Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Символ мира

Сборник
Последний конкурс (2025)

Егорыч вошел в тесную подсобку, привычно нашарил выключатель, поймал раскачанную ворвавшимся ветром лампочку без абажура, и вздохнул. Вздохи у него вырывались невольно, и первый в день был обычно посвящен очередному темному утру на нелюбимой работе.

Включив чайник, он торопливо начал переодеваться. В подсобку вела отдельная дверь с улицы, закрывающаяся неплотно, и в щели задувал злой зимний ветер. Из отопления внутри был только небольшой тепловентилятор, так что по утрам бетонный пол морозил ноги даже через толстые шерстяные носки и Егорыч старался стоять на цыпочках, пока натягивал теплые спецовочные штаны.

Закипевший чайник со щелчком отключился. Насыпав заварки в давно не мытую чашку — все руки не доходили — Егорыч залил ее кипятком и бросил туда пару ложек липового меда. Осмотрев свои скромные владения, дворник вздохнул. Соли оставалось всего четверть мешка. Еще в августе он начал напоминать о ней администрации. И вот, в декабре неожиданно наступила зима, и вся грязь превратилась в голый лед, а соли ему до сих пор не выдали. А уж о средствах более современных, не разъедающих обувь и асфальт, не приходилось даже и мечтать. Зато бог знает сколько денег было потрачено на украшение ТЦ и прилегающей территории к новогодним праздникам. А если Егорычу придется вручную расчищать все ледорубом, то кого это волнует?

А кроме того, всю ночь бесновалась метель, заметая снегом лестницы и глухие углы. Работы сегодня предстояло много. Егорыч выпил чай залпом, подхватил снеговую лопату и вышел на улицу.

Начинал он каждый раз с северо-западного угла территории, на заднем дворе торгового центра, где в узком проходе между высоким бетонным забором и зданием ТЦ была устроена курилка для сотрудников. Здесь стояла урна и наклеено было древнее, полуистлевшее воззвание: “Люди, не бросайте бычки на землю!”, а под ним из снега уже торчало несколько разноцветных окурков. Простая логика подсказывала — кем бы ни были смельчаки, которые пробрались сюда, почти по пояс проваливаясь в снег — людьми они не являлись. Егорыч со вздохом подцепил окурки краем лопаты и бросил их в урну.

Ему нравилось расчищать снежные завалы. Простая, размеренная, не требующая внимания работа, позволяла ему отключится от реальности, прислушиваясь к музыке, к подчеркнутой ритмичным шорханьем лопаты внутренней своей мелодии. Музыкой была вся его жизнь, пусть даже мелодия ее была нестройной, а текст дурацким. Но ведь из песни слова не выкинешь.

Из своих глубин он выныривал только когда с ним кто-то заговаривал, что случалось удивительно часто, хотя, казалось бы, что прохожие могли сказать дворнику. И что Егорыч мог сказать им?

Шорх, шорх, шорх.

— Вот правильно, правильно! — донеслось, как если бы откуда-то издалека. Несколько мгновений ушло у Егорыча, чтобы понять, что относится это к нему, и поднять взгляд на говорившего.

Перед ним стоял не по погоде одетый мужичок лет сорока. Видимо он не ожидал успеть замерзнуть за время короткой пробежки от ТЦ к машине или наоборот. Бритая наголо голова, кожаная куртка нараспашку, натянутая на глобус солидного брюшка футболка. На футболке — кресты, черепа, надпись: “За Русь порвусь”.

— Русских людей надо нанимать, — продолжал скинхед, — так мы Русь от басмачей и очистим! И ты про нас не верь, что про нас говорят, что мы нацисты. Мы православные! Вот, держи. Я тут у одного чурбана взял, есть и нормальные…

С этими словами скинхед сунул в руку дворнику три мелких зеленых яблока и пошел дальше. Егорыч только хмыкнул и сунул яблоки в карман спецовки, возвращаясь в свое блаженное беспамятство.

Шорх, шорх, шорх.

— Бог в помощь, брат, — спустя минуту или час послышалось снова из реального мира. Черноволосый, чернобородый человек с бронзовой кожей смотрел на Егорыча, направив указательный палец в небо. Дворник кивнул. Человек кивнул в ответ и продолжил путь…

Шорх, шорх, шорх.

— Девушка! — не успев еще толком снова взяться за дело, услышал Егорыч. Он обернулся, нарочитым движением почесал недельную щетину. Стоявшая за ним женщина осеклась, — Ой. То есть, молодой человек. Простите, пожалуйста.

— Да ничего, — Егорыч пожал плечами, — случается сплошь и рядом.

— Ага… Я хотела спросить, вы не знаете, где здесь можно сделать ксерокопию?

Некоторое время дворник изучал ее недоверчивым взглядом. Не шутит ли? Но в лице женщины не было ни намека на издевку, только нетерпеливое внимание. Тогда он указал древком лопаты ей за спину, где, в нескольких метрах от них, ничуть не скрываясь располагалась “Копирка”. Женщина кивнула и побежала делать свои важные ксерокопии.

Шорх, шорх, шорх.

Время потекло спокойно, и вдруг снова, неожиданно, как восклицательный знак в конце строки:

— Я извиняюсь, — интеллигентного вида старичок совал под нос Егорычу какую-то загадочную деталь, — вы не знаете, где можно купить реле для холодильника?

 Егорыч вздохнул. И этот ведь тоже не издевался. Ни тени сомнения не было в нем, что дворники обладают тайными знаниями на все возможные темы. Хотя, казалось бы, что Егорыч может знать о холодильниках, кроме того, что в его каморке холодно, как в морозильной камере?

Следующие пятнадцать минут он объяснял старику как найти на цокольном этаже ТЦ, расположившегося на другом конце города, небольшой магазинчик, где есть все для холодильных нужд.

Насчет починки холодильника Егорыча спрашивали не впервые, и он успел подготовиться.

Так незаметно наступило время обеда. Зимой перекус обычно выходил простым — что-нибудь быстрого приготовления, что можно заварить кипятком из чайника. Разогреть что-то посерьезней было негде, а грызть ледышки, в которые превратились бы любые домашние заготовки, не было никакого желания. Но сначала нужно было позаботиться о своих подопечных. Мусорные баки на заднем дворе всегда были полны еды, так что с лихвой хватало на всех.

Первыми, оторвавшись от своих загадочных дел, пришли кошки. Они терлись о ноги Егорыча, мяукали, заглядывая ему в лицо и улепетывали, зажав в зубах сосиски и котлеты из бургеров. Затем его окружала шумная, теплая, мокроносая свора собак, что вежливо, по одной, принимали в пасти косточки, чтобы, чуть отдалившись, тут же начать за них грызню. Затем подходили люди, отверженные. С людьми Егорыч действовал избирательнее, благотворительность его не распространялась на совсем уж опустившихся. Только на тех, кто еще сохранял человеческий облик и был способен вести себя прилично. Сегодня зашел только один, Степаныч, которого он хорошо уже знал. Для него он даже приготовил специальный гостинец — почти не начатый тубус дорогих чипсов, который кто-то оставил на скамейке.

— Десять лет такие не ел, — усмехнулся Степаныч. — Знаешь анекдот? Поймал бомж золотую рыбку, она, как положено, ему пообещала желание исполнить. Бомж ей и говорит: “Хочу, чтобы у меня все было”. А она ему: “Легко. Вот смотри, ты же не всегда был бомжом? Была же у тебя, наверное, раньше семья, дом, машина, все как у людей?”. “Допустим”. “Ну вот видишь? У тебя все было”.

— И он рыбку за такие шутки сожрал?

— Об этом история умалчивает. Но вот у меня же тоже все было. И я бы сожрал. Ладно, Егорыч, давай. Спасибо.

— Да не за что.

Последними, когда горизонт был чист, слетелись голуби, давно уже нетерпеливо перетаптывающиеся на окрестных гуртах. Им Егорыч бросил несколько горстей покрошенного хлеба. У голубей кормежка всегда превращалась в побоище. Они таранили друг друга, шлепали крыльями, топтались по спинам товарищей и клевались с остервенелым воркованием. Особенно бушевал обычно белый голубь, крупный, едва ли не в два раза больше остальных. Вот и сейчас он разогнал всю стаю со своего участка и жадно заглатывал крошки.

— Тоже мне, символ мира, — хмыкнул дворник, глядя на него.

Один только серый голубок держался в стороне, не принимая участия в общей потасовке. Вместо этого он внимательно смотрел на Егорыча, скосив глаза над клювом.

— Что, не дают поесть? — сказал ему Егорыч, и выудил из кармана завалявшийся там кусок хлеба и бросил голубю, — Вот, кушай.

Голубь скосил взгляд на угощение затем снова вперился взглядом в дворника.

— Кушай, ага, — ответила птица ворчливо, — черствый, замерзший, да еще и с коркой. Что я тебе, дятел, что ли?

На несколько секунд Егорыч застыл. После чего замахнулся на птицу лопатой:

— Нет, нет, нет. Мне этого сегодня не нужно. Мне это вообще не нужно. Давай, лети отсюда.

В ответ на угрожающие потрясания инструментом, голубь даже и не подумал улететь или хотя бы отбежать в сторону.

— Вот, — спокойно сказал он, — хозяин, называется. Даже больше, приемный отец. Мало того, что не узнал, так еще и замахивается на дитя лопатой. А я тут, между прочим, по делу. Тебя главный вызывает.

— Да я уж догадался, — дворник оставил бесполезные взмахи и оперся лопату, — потому-то и гоню. Не хочу. Не могу. Не пойду.

— Да кто ж тебя спрашивать будет, чего ты хочешь? Петрович общий сбор объявил, но тебе так даже особое приглашение. Дело серьезное.

— Ну так скажи им что я умер. Или в запой ушел. Петрович к такому с пониманием относится.

— Не в этот раз. Говорю же, дело серьезное. Мне сказано было тебя хоть мертвым, хоть пьяным, хоть мертвецки пьяным, но доставить. Иначе мне шею свернут и в суп.

— Света… — скептично скривился Егорыч.

— Света, Света… Я уже год как Света. Вот вы, люди. Такие типа умные, города там строите, атомные бомбы изобретаете. А самца от самочки отличить не можете, хотя любой голубь с этим справляется. И теперь зовут меня, представителя сильного пола, Светой. А это ведь нынче законом запрещено. Посадят тебя, Егорыч, посадят. Но сначала тебе все равно нужно к главному. Собирайся.

Сопротивляться не было смысла. Свету в суп никто, конечно, не отправил бы, но, зная главного, в покое он бы все равно бы Егорыча не оставил.

— Ладно, запрыгивай, — сказал дворник, оттягивая капюшон спецовки.

Света принял приглашение, взлетел сначала на плечо, затем протиснулся в капюшон и удобно там расположился. Теплая птица, греющая шею, вызывала легкую ностальгию — вот так Света катался на Егорыче будучи еще неоперившимся, писклявым птенцом, выпавшем из родного гнезда. Разве что тогда он был полегче, а не полукилограммовой курицей, как сейчас. На голубя тоже, верно, нахлынули воспоминания, потому что он тут же взялся перебирать клювом волосы дворника, как часто делал в старые добрые времена.

Быстрым шагом Егорыч вернулся в подсобку, отряхнул с лопаты налипший снег, поставил ее в угол и взял свою любимую метлу. Конечно, лопата тоже подошла бы, не считая плохой аэродинамики, но все же классика обычно считалась классикой не просто так.

Егорыч вышел на улицу. Снег, что до этого срывался по снежинке, вдруг повалил как пух из распоротой подушки. Это было на руку дворнику, хотя и придется завтра делать всю работу заново. Уж не сам ли главный решил подсобить? Если и правда объявлен общий сбор, то не помешала бы маскировка.

Быстро оглянувшись — не смотрит ли кто — он сел на метлу и неуверенно, рывками взлетел. Таиться было, в общем-то и не обязательно. Для обычного человека, не занятого поисками туалета, ксерокопии или реле для холодильника, дворники были невидимы. Дворник, летящий на метле, был для них невидим тем более. Сознание обывателя подобное зрелище просто отказывалось воспринимать, предпочитая оставаться в блаженном неведении. Разве что неожиданный общий сбор, когда дворники летали не по одному, а целыми косяками, мог создать достаточные возмущения в информационном поле, так что даже менеджер среднего звена мог испытать невольный, неизъяснимый порыв посмотреть вверх из окна офиса и увидеть реальность такой, какая она есть. Так что метель, естественная или рукотворная, была весьма кстати. Летом бы пришлось либо тратить лишнюю энергию на настоящую невидимость, либо тарахтеть на метро.

Тем временем Света сунул клюв ему в ухо и блаженно сопел. При всей своей напускной ворчливости, фамильяр соскучился по хозяину. Да и Егорыч в свое время прогнал его неохотно. Им было уютно вместе. Но птице нужно небо, а дворник бы обошелся без лишнего шпиона главного. Бог знает почему, но все животные были от Петровича без ума, хотя тот их не кормил, не гладил, только, бывало, буркал на них что-то неразборчиво-пренебрежительное. Распространялось это и на фамильяров в том числе, так что главному они докладывали все, даже, бывало, во вред хозяевам.

— Куда летим-то? — спросил дворник, выровняв метлу и зависнув над крышами окружающих зданий.

— На танцы.

Егорыч медленно кивнул, пытаясь сориентироваться. Повел древком метлы вправо-влево, бормоча: “так, север у нас там, значит парк будет по правую руку, ясно-понятно”, и, определившись, тронулся в путь, постепенно набирая скорость.

Летать на метле было комфортнее, чем выглядело. Тонкий черенок ни на что важное не давил и никуда не впивался. Собственно, Егорыч его почти и не чувствовал, как не чувствовал собственного веса. Метла-то по сути была и оставалась обычной метлой, для обывателя годной, только чтобы сметать пыль и сухие листья. Но посвященному дворнику она позволяла сосредоточить внимание и воображение на идее полета, настолько полной, точной и яркой, что она становилась реальностью.

Правда, ей приходилось все же бороться с реальностью объективной. Неподвластный силе притяжения, Егорыч все же летел против ветра сквозь метель. Снежинки, обычно такие белые и пушистые, на скорости зверели, секли лицо, и норовили залепить нос. Можно было создать нечто вроде невидимого лобового стекла, но это требовало бы лишних усилий, а уставать раньше времени не стоило. Главный ведь вряд ли вызывал его просто попить чаю с печеньем. Так что дворник просто опустил голову пониже и потуже затянул капюшон, от чего Света негодующе хрюкнул.

 Скоро парк раскинулся под ним, пустой и мрачный в это время года. Где-то ближе ко входу, к протоптанным тропкам, может и бродили родители с сопливыми от мороза детьми на ярких пластиковых санках, но здесь, в глубине, не было ничего кроме голых серых деревьев и свиста ветра в ушах. Егорычу пришлось сделать несколько кругов, прежде чем он нашел то, что искал — круглую проплешину в этом дремучем лесу.

Затерянная и заброшенная открытая танцплощадка, окруженная арочной стеной, на которой кое-где еще не облупилась персикового цвета штукатурка, была уже расчищена настолько, насколько это было возможно в такую погоду. Инстинкт брал свое и собравшиеся дворники спешно наводили порядок. Только и слышно было что шуршание метел и птичье разноголосье фамильяров.

Приземлившись, Егорыч кивнул знакомым. Рыжий как лиса и такой же хитрый Макарыч, братья-близнецы Семеныч и Семеныч, Андреич с двумя метлами за спиной, одна из которых была выкрашена серебрянкой. Главного пока не было видно, но он не заставил себя долго ждать.

Петрович явился, как всегда, эффектно. Рухнув с неба, он задержался у самой земли, поднимая клубы снега, и, перехватив метлу, тут же перешел на шаг, двигаясь к центру танцплощадки. Двумя черным росчерками на полотне метели, два ворона, один за другим, упали ему на плечи — его фамильяры, Гоген и Моне.

Главный воплощал в себе то ли идеал, то ли стереотип. Стеганый серый ватник, кое-где покрытый пятнами неизвестного происхождения. Винтажные кирзачи 1941 года, из первой партии произведенной на заводе “Кожимит”. Растрепанная и засаленная шапка-ушанка с красной звездой, серпом и молотом. Метла, классическая, охапка хвороста, затянутая проволокой вокруг узловатой палки. Веточки покрыты были нежными весенним почками и, казалось, светились мягким собственным светом. По слухам, она была собрана из побегов Мирового Древа. Довершали образ всклокоченная седая борода, резкая, почти безгубая прорезь рта в ней, морщинистое обветренное лицо и дымчато-белый стеклянный правый глаз, смотревший с не меньшим вниманием, чем живой левый. “Главный” был полным титулом Петровича. Не главный дворник, не старший менеджер по облагораживанию прилегающей территории, не верховный чародей ковена. Просто главный.

Ему не пришлось призывать к молчанию и вниманию. Стоило ему появится, как все разговоры тут же стихли и все взгляды устремились к нему.

— Тянуть резину не буду, у нас проблема, — сказал главный небрежно-деловым, почти равнодушным тоном, — артефакт недопустимой силы попал не в те руки. Нужно получить его обратно и сдать на хранение. Сделать это нужно аккуратно, во избежание дипломатических проблем. Сила, к которой он попал — из тех, с кем не стоит бодаться в открытую. Лучше выкрасть. Нужен доброволец. Пока один. Но если по-тихому не выйдет, то идем на штурм всем скопом. Церемониться слишком тоже не стоит, артефакт слишком опасен.

Вызываться никто не хотел. Дворники стояли, мялись, оглядываясь по сторонам, одновременно делая вид, что их сказанное в общем-то и не касается.

— А что насчет Егорыча? — подал голос Макарыч, — Он у нас спец по таким делам. Он однажды коня у цыган украл.

“Сука рыжая, ну получишь ты у меня потом”, подумал Егорыч, но вместо этого сказал насколько возможно спокойно:

— Не украл. Они его оставили на солнце, я перевел его в тень. Если они его потом не нашли — это уже не моя вина и не моя проблема.

— И увел молодую невесту у цыганского барона, — не сдавался рыжий.

— Рада сама от него ушла. Потому что он ей в деды годился, — огрызнулся Егорыч, — И со мной побыла недолго. В любом случае, я не понимаю, какое отношение это может иметь к нынешнему делу.

— Отношение такое, что ты, видно, везучий, раз до сих пор живой. На целый табор ведь зарвался, — сказал Петрович не оборачиваясь к нему, только косясь стеклянным глазом, — а нам везучий и нужен.

— Но сдюжит ли? — усомнился старик Геннадьич, который своим впавшим беззубым ртом и тонкой шеей, торчавшей из необъятного тулупа, походил на черепаху, — В прошлый раз-то как он дров наломал, батюшки.

Дров Егорыч в прошлый раз действительно наломал целую поленницу. Вот именно чтобы потом его ни о чем больше не просили. Хотя и сделал в итоге то, что было сказано

— Простим нашему добровольцу ошибки молодости, — в тоне Петровича не было ничего кроме начальственного благодушия, но Егорыч слишком хорошо знал главного, еще по времени проведенному у него в учениках, чтобы не заметить едкую иронию, — За ошибки те, кстати сказать, ему тоже ничего не было. Я же говорю, везучий.

— Так я уже доброволец? А я ведь вроде еще не вызывался. Даже наоборот.

— Понимаешь, Егорыч, — тут главный наконец повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза, — работа у тебя такая — порядок наводить. Сам не вызовешься, так тебя вызовут. Смекаешь?

Смекал, конечно. Еще как только Света передал что ему было особое, можно сказать — опричное приглашение, то ясно уже было что отвертеться не выйдет. Но Егорыч бы себя не уважал, если хотя бы не попытался. Правда, ломаться слишком долго тоже не стоило.

— Ладно, — пожал он плечами, — что конкретно делать нужно?

— Давай в сторонку отойдем.

Вместе они прошли под аркой, в тишину зимнего парка.

— Слушай, — голос главного стал мягче, человечнее, — если бы я думал, что ты не справишься, я бы и не предлагал. Взял бы кого-то другого.

— Да уж ясно. А Макарыча тоже ты надоумил мою кандидатуру выдвинуть?

— Нет, но на него можно было в этом плане рассчитывать. Он тебя недолюбливает. Тебе лучше знать за что.

— Кто ж его знает… Он всех недолюбливает. Характер такой, — о конфликте из-за Рады главному знать было не обязательно. Хотя он наверняка и так знал, — Так все-таки, что там за дело?

— Вот, — Петрович достал из-за пазухи ватника новый айфон, который в его руках выглядел чудовищным анахронизмом, показал фото.

Ничего интересного или необычного на фото не было. Песочные часы в вычурном бронзовом корпусе, декоративная безделица, удел которой собирать пыль на полке.

— Эту штуковину тебе нужно аккуратно отобрать. Как я уже сказал, действовать лучше скрытно, хотя не уверен, что выйдет. Действуй по ситуации, в общем. Подмога будет недалеко, если что.

— Ясно-понятно. Сделать это невозможно, но ты сделай. Все как всегда, короче.

— Ну да, как всегда, — легко согласился Петрович, — никто и не обещал, что будет легко.

— Да ведь именно что обещали, — Егорыч поморщился, — Я же думал дворником быть это что — шорх-шорх метлой, и домой. Хотел на дно уйти, где меня доставать никто не будет. И когда устраивался, мне начальство сказало, что так и будет. Это же потом уже выяснилось, что они у меня не главное начальство, и что у меня будут еще дополнительные обязанности. Ну, проехали. Адрес-то какой?

— Сейчас скину, — Петрович ткнул заскорузлым ногтем с траурной каймой в экран и у Егорыча звякнуло уведомление мессенджера.

Повисла неловкая пауза. Егорыч молчал, ожидая дальнейших указаний. Главный же, против обыкновения, как будто не находил что сказать.

— Ну, с богом, что ли, — махнул он наконец рукой.

Принужденный доброволец только кивнул и вскочил на метлу. В этот раз он взлетел легче, одним рывком поднявшись выше самых высоких деревьев.

***

— Просыпайся, мы на месте.

— Фамильяр никогда не спит на работе, — глухо отозвался Света. Голубь выбрался из капюшона на плечо, потянулся, стоя на одной лапе и пару раз взмахнул крыльями, разминаясь.

Указания главного привели их на окраину города, царство жилых массивов и остановившихся заводов. Егорыч спустился на землю неподалеку от нужного адреса. Дальше стоило идти пешком. Обывателям он, возможно, был незаметен, но всевозможные силы, таящиеся в этом мире, к обывателям не относились. И никто им не мешал начать вести огонь из окон по подозрительно вьющимся вокруг их обители дворникам.

Обитель эта была видна издалека. Тонкая башня посреди изрытого пустыря, единственная новостройка в окружении советских панельных домов. Но в отличие от них — безглазая, мертвая. Пустые оконные проемы, граффити окаймлявшее весь первый этаж. Егорыч рискнул приблизиться. Пустырь был обнесен невысокой оградой, покрытой брезентом с повторяющейся надписью: “ЖК АЛЬТУС. Новые дома — новый уровень жизни”. И даже с такого расстояния он почувствовал нехороший душок гиблого места. Тошнота подкатила под горло, и он спешно сдал назад, в ближайший дворик, под сомнительную защиту чахлых, голых деревьев.

— Слетай-ка на разведку, — сказал дворник Свете.

— Сам слетай, не хуже меня умеешь, — огрызнулся голубь.

— Ты незаметнее будешь. Птицы вокруг них летают чаще, чем мужики на метлах.

“Но может и не летают”, мысленно закончил Егорыч. Отчего-то ему казалось, что вокруг башни нет и не может быть ничего живого. Что летом даже сорняки не растут на пустыре и даже мухи минуют его десятой дорогой.

Голубь недовольно фыркнул, но все же сильно оттолкнулся лапами от плеча и взвился в небо.

Потянулись долгие минуты, Егорыч уже успел начать волноваться — не случилось ли чего? Но тут Света спланировал к нему на голову откуда-то из-за спины, и сказал, нагибая голову так, чтобы встретиться с хозяином глазами:

— Ничего. Пусто. Во все окна заглянул — один мусор. Но у тебя же как раз метла под рукой. Можешь там порядок навести.

Бесцеремонно сняв его с капюшона и пересадив на плечо, Егорыч уточнил:

— Но ты только снаружи смотрел, внутрь не залетал?

— Нет. Атмосфера там такая, — голубя передернуло, — Недобрая. Внутрь как-то не хочется. Чувствую, что обратно не вылечу.

— А что на крыше?

— Крыша, чему там еще быть.

— Но со входом же? Внутрь спуститься оттуда можно?

— Можно. Наверное.

Хмыкнув, Егорыч стал прикидывать. Понизу, через главный вход — нельзя, там его точно ждут. Даже если не его лично, то уж какая-то охрана точно есть. Но вряд ли они ожидали что кто-то явится через крышу. Полет был доступен немногим. Он был одним из тайных знаний, принадлежащих дворникам и только нескольким избранным за пределами их круга. Ну и уборщицам, конечно, но те ни в какие чужие дела предпочитали не вмешиваться. А значит есть небольшой шанс, что его хотя бы заметят не сразу.

Дворник запрыгнул на метлу и низко, у самой земли, полетел прочь от башни. В сонном районе, в середине рабочего дня, да еще и в такую погоду, не было прохожих, от которых нужно было бы уворачиваться. Стоило зданию скрыться в снежной мари, Егорыч резко задрал древко метлы вверх, начал набирать высоту, все выше и выше, насколько хватило сил. Выровнялся, развернулся.

Город исчез. Дворник оказался посреди бескрайней грязно-белой метели.

— Веди, — шепнул он Свете.

Голубь кивнул, повел головой, прислушиваясь к неведомым людям внутренним ощущениям и вдруг застыл, клювом, как стрелкой компаса неизменно прикованный к цели. Егорыч двинулся в указанном направлении, не меняя пока высоту. Только когда Света вытянулся строго вниз, он отпустил ставшее привычным мысленное усилие, отдал себя снова в лапы гравитации и пошел в свободное падение.

— Тормози, — сказал через несколько секунд голубь, но Егорыч пропустил его слова мимо ушей. Света тут же повторил, уже обеспокоенней — Тормози!

Ветер свистел в ушах, снег сек лицо.

— ТОРМОЗИИИиии! — истошно завопил Света и сорвался с плеча, то ли в испуге, то ли унесенный встречным ветром.

Крыша резко возникла из мглы перед дворником и только в самый последний момент он снова сосредоточил волю, хватаясь за что-то неизъяснимое, невидимое, и мягко ступил на припорошенную снегом кровлю. Скоро Света догнал его, и, приземлившись на плечо, больно тюкнул в небритую щеку.

— Знаешь, почему люди не летают как птицы? — спросил он, и сам же ответил, — Потому что люди летают как долбоебы.

Здесь, в эпицентре, зловещий дух был настолько силен, что Егорычу почти стало дурно. Он чувствовал себя так, будто оказался с головой погружен в источающую гной рану. Он почти чувствовал тяжелое зловоние гниения. Да по сути место это и было подобной зараженной раной вокруг впившегося в тело мира инородного тела. Нечто совершенно чуждое, явившееся из внемировой тьмы, поселилось в высотке Альтуса. Неудивительно, что Петрович не хотел связываться с этим нечто в открытую. Егорыч нашел взглядом дверной проем и вовсе не гостеприимную лестницу, ведущую вниз. Он ступил на нее, спустился на один пролет…

… И тут же понял, что зря только выделывался. Можно было просто пинком открыть парадный вход с криком “вот он я, посмотрите на меня!”. Сущность, что была здесь хозяином, уже знала о нем, и обволокла его мороком. Свист метели, зимний холод как будто попросту выключились, уступая место теплому, затхлому воздуху давно не проветриваемого помещения. Голый бетон лестницы под ногами сменился бархатистым красным покрытием.

— Красную ковровую дорожку нам простелили, надо же, — буркнул Света, — Издеваются.

— Тише, — шикнул на него Егорыч, хотя в этом и не было особого смысла.

Спустившись до площадки, дворник остановился. Выбор лежал между лестницей, ведущей дальше вниз, и дверью на этаж. Где искать артефакт — неясно. Даже если предположить, что изнутри здание было не больше чем снаружи, что было вовсе не обязательно, на поиски ушли бы в лучшем случае часы. И вряд ли ему дадут возможность так долго копаться. Оставалось полагаться на удачу и наитие. Поколебавшись, Егорыч толкнул дверь.

По обе стороны от него тянулся длинный коридор с одинаковыми закрытыми черными дверями. Прямо перед ним — два лифта. Один из которых уже гудел, поднимаясь. Створки дверей разъехались в стороны, и из лифта, преисполненный достоинства, вышел черный козел.

Недружелюбно взглянув на непрошеных гостей, козел аккуратно цокнул копытом передней ноги. Пол дрогнул под ногами, зашатались стены, посыпалась с потолка штукатурка. От места удара расползлась широкая трещина, которая, впрочем, сразу же начала затягиваться. Козел снова посмотрел на дворника, теперь уже выжидая.

— Мне ка-кажется, этот козлик войны все-таки хочет, — дрожа и заикаясь протарахтел Света.

— Не думаю, — ответил Егорыч.

От козла он не чувствовал никакого злого умысла. Наоборот, тяжелый животный дух, казалось, скрадывал, смягчал нечестивую атмосферу проклятого места. По наитию, он запустил руку в карман и достал оттуда три мелких зеленых яблока и протянул козлу. Тот с интересом вытянул шею, и, после недолгих сомнений, приблизился, и взял угощение теплыми, влажными губами. Пока он хрустел и чавкал, Егорыч осторожно потрепал его по холке.

— Друг, а не подскажешь ли ты… — начал дворник, но его прервало гудение лифта. На перехват ему, верно, решили послать нового цербера, неподкупного и не такого дружелюбного.

Двери распахнулись и оттуда вышла девушка в простом платье с цветочным узором на подоле. Половина лица ее оплыла, как после страшного ожога, другая же половина была прекрасна. Она оценивающе посмотрела на представшую перед ней картину. Егорыч все продолжал неосознанно поглаживать козла.

— Надо же, — усмехнулась она, — подружился уже с Бафометом. А я думала придется тебя с рогов снимать. Пойдем. Костя тебя уже ждет. Часы у него.

Наглость в этом была неописуемая. Вот так просто звать в очевидную ловушку. За время работы дворником, Егорыч привык, к тому, что его заранее считают идиотом, когда не считают всезнающим, но это переходило всякие границы.

— Ладно, веди, — согласился он. В конце концов, в том, что его недооценивали были и плюсы. Так Егорыч мог неожиданно сыграть свою козырную карту. Если бы она у него была.

Жестом, девушка пригласила его в лифт, и они вошли в него вместе. Все время пока они спускались, она смотрела на Егорыча спокойным, внимательным взглядом одного бесконечно синего глаза. Скоро ему стало неожиданно неловко за свою грязную спецовку, за небритость, за метлу в руках. Стало стыдно за себя всего. И в то же время он не мог не замечать нежную кожу ее шеи и одну тонкую прядь волос за ухом, выбившуюся из общего строя прически. И от этого тоже его уверенность в себе таяла как брошенная в костер свеча.

Когда они прибыли, Егорыч вылетел из лифта пулей. То ли у двуликой была какая-то особая сила, то ли просто сказывалось то, что он несколько месяцев уже не бывал в женском обществе.

— Сюда, — окликнула его девушка.

Она стояла перед одной из одинаковых дверей. К черной искусственной коже обивки были прибиты хромовые цифры номера: 85. Двуликая открыла ему, приглашая, но сама осталась снаружи.

Стоило дворнику войти, как тело перестало ему повиноваться. Это было сковавший его целиком болевой захват. Он едва мог моргнуть или перевести взгляд. Егорыч оказался в квартире студии, почти не обставленной. Прямо напротив него раскинулась ширь панорамного окна во всю стену, с видом на закат огромного, красного солнца над совершенно чужим, нечеловеческим городом. Перед окном — небольшое круглое возвышение, на котором не было ничего, кроме постамента, с лежащими на боку песочными часами, и силуэта стоящего спиной к нему человека.

— Добро пожаловать, — человек обернулся, — я давно ждал какого-нибудь собеседника.

Это был молодой парень в длинном черном плаще, вроде тех что покупают под впечатлением от просмотра “Матрицы”. Против света черты его сложно было разглядеть, но они, казалось, сами по себе были неясными, расплывчатыми. И когда он двигался, за ними угадывалось, проскальзывало что-то другое. Что-то склизкое, мертвенно синее, бескостное. Человеческий образ его был не более чем наваждение, гламур. Но Егорыч чувствовал, что он не был здесь хозяином. Хозяин Альтуса не имел никакой формы вовсе. Костя продолжал вещать:

— Я мог бы, конечно, поговорить с Анной, — он кивнул дверь, — или другими своими соседями. Но они не до конца меня понимают. Они не прошли через то же, что я и, скорее всего, ты.

Парень взял с постамента часы, перевернул их, так что тонкая струйка песка потекла из полной верхней чаши в пустую нижнюю.

— Ты ведь, наверное, и не знаешь, за чем тебя послали? Что именно делает этот артефакт? Да собственно, никто точно не знает. Создатель его был безумнее чем Лемаршан или Аль-Хазред. Но из заметок его, найденных после того, как он покончил с собой, ясно было одно — когда время выйдет, когда упадет последняя песчинка, настанет конец всему, — Костя пожал плечами, — Неясно, правда, какую форму он примет. Последняя волна, или последняя война, или просто погаснет свет и все исчезнет. Никто даже не уверен, действительно ли что-то случится. Почему-то до сих пор никто не решился проверить. Но если правда... Представь, насколько велика будет эта жертва. Никаким гекатомбам древних, никаким кровавым пиршествам ацтеков не сравниться с ней. Целый мир, мой мир, добровольно отданный на заклание.

Парень возбужденно жестикулировал, прохаживаясь взад-вперед перед окном. Тем легче было видеть сквозь его гламур. Но видеть это Егорычу вовсе не хотелось.

— И не просто добровольно! А с большим удовольствием. И в этом, я думаю, ты меня поймешь. Ты же дворник. Тебе хорошо должна быть хорошо знакома проблема мусора людского. И ясно должно быть, почему этот человеческий мусор нужно сжечь, — кривая, кровожадная улыбка заиграла на лице-маске, — О, как долго я мечтал об этом моменте. Получая удар за ударом от нашего мира, я все представлял, как из безопасного места, из тихой гавани, я когда-нибудь буду смотреть, как все сгорает в мировом пожаре.

Костя остановился, посмотрел прямо на дворника:

— Ну так как, присоединишься ко мне в созерцании?

Рот Егорыча стал вновь подвластен хозяину. Дворник не стал медлить с ответом:

— Да пошел ты, — сказал он беззлобно.

Может, стоило ответить по-другому, сделать вид, что план этот его устраивает. Но почему-то Егорычу не верилось, что этот безумец клюнет на настолько простую уловку. Челюсть его снова свело, как судорогой.

— Жаль. Остальные в Альтусе тоже меня не понимают. Большинство воображают себя узниками. И хотят вернуться в свои миры. Те, у кого родные миры еще остались. Мне кажется, они стали меня избегать в последнее время. Даже Бафомет. Ну, не важно. Я не убийца, так что я бы просто выбросил тебя наружу и пусть бы ты доживал свой короткий срок в обреченном мире. Но твои товарищи уже роятся снаружи. Если ты доложишь им, что отсчет уже начат, они наверняка пойдут на штурм. И я не уверен, смогу ли удержать всех. Поэтому, тебе придется все же созерцать, пока не наступит точка невозврата.

После этих слов Костя потерял к Егорычу всякий интерес, только все продолжал прохаживаться, следя за мерным течением песчинок. Но хватка его не ослабла. Тут дворник почувствовал, как пошевелился на его плече до того затаившийся Света. Голубь сунул клюв ему в ухо и прошептал, совсем тихо:

— Помнишь, ты рассказывал мне про княгиню Ольгу? Сволочь ты конечно, Егорыч, нашел, блин, сказочку дитю на ночь. И Ольга сука еще та. Но было в той ее идее определенное рациональное зерно.

Дворник дернулся, попытался что-то сказать, отговорить, но не вышло ничего, кроме тихого мычания, жалкого скулежа.

— Да ладно, не волнуйся ты так, — шептал Света, — ты если бы меня птенцом не подобрал, я бы давно еще… А так, немного еще пожил, много чего повидал. Надо вернуть должок. Я только немного твоей силы займу.

Чуть помедлив, собираясь с духом, голубь раскрыл крылья и вспорхнул. Костя оглянулся на звук, и успел увидеть, как Света вспыхивает ослепительным, неестественно белым огнем, летя прямо на него. Даже в нескольких метрах от них Егорыч чувствовал испепеляющий жар. Костя утробно взвыл и сила, удерживающая дворника, исчезла. Отбросив в сторону метлу, Егорыч рванул вперед, не касаясь ногами пола, летя и одновременно представляя Альтус, или сущность, наполняющую его, как зловонный, полный болотных испарений туман. И со всей силой что имел, он ударил по этому туману шквальным, очищающим ветром, этим же ветром подгоняя и себя.

Даже если бы Костя успел заметить дворника, даже если попытался снова схватить его, ничто уже не смогло бы остановить инерции. Сцепившись, они вылетели в окно, разбивая его, развеивая морок. Неведомый чужой город и застывший над ним закат рассыпались на тысячи осколков, которые калейдоскопом сложились тут же в серый, снежный вечер. Холодный ветер только раздувал пламя, объявшее Костю, и языки его лизали лицо дворника, но тот все не отпускал свою жертву до самого последнего момента. Только когда земля была уже совсем близко, Егорыч выпустил его из объятий, и завис на уровне второго этажа. В конце концов, метла была всего лишь инструментом, подмогой в полете. Можно было летать и без нее.

С глухим ударом, Костя расплескался о землю, брызнул фонтаном голубой, как у мечехвоста, крови. Наваждение, которым он скрывал свой истинный облик окончательно развеялось. Даже по месиву, в которое он превратился, видно было, что человеком он не был уже давно.

Егорыч опустился на снег. Рядом уже приземлялись другие дворники. Главный подошел, и хлопнул его по плечу.

— Опять дров наломал, — сказал Петрович, — ну да ладно, в этом деле по-другому бы и не вышло. Мы тут приберем, а ты иди, ополоснись.

Почти не слыша его, Егорыч кивнул. Но у него оставалось еще два дела. Без метлы тяжело было задавать направление, но кое-как, отталкиваясь иногда от стены, он поднялся обратно, в то окно, из которого только что выпал. Морок сущности снова сомкнулся вокруг него, но неуверенно, так что подчас сквозь него проступал голый бетон законсервированной жилой высотки. Сущность бурлила голодным, бессильным бешенством, но дворник не обращал внимания. Он подошел к небольшой горке пепла. Это было все, что оставалось от Светы. Так было лучше. Так он мог убеждать себя, что голубь просто переродился в феникса и улетел.

Потом он обратил внимание на песочные часы. В верхней чаше оставалось еще немного песка.

А ведь соблазн действительно был велик. Особенно сейчас. Когда никак не удавалось отделаться от мысли, что Светы больше нет, а вот эти уроды, эти нелюди, которые каждый день бросают окурки ему под ноги — мол, подбирай — эти живут. И в ус не дуют. И совершенно довольны собой. Вместе со всеми остальными уродами, которых в мире хватало. Вот стоило ли их спасать? Да, кроме виновных и все невиновные полягут. Но в этом было бы больше справедливости, чем когда гибнут только невинные. И так легко было бы просто дождаться конца.

Нет, так нельзя. Потому что тогда бы жертва Светы была бы бессмысленной. Потому что… Да просто потому что так нельзя, и точка. Резким, нервным движением, Егорыч опрокинул часы набок, превращая их в подобие знака бесконечности. После чего пошел умываться.

За одной из дверей в квартире нашелся санузел. Когда он открыл кран, оттуда поначалу начала капать черная, густая жидкость, а потом созданная сущностью иллюзия — созданная сущностью реальность — поблекла и кран вместе с умывальником исчез, уступая место груде строительного мусора.

— Мелочно-то как. Еще щелбана хочешь? — сказал Егорыч в пустоту. Пустота прислушалась. Кран вернулся и из него текла теперь кристально чистая вода. Дворник долго умывался, смывая с лица сажу и кровь. Заодно ополоснул и спецовку, насколько смог.

Когда он вышел, в квартире уже была Анна. Она стояла к нему спиной, опираясь предплечьями на постамент с часами, чуть отставив назад ногу, глядя в постепенно затягивающуюся абсолютно черную дыру в окне, куда не так давно канул Костя. Егорыч напрягся, не зная, к чему готовиться.

— Придется теперь ему замену искать. Вести заново всю воспитательную работу. Столько времени зря потрачено, — сказала она буднично, но, подумав, добавила, — Но, наверное, я должна сказать тебе спасибо. Костя оказался излишне ретивым. Богов нельзя слишком баловать жертвами. У них от этого аппетиты становятся неуемными. Не хочешь, случайно, на Костино место? У нас тут неплохо. Спокойно, обычно. Можно вязать, например.

— Шла бы ты, — рефлекторно ответил дворник, но тут уже настал его черед задумываться, — А ведь это вполне серьезное предложение. Вот шла бы ты отсюда. Куда глаза глядят. Покойный говорил, что вы тут узники, или вроде того. Божок ваш ослаб, удержать вас пока не сможет. А если попытается, так пусть знает, что я сегодня не в духе и не прочь кому-нибудь вломить.

Это была бравада конечно. Той силы, которую ему придала вспышка горя и ярости у него уже не было. И не дворнику зарываться на богов. Но сущность-то об этом не знала.

— Мне отсюда идти некуда, — Анна выпрямилась, — но я передам остальным.

Она вышла. Подождав, сам не зная — чего, вышел и Егорыч. Шел он долгим путем, спускаясь все вниз и вниз пешком по бесконечным лестницам. Надо же было привыкать к пресмыкающемуся к земле образу жизни. Потому что он уже решил, что дворником больше не будет. К черту. Хватит.

Налетался.

Через фойе, во все темнеющий вечер. На пустыре было соответствующе пусто. Петрович, видимо, уже отправил всех по домам, а сам уже забрал часы и летел передавать их кому следует.

Ну и замечательно.

Через снег по колено, через ворота в ограде, благо открытые, на расчищенный уже коммунальщиками асфальт. Главный уже выключил метель, небо расчистилось и на нем могли бы уже проступать звезды, если бы в этом городе видны были звезды.

Ну и прекрасно.

“Но что дальше делать-то?”

Он шел дворами на запад, к ближайшему входу в метро, пытаясь вспомнить, взял ли он с собой кошелек и боясь хлопнуть себя по карману, чтобы проверить. Но в случае чего можно и пешком дойти.

Позади раздался поначалу тихий, но становившийся все громче, по мере приближения, топот. Егорыч обернулся. Пыхтя и взрывая черными копытами снег, к нему бежал Бафомет. Приблизившись к дворнику, козел заблеял и ласково боднул его, от чего Егорыч улетел в сугроб. Он поднялся, отряхиваясь от снега и потирая ушибленный бок, недовольно уставился на животное.

— Чего тебе? Яблок у меня больше нет.

Козел заблеял в ответ.

— К себе я тебя взять не могу. Как я буду держать козла в однокомнатной квартире? Соседи и так обо мне чего только не думают.

Бафомет мотнул головой. “Не моя проблема”. Егорыч уже хотел было ответить что-то резкое, но, как и в прошлый раз, их разговор прервали.

— Бафомет… Подожди… Я не могу так быстро, как ты. Я сто лет не бегала, — нагнала их раскрасневшаяся, запыхавшаяся Анна. На ней было все то же платье. Заметив Егорыча, она запнулась, сбивчиво попыталась объясниться, — Просто он выскочил за тобой, ну а я за ним. Ну и ты же звал меня. А еще мне, честно говоря, уже до смерти надоело вязание. И наши все разошлись кто куда, не одной же мне оставаться.

Тимур, которому не обязательно уже было зваться Егорычем, вздохнул. Он стряхнул с себя куртку и накинул ее на девушку. Повел плечами, сбрасывая с них старый тяжкий груз и готовясь принять новый.

— Я вот в детстве мечтал сбежать с цирком. А в итоге цирк сбегает со мной. Ладно, пошли, символ мира, — сказал он, глядя на Бафомета, после чего поднял глаза на Анну, — ну и ты, малыш, заходи.