Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Вечер

Сборник
Девчачий конкурс (2026)

             Ночь проливалась в бокалы с шампанским, а я стояла на веранде и высматривала в толпе кузину Анну, чтобы пожаловаться ей в очередной раз: мою задуманную для всех игрушку — появление автомобиля с круглыми фарами, из которого выходит Родион Шалов, мой возлюбленный — сломали и выкинули, разорвали и утопили в Гнёт-реке. Я посмотрела вправо. Там, прислонясь к колонне в своём дурацком белом шарфе, стоял Святослав Игоревич и рассказывал про пароходы какой-то стерве. Он был до того разукрашен градусом, до того воодушевлён похотью, что его улыбка лоснилась как воротник рубашки судового повара. Я усмехнулась и, неосторожно дёрнув рукой, пролила пару капель шампанского на пол.

             — Кристина Романовна, а что вы так неаккуратно, а-а-а? — излишне мягкий, почти пюреобразный голосок промаслил воздух между мною и кустом сирени.

             Я повернулась на звук и увидела низкого мужичка, стоявшего в тени кустарника. Это был Глеб Эдуардович. Он уже давно стух и теперь играл роль полушута на всякого рода мероприятиях; на его лысеющей голове как-то криво, с намёком на явное уродство, примостились два серых глазика, готовых, казалось, в следующую же секунду лопнуть от несдерживаемого намерения рассказать пошлый анекдот. И был в его напряжении какой-то выверт в сторону слишком довольного своей унизительной судьбой человека. Как будто он находил сладость в своём положении и, слегка покачиваясь на пятках, говорил: «Да-да, мне нравится, когда меня унижают. Это, знаете, назло себе я так… чтоб мне же было неприятнее, но, вместе с тем, и приятнее, хе-хе…»

              Вздрогнула и почувствовала, как в животе неприятно бурлит. Прочь, прочь от этого мира. Я пыталась убежать от гнусности Глеба Эдуардовича, но всё ещё слышала позади себя его шаловливое мяуканье.

             Оказавшись внутри дома, я, вздохнув всею грудью, опала на диван и приняла как можно более томное выражение лица, дабы случайно вошедший мог увидеть во мне поэзию. В бордовой полутьме ощущалась густота богатого дома; сейчас все были на улице, ждали фейерверка, а я сидела здесь одна и думала, как бы отреагировали гости, найди они меня тут мёртвой. Я бы вполне могла скончаться от одного лишь испуга, вызванного во мне бесовской сущностью Глеба Эдуардовича — не самая красивая смерть, но, безусловно, сглаженная моим сходством с портретами Офелии. О, я была так на неё похожа, мне частно об этом говорили. Не скрою: мне крайне льстило такое сравнение, в конце концов, какая девушка не хочет быть подобна ей?

             В гостиную вошла Анна и, не сразу увидев меня, подкралась к столику с напитками, налила полный бокал и в два широких, мужеподобных глотка осушила его. Я не двигалась и не издавала ни звука — мне было интересно теперь, заметит она меня или нет?

             Проглотившая вино кузина стояла, будто собираясь с мыслями. Потом она поправила ресницы, причёску и развернулась к выходу. Тут-то мы и встретились взглядами.

             — Ах! Господи… Кристина, ты меня напугала. Почему ты тут сидишь одна? — она подошла и уселась рядом со мной, положила свою ручку, которая была шире моей, мне на плечо.

             — Мне кажется, я утомилась вечером. Весь этот шум, эти лица, люди… Устала от них! — я ответила с расчётом, что Анна увидит во мне вишенку лёгкой мизантропии, не переходящей черту.

             — Ой, не драматизируй. Там сейчас Святослав Игоревич рассказывает прескверный анекдот. Хочешь, пойдём послушаем?

             — Не хочу. Нет-нет-нет. Ни за что туда не пойду.

             — Какая ты у меня вредная! — она вольготно потрепала мне голову, из-за чего моя причёска подпортилась: я ничего не сказала, учитывая её нарастающее опьянение, но обиду затаила, чтобы припомнить потом, к случаю.

             Я молчала, а кузина никак не хотела уходить. Она стала меня уговаривать на какое-то новое приключение.

             — Да пойдём же! Говорю тебе, это очень смешно. Представь себе, младший брат госпожи N. (организаторши вечера) живёт в этом доме и почти никуда не выходит. У него там своя комната на втором этаже. Он наверняка ещё здесь! Кристина, дорогая моя, хорошая, самая красивая, ну пойдём же, пожалуйста! Я одна боюсь, а с тобой хоть куда.

             — Ладно, ладно. Анна, только я тебя прошу, обопрись на мою ручку и нигде тут не упади. Не хватало ещё, чтоб тебя увидели упавшей. Я такого позора не переживу.

             — Кристина! Я могу стоять на ногах.

             Мы поднялись на второй этаж и там потерялись в осмотре бесчисленных комнат, растворяясь в роскоши драпированной мебели и словно уходя всё дальше и дальше в обильную полутьму шелковистых помещений. Чем дольше мы там ходили, тем сильнее я ощущала на себе влияние плохо видимых, но отого ещё сильнее дурманящих орнаментов и ковров: всё было такое мягкое, и волнистое, и глубокое, что я сама себе стала казаться витающей в пространстве арабеской. И вот ещё одна комната, ещё одна дверь и дальше — я оглушена светом.

             Из-за резкой смены полумрака на блеск электрических ламп мои нежные глаза заслезились. Я прикрыла их и чуть заметно потрясла за рукав Анну, потому что она согнулась как огородная старуха и спрятала лицо в ладони, а выглядело это очень несуразно. Наконец, она выпрямилась. Чуть попривыкнув к новому освещению, мы обе свободно посмотрели перед собой и тотчас же насквозь смутились новым обстоятельством: мы были не одни. Перед нами стоял юноша в белом костюме, с и таким же белым лицом с доброжелательно-скромным выражением; я говорю так, потому что не могла поверить в существование человека, искренне живущего с таким видом. Я была уверена тогда, что он успел вовремя примерить маску ангела, дабы произвести на нас впечатление своей наигранной белоснежностью.

             Он выглядел как примерный кадет со своей образцово уложенной чёлкой, и его крайняя бледность, теперь вполне ставшая отличимой от бодрого света ламп, намекала на давно живущий в нём мираж здоровой жизни. В его тоненьком теле и впавших щеках, в как будто искусственно осветлённых чертах я заметила потёмки болезней, чем-то напоминавших бархат недавно виденных комнат.

             — Здравствуйте, — сказал он и, подойдя чуть поближе, поклонился нам обеим.

             Мы поприветствовали его в ответ, и я сделала это изящно, протянув ему руку для поцелуя, чуть согнув её в кисти и параллельно выставив свои фортепианные пальцы.

             Началось знакомство. Его звали Валентин Александрович, он действительно был младшим братом госпожи N, редко выходил из комнаты ввиду слабого здоровья и совершенно был не осведомлён о том, кто есть кто в Свете, кому доверять можно, а к кому лучше и близко не подходить. Словом, он представлялся чистейшим ребёнком в теле уже возмужавшего юноши.

             Но удивило меня иное. По всей его достаточно обширной комнате была проложена на столах игрушечная железная дорога, то уходящая ввысь, к искусственным холмам, то опускающаяся к долинам миниатюрных ив и берёз, где шла она вдоль застывшей реки бирюзового цвета. Валентин Александрович выстроил в своей комнате настоящий железнодорожный мир. Когда же он с помощью до сих пор удивлявшего меня электричества запустил перед нами маленький пассажирский поезд, демонстрируя то, как хорошо спроектирована его дорога и как смело поезд проезжает по крепким мостам и выходит из мрачных туннелей, я поняла, что передо мною стоит человек, несомненно, странный.

             Анна совсем расплескалась и теперь кружилась, смеялась и зазывала покрасневшего Валентина Александровича спуститься вниз, к остальным, где она будет непременно с ним танцевать вальс.

             — Ну пойдёмте же, голубчик! Как мило… тут у вас всё устроено! Какой интересный поезд, ха-ха! И вправду… едет! А куда? Валентин Александрович, расскажете?

             Я стояла рядом и придерживала Анну, чтоб она ненароком не сломала тут ничего. В окошечко затишья успела ей чуть-чуть шепнуть:

             — Дорогая моя, ты перебрала с алкоголем… присядь лучше…

             — И не подумаю, Кристина! Я хочу танцевать, вальс мне, подавайте платья, я буду… Там кружится вся!

             — Валентин Александрович, вы уж извините её, она просто слегка не в себе.

             — И совсем даже не обижаюсь и всё понимаю, — он показал мне приглушённую его грустными глазами улыбку и, словно пытаясь установить со мною некий контакт, как с кем-то, кто понимает его (хотя я не понимала), махнул рукой, мол, всё в порядке, «мы же всё понимаем».

             Это «мы» было мне тяжело осознать, потому что никаких «мы», в сущности, не существовало. И вообще зачем он так посмотрел на меня как на добрую родственницу? Я же его видела в первый раз. Но я подыграла, и улыбнулась в ответ своей девической, слегка неряшливой улыбкой, показывая ему, что согласна побыть вечерок его подругой.

             Но потом он заговорил, увлекаясь своим поездом. Валентин Александрович на удивление мало уделял мне внимания, как если бы я была какой-то простушкой со двора. Постоянно глаза его бежали за игрушечным поездом, и вся его щуплая фигурка как будто вытягивалась, стремилась лечь рядом с железнодорожными путями, приглашая поезд проехаться и по нему.

             — Посмотрите же, как аккуратно заходит он за поворот и следует к следующему пункту назначения! Вот небольшая избушка, я сделал её в прошлом месяце. Здесь живёт… кхм… Здесь живёт Фиделио. Это смотритель местного леса, который называется лесом Долгих Снов, потому что те, кто засыпают в нём — спят долго-долго и непременно высыпаются, и чувствуют себя прекрасно! Ой, смотрите скорее! Вот поезд едет по мосту над рекой! Как красив он собой, как величественно выглядит. Это, право, самое удивительное, что я видел в своей жизни. Как поднимается дым из его трубы, а этот звук, железный и сильный, словно великан. А вот ещё…

             В этом человеке было много сентиментальности, но пока ещё он не доходил до того состояния слащавости, когда от привкуса сладости на языке начинаешь кутаться в язвительность.

             Анна успокоилась и сидела на стуле рядом с выходом. Кажется, она начинала скучать, и всё пыталась меня зазвать к скорейшему уходу отсюда. Я же слушала Валентина Александровича, потому что мне было немного интересно узнать: как это так вышло, что вся его жизнь уцепилась за игрушечный поезд.

             — Я тут с самого детства. Сижу в этой комнатке, играю… Иногда, конечно, выхожу и в сад погулять.

             — А образование, университет? Не думали? — я скользила интонацией поверху, давая понять Валентину Александровичу, что, конечно, тоже отличаюсь от большинства и не особо забочусь об общепринятых и одобряемых путях жизни.

             — Ничего… Это так, знаете, пусто для меня, что не вижу смысла заботиться о подобном. Осталось жить мне, может быть, лет пять, шесть. Закончу университет и сразу в гроб, — он поднял взгляд на меня и нелепо улыбнулся.

             — Поезд же ваш, это увлечение с детства?

             — И совсем даже нет. Увлёкся железной дорогой я совсем недавно, всего-то около шести месяцев назад. Однако же и за такой короткий промежуток времени, как видите, смог кое-чего тут соорудить, обставить немного… Мне нравится, и… и, в общем, полюбил я это занятие всею душой…

             В этот момент громыхнул фейерверк, весь дом встрепенулся, и Анна, вдруг ожившая на своём стуле, подскочила и прямо-таки вынырнула из комнаты, побежав на улицу смотреть огоньки в небе. Я осталась с Валентином Александровичем: мне совсем не хотелось возвращаться в толпу, к тому же, было что-то приятное для меня и во внешнем, и даже во внутреннем — оставаться вот так рядом с человеком простым, наивным, подверженным детскому миропониманию. Я как будто сама на миг стала девочкой, той простой девочкой из воспоминаний, которая ещё не знала высокопарных слов и не пряталась в лучшие наряды, чтоб составить о себе нужное впечатление. Я вновь оказалась рядом с песочным дворцом, который строила на заднем дворике под тенью липы.

             — Вот и фейерверк, — с печалью заметил Валентин Александрович.

             — Вы не любите фейерверки?

             — Не то чтобы конкретно их… Я вообще громкие звуки и ощущение некоего возбуждения не люблю, когда все куда-то бегут, что-то вдруг подрывается в умах. Вы простите меня, что я так говорю неправильно, я не привык разговаривать с кем-либо кроме своей старшей сестры. Я очень много глупостей наговорил…

             — Не стоит, пожалуйста. Лучше скажите, вы бы хотели стать машинистом?

             — О, нет, совсем нет. Я, конечно, понимаю, почему вы так подумали, однако меня не привлекает работа подобного рода. Вообще же мне нравится именно мой игрушечный поезд, настоящие поезда меня пугают… Я видел однажды, и теперь решил держаться от них подальше. Такие большие и громкие вещи мне совсем не подходят. А вот мой маленький поезд, пускай он скромен в сравнении с миром, однако же как упорен и даже подобен герою в своём стремлении пройти путь до конца. Посмотрите! Вот сейчас он подъезжает к холму и теперь замедлится, однако непременно взберётся на самую верхушку и оттуда уже…

             Дверь открылась. Увлечённые разговором, мы с Валентином Александровичем и не заметили, как шум на улице утих. Зато теперь в комнату ворвалась целая толпа, которую, по всей видимости, привела Анна.

             — Ах, как здесь здорово, не правда ли? А давайте тут танцевать, с поездом, ха-ха! — говорила она то одному, то другому.

             И все облепились пылью улыбок, бестолковых словечек и острых замечаний по поводу увиденного. Мужчины потирали усы и с интересом поглядывали на диковинку. Женщины расхаживали и хихикали то тут, то там. Святослав Игоревич вспыхнул несколькими анекдотами по случаю, и те, кому надо было засмеяться — засмеялись. Комната, где прежде был свет и покой, теперь наполнилась тараканьей вознёй. Мне поплохело, я стала видеть в людях, в этих ухоженных дамах и их партнёрах копошение и мелочь.

             Валентин Александрович куда-то пропал. Я посмотрела кругом, и вот, заметила его: он отошёл в дальний угол и там, немного покопавшись во взглядах увлечённой толпы, вконец убеждённый тем, что на миг ускользнул от всеобщего внимания, спрятался в шкаф. Как он был отличен от этих мерзавцев во фраках! Как была и я отлична от всех них! О, я тоже захотела спрятаться, заражённая примером Валентина Александровича. Но не успела, потому что в комнате появился мой возлюбленный, Родион Шалов.

             Абсолютный усатый гусар, он был теперь мне настолько неинтересен, что я даже не хотела на него смотреть.

             — Дорогая моя! А вот и ты! Ха-ха, как я прекрасен собою и как прекрасна собою ты, когда рядом со мной! Давай же танцевать и прыгать через эти столы, как цыгане!

             Он взял меня за руку и повёл через толпу.

             — Ой-ё-ё… Какая чудесная парочка! — Глеб Эдуардович семенил позади нас.

             — Оставь нас, Глебушка, мы теперь вальс танцевать будем!

             — Да, вальс, вальс! — со всех сторон, и от Анны тоже засверкали пьяные слова и требования.

             Мы стали с Родионом танцевать, и на поворотах я стремилась углядеть в шкафу взгляд Валентина Александровича, но ничего не видела. Я заметила только, как Глеб Эдуардович отвертел какую-то детальку со стола с железной дорогой и сунул её себе в карман.

             Я растворялась и уходила прочь от самой себя, мне было дурно, я заносила в себя вино за вином, и, вконец убитая вечером, вынырнула куда-то далеко-далеко, где я была только женщиной и больше ничем. Родион Шалов рядом со мной, а Валентин Александрович в шкафу… И так всю жизнь со мной, так всегда…

             Ночь выдалась длинной, и на следующий день, после обеда, я надела новую шляпку и пошла гулять в парк с Родионом Шаловым. Я была, к его удивлению, грустна и подавлена, и, когда мы сидели на скамейке, глядя на уток, я томно вздохнула и положила свою нежную головку ему на плечо.

             — Что такое, дорогая?

             — Ничего…

             Я ответила с небрежностью, кстати подходившей мне в этот момент. Конечно, он никогда не сможет меня понять. Моя душа закрыта для таких людей, как Родион или Анна: я слишком сложна для них, и, скорее всего, настолько же сложен для окружающих и Валентин Александрович. Я смотрела на реку и думала, как бы отреагировал теперь Родион, если бы я побежала в неё топиться; конечно, он бы бросился меня спасать и, спасши, на берегу бы покрыл моё милое личико поцелуями. Поэтому и смысла топиться нет — буду сидеть здесь на скамейке, в тени Родиона и смотреть на уток, а вечером засну за чтением какого-нибудь готического романа.