натянутая струна. Сегодня мой решающий бой, но почему он никак не начинается? И вдруг я поняла, что Экстра уже рядом, что всё это время я стою по колено в её вязких водах. Моих рук касался мох, по волосам ползли лианы — я просто на время забыла, как это замечать.
— Сейчас ты должна будешь кое-что сказать, — предупредила Экстра.
— Но Эллы Максимовны ещё нет.
— Слушайся меня! — тревожно забулькала Экстра. — Позволь правде быть сказанной!
— А что говорить-то? Кому? В какой момент?
— Тебе не надо знать. Главное, не мешай… Не мешай ЕМУ…
Шёлк и сталь скользнули вдоль меня.
— Ты ещё откуда тут взялся? — я сцапала Мальчика Со Шпагой за бесформенный плащ. Запахло полевой травой и пылью. Вдруг в заболоченные заросли пробился луч, в нём затанцевали пылинки. Экстра подставила под струящееся солнце узкую ладонь.
— Пусти его, — велела она. — Сейчас его время. Вовремя.
— Он не имеет к нам отношения, этот придурок! Он вообще какой-то левый, посторонний! — спорила я. Но пыль в луче уже превращалась в песчинки. Солнечный свет сделался жёстким, как когти пустынного льва. Энигма скреблась изнутри.
Щёлк.
Стрелка-шпага сделала шаг вперёд по временному кругу. Мне показалось, что он вот-вот распрямится… эта обречённая, зацикленная сама на себе колея, где с каждым кругом становится всё больше Порчи. Распрямится и обратится стрелой, летящей в бесконечность.
Щёлк. Когда близорукий Кацман ткнулся в свои наручные часы, я увидела — минутная стрелка отсчитала десять минут от начала урока.
— Ребят, может она не придёт, — заныл кто-то.
— Я хочу рассказать вам правду.
Звук моего собственного голоса обжёг мне слух. Что это? «Не противься», — многосуставчатые пальцы Экстры держали меня за ворот точно так же, как раньше я хватала свою сиамскую тень со шпагой.
Я не знала, что будет дальше. Только откуда-то пришла уверенность, что если я сейчас продолжу рассказывать — что-то останется жить. Вот эта доверчивая телячья лазурь в глазах Мики. Нежность рассветных занавесок в моём собственном детстве, когда в каждый новый день смотришь без страха. Оно ускользало сквозь пальцы, холодело и становилось немыслимым в этом поражённом Порчей мире...
Но когда я одержу победу, нам обеим снова можно будет чувствовать себя хорошо. Всё вернётся.
— Я кое-что знаю про Эллу Максимовну.
«Я что-то знаю про Эллу Максимовну?» — удивилась я собственным словам, но тут окружающая реальность потеряла всякое значение. Важна была лишь песчаная буря, бешенство Энигмы, её скребущие по мне когти. Иногда сквозь завывание прорывались слова:
— Нет никакой подготовки к соревнованиям. На самом деле мы с Микаэллой…
— Начинается ещё в машине...
— Вам самим никогда не казалось странным…
— Она — воплощение Порчи, она заставляет нас...
С каждой такой фразой мир песка сотрясался. «Предатель!» — проклинала Энигма то ли меня, то ли ту силу, что заменила меня у руля. И вдруг Энигма разом осыпалась прахом. Гул прекратился и я увидела спортзал, одноклассников… Мику.
— Порче конец, — сказала я и улыбнулась. Было так легко и светло на душе, что я не сомневалась в победе.
Взгляд исподлобья был мне ответом. Глаза Мики были похожи на две чёрных точки.
— Ты! Всё! Врёшь! — стала выкрикивать она, и с каждым словом миниатюрный пальчик тыкал в мою сторону, словно Мика хотела пронзить мне сердце. Это выглядело бы мило, если бы не выражало искреннюю и всепоглощающую ненависть.
— Так кто говорит правду? — услышала я Ниночку. Та выглядывала из-за широкой спины Галы. — Странные эти соревнования, есть мысль. Но посмотрите, Мика злится от души. Рената, ты выдумала это всё или нет? Скажи честно!
Гала задумчиво разглядывала то меня, то Мику, и не говорила ничего. В ней что-то изменилось. Почему-то ей очень важно было принять какое-то решение.
— Она врёт! — завопила Мика, брызгая слюнями во все стороны. — Она хочет оклеветать Эллочку Максимовну, а Эллочка Максимовна самый святой человек. Знаете что? Это всё делала она! Я вспомнила, все эти мерзкие совершенно ужасные вещи делала Реська, это она меня заставляла, а Эллочка Максимовна — никогда… Ей это нравится, знаете? Реська меня заставляла, и ей это нравилось!
Я совершенно растерялась. Я ведь даже толком не понимала, о чём речь, меня вообще здесь не было, а теперь меня обвиняли неизвестно в чём.
— Ты чего такое говоришь?
— Микаэлла говорит правду, — раздался командный женский голос.
Прямо за мной, оказывается, стояла Элла Максимовна. Лицо у неё было совершенно неживое.
— Энни, — раскрылись её побелевшие губы. — Ты плохая девочка.
«Энни-гма хорошая...» — моя рука инстинктивно прикрыла горло, дыхание перехватило и я не могла выдавить ни слова, я буквально задыхалась.
— Ты избалованная и лживая девчонка. Спасибо, Мика. Ты, Мика — хороший, правильный ребёнок. Разоблачила эту ужасную клевету. Ах, Ренаточка, ты просто расстроилась, что не годишься для соревнований по гимнастике? Не переживай, ты всё ещё найдёшь себе место в жизни. Просто надо было больше стараться, но ты всё ещё можешь стать какой-нибудь продавщицей или, — она изящно взмахнула рукой, — библиотекаршей. Но клеветать на меня из-за того, что ты сама всё испортила — это низко, Рената.
— Тю, так Реська просто завалила тренировки, — протянул кто-то из ребят.
— Нда-а…
Я смотрела только на Мику. Мою прекрасную Мику. А она — она смотрела только на одного человека, и этим человеком была вовсе не я. В чёрных провалах Микиных глаз, направленных на Максимиху, сквозило что-то… Когда мы проходили мимо плаката Бритни в школьной лавке канцтоваров, у неё и то не настолько… Я не знаю… Я больше ничего не знала. В какой-то момент увидела свои руки, и что меня за них хватают, оттаскивают от чего-то или кого-то. Затем я обнаружила себя в коридоре на лавочке.
Мика сидела рядом.
— Голова раскалывается, — пожаловалась я. — Всё плывёт.
— Только не плачь, — повторяла почему-то Мика, но сама она плакала. У неё даже шея пошла какими-то красными полосами, а не только глаза покраснели. Я посмотрела на эти полосы, и головная боль сошлась в затылке в одну сверлящую точку.
На следующий день я чуть не проспала школу. Когда я пришла, класс уже был открыт и все собрались. Они что-то тихо, но очень бурно обсуждали.
— А где Мика? — спросила я. Мне не ответили.
Урок прошёл и закончился. Затем следующий. Наступила большая перемена, но из класса никто не вышел. Обычно все убегали в столовку, толкаясь на входе… Мика так и не появилась. Я подумала, что стоит навестить ту девочку из класса Е — вдруг у неё появились новые сведения о Порче, пусть она и бестолковая, но всё же тоже мой информатор. Наш класс находится на третьем этаже, их — на втором, поэтому только на большой перемене можно успеть всё обсудить. Но стоило мне отойти от класса на пару метров, как меня окликнули.
Ниночка стояла у дверей класса и махала мне, мол, иди сюда. Ну, я и вернулась. Ниночка ничего мне не объяснила, только молча шмыгнула за спины других девочек.
Что-то было не так, как обычно. Я глянула в сторону своей парты. Вещи на месте. Щёлкнул язычок двери за моей спиной — её закрыли. Вещи… Никто не спрятал их и даже не раскидал по полу.
Пока я соображала, эта человеческая сгущёнка начала двигаться.
Они переминались с ноги на ногу, отводили взгляд, но всё равно обходили меня слева и справа, пока не сомкнули круг.
Они просто играют, показалось мне, они просто как та собака питбуль — потреплют и отпустят, не замечая, что рука-то у игрушки оторвана. Играют, как все на свете: взрослые в детей, дураки в учителей, имитируют старательно и беспощадно — не потому, что злы, а потому что это офигенно, когда игровой поток захватывает с головой и можно быть кем угодно.
Я была уверена, что сейчас меня начнут щекотать, или давать поджопники, или схватят за руку и будут ею стучать мне же по лицу: «Реська, зачем ты себя бьёшь? Какая глупая! За что тебе только пятёрки ставят?». Я была готова смеяться вместе с ними, как обычно, выискивая момент для ответной подколки — не плакать же, раз всё это по сравнению с Порчей просто глупые детские игры.
Но тут же поняла — нет, здесь другое.
Ответ был в глазах Галы, и в остальных немигающих взглядах.
Это был их час.
Час героизма. Шанс проявить себя в спасении мира от зла.
Час праведной расправы над Порчей.
— Ну ты в общем это, — засуетился Вовка, — прощайся с жизнью и всё такое. Мы аккуратненько, — добавил он извиняющимся тоном. — Раз и всё.
— Учителям жаловаться бесполезно, ты же одну из них уже оклеветала, — съязвила красивая Дунаева таким тоном, словно всю жизнь сражалась с клеветой.
— Уже вся школа знает, что ты порченая, — припечатала Гала. — Распространяешь чертовщину и втянула в это бедную Микаэеллу.
— Ты откуда зна… — но меня не слушали.
— Сумасшедная, — пискнула Ниночка. — Воображаешь себя не пойми кем.
— Бесноватая, — буркнул Кацман. Молча развёл руками Коровин, мол, кто тебе виноват? И поехало:
— Кидаешься на людей. А вдруг убьёшь кого-то?
— Бегаешь в Е-класс отсталых сирот и голову морочишь им.
— С какими-то существами потусторонними общаешься, — да, теперь я точно знала, что Мика меня сдала, она им все мои тайны растрепала до последней песчинки.
— Одержимая! Ты на нас проклятье нашлёшь!
— С тобой опасно рядом находиться!
— Вас всех посадят, — пообещала я севшим голосом. Но Гала рассмеялась — звучало так, как будто она репетировала этот смех заранее перед зеркалом.
— Здесь третий этаж. Будет выглядеть так, что ты сама спрыгнула и свернула шею.
— Ты ж сумасшедшая, — напомнила Ниночка. — Ты сама это показала. Вопросов не будет.
— Свернула шею?
Вместо ответа Гала со всей дури толкнула в спину Коровина.
— Давай. Как мы обсуждали.
Коровин оглянулся на тяжеловеску, скрестившую мощные руки на груди. Похоже, до этой самой секунды он надеялся, что всё как-нибудь рассосётся само. Теперь же за его спиной
перекатывалась
сужала круг
сжималась в кольцо
слизь
человеческая —
умы слипшиеся и оттого,
пришедшие к общему знаменателю, а значит
уничтоженные друг об друга
потому что общего знаменателя почти что нет
Все они, такие разные по отдельности… были…
Я попыталась отпихнуть пацана, но Коровину я была хорошо если по грудь. Его рука легла на шею мне сзади, вторая неуверенно хваталась то за скулу, то за челюсть. Я снова увидела перед собой белый циферблат. Стальная стрелка, острая, как правда... Приближалась той секунде, как...
— О, словил, — сказал Коровин и резко надавил, разворачивая мне голову в сторону.
Щёлк.
Я не ожидала, что заору. Вообще, я не ожидала, что ещё буду жить секунду спустя. Рука, державшая меня, дрогнула от неожиданности, Коровин попытался удержать захват, но я просто повисла. Наверное, это было бесчестно, но мне было попросту больно. Я не знала, что могу так орать. Я не знала, что могу говорить так, как заговорила тогда, с шёлком и сталью в голосе:
— Я сумасшедшая? Это вы сумасшедшие! Посмотрите, что вы устроили! Придумали какую-то бесноватость, существ, и теперь оправдываете этим что — убийство?
— Я куплю тебе булочку, — растерянно сказал Коровин и выпустил меня. Я отпихнула его, ухитрилась не упасть на колени. Голова у меня всё ещё была развёрнута под неестественным углом, и страшно было сменить ей положение. Вдруг ещё миллиметр смещения позвонка, и я упаду замертво? Но я продолжала орать не своим голосом — одновременно сама с изумлением наблюдала за этим, словно суфлёр, прячущийся под сценой.
Опять же, словно суфлёр, я понимала — эти реплики не от моей роли. Девочке Ренате не положено было себя так вести. Но на сцене сейчас был Мальчик со Шпагой, а когда его заедает — он такой же упрямый, как мой дед, и такой же дурацкий краснобай и моралист, как все его обожаемые Гофманы и Лагерлёфы.
— Это на мне-то Порча? Это вы, вы буквально порченые, потому что посмотрите что вы наделали? А-а… У меня в позвонках что-то щёлкнуло, у меня вообще всё болит теперь! Вы заявляли, что я могу кого-то убить, но это всё просто отмазки. Единственные убийцы здесь — вы! А ну разойдитесь!
Щёлк.
Стукнула половица. Это Коровин сделал шаг в сторону.
Щёлк. Отвернулись и вышли из круга две красотки. Щёлк. Щёлк. Толпа превратилась в кучку детей. Словно Мальчик колол их своей Шпагой, линчеватели покидали круг один за другим, пока круг этот не исчез полностью. Они отходили друг от друга как можно дальше. Кто-то молча вышел из класса, другие расселись за парты, чтобы зарыться в свои портфели или отгородиться учебниками. И вот ещё что: никто никому не смотрел в глаза, как будто они боялись, что снова сольются в безмозглую слизь.
Как будто в глубине души они сами всегда знали, что всё сказаннное — правда.