Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Диссолюция

Сборник
Девчачий конкурс (2026)

С любимыми не расставайтесь,

Всей кровью растворяйтесь в них.

А. Кочетков

День, как обычно, начинался чудесно, и ничто не предвещало пакости.

Разбудил меня птичий гвалт: семейная пара какаду с утра пораньше решила выяснить отношения на прибрежной пальме. Родные мои, зачем же так визжать? У попугаев одна пара на всю жизнь: выбрали — терпите.

Крики не прекращались и, повернув голову направо, я нехотя открыла глаза. «Хорхе, чего они разорались?»

Но мужа рядом не было — шезлонг пустовал.

– Хорхе? – позвала я чуть осипшим ото сна голосом, – Хорхе, ты где?..

Шшш. Волна с шипением накатила на берег, облизав ножки лежака. Я посмотрела на океан — и увидела.

Хорхе стоял по пояс в воде, искрящейся бронзой от солнечных лучей. Девка, тощая, даже костлявая, стояла рядом и стискивала ладонь мужа своей клешнёй. Я… я её знаю? Это же...!

– Ты… ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ, ЗАЧЕМ?!…

Свет прожектора резко пробудил, ударив в лицо.

– Юлия, Вы кричали во сне. Кошмар?

– Г.. где мой муж? Ничего не помню…

Я сидела, скорее даже полулежала на странной кушетке, напоминавшей то ли пляжный лежак из сна, то ли кресло психотерапевта. Где я? Оглядеться не получалось – единственным источником освещения была бьющая прямо в глаза лампа. Меня похитили? Вокруг кресла было темно – я не видела ни стен, ни собеседника. Наконец, чуть сощурившись, я смогла различить небольшого размера столик у правого подлокотника – на нём стоял странный предмет, напоминавший какую-то кнопку.

– Где Хорхе?.. – шепнула я, стараясь не показывать страх.

– С Вашим мужем всё в порядке. Пока в порядке. Поэтому успокойтесь и постарайтесь ответить на мои вопросы.

– Я… Я не… Всё плывёт, мне сложно…

– Понимаю. Мы начнём вспоминать постепенно. Представьтесь, это же Вы помните?

– Да… Юля. Юлия Райт.

Откуда идёт голос? Сощурившись, я тщетно попыталась вглядеться в темноту, но видела лишь мрак.

– Отлично. Юлия, попробуйте вспомнить, как оказались здесь.

Голос умолк.

Я не понимаю… Вроде бы, был пляж. Или не было? Мысли вихрем крутились в голове. Нет, не было. Но был… был поезд, лошадь… И… река, и…

– Боже, я поняла! О, Господи! Мы… мы искали сокровище… Господи, всё пошло не по плану!

– Ошибаетесь, Юлия. Вы его нашли.

А теперь, – голос сделал небольшую паузу, будто изучая мою реакцию, – мы попробуем вспомнить, что было дальше. Вздохните. Выдохните. Сейчас память начнёт возвращаться. Итак, началось всё с жилья.

И я начала вспоминать.

Да, началось всё с жилья, обветшалость которого нельзя было более игнорировать. Ада Муллигэн, некогда бойкая хозяйка нашего триплекса, делала что могла, но – увы! – болезнь брала своё.

– Зайчонок, – я, как могла, утешала её, – YuN – не приговор! А худоба, кстати, тебе даже к лицу – с твоими чёрными ногтями ты будто секси-вампирша!

Лицемерила, конечно. До того, как YuN, (редкий, но смертельный недуг, возникший вскоре после ядерного удара), превратил тело Адаланы в живой скелет, я не раз ловила её хищные взгляды на Хорхе. Лаборантка сдаёт дом учёному с женой – как банально. Когда он трахал эту суку? В институте? Когда я спала? Как бы там ни было, теперь это в прошлом.

Совсем скоро недуг дошёл до второй стадии: к потере веса и вспышкам раздражительности прибавилась амнезия – Ада стала терять память и путаться в пространстве.

Тогда мы и задумались о переезде.

Переезд в новый дом… Приятно только в мечтах. Нашей с Хорхе зарплаты едва хватало на самые стрёмные варианты, не говоря о том, что придётся привыкать к новому жильцу! Вечерами я перебирала карточки с соседями в домах по нашему карману. Наркоман, алкоголик, опять наркоман, судимый… Мда.

В один из вечеров, Хорхе застал меня рыдающей на тахте.

– Почему? Ну почему нам выпало вот так… Побираться, быть на обочине. Ну что, давай выбирать! Вот здесь живёт бывший вор. А вот здесь – насильник. Ммм, вот это ассортимент! Хорхе, милый, помоги определиться между алкашом и наркошей! Боже, что нам делать, что делать!

– У меня есть план.

– План… План нажраться в ближайшем баре? Боже, за что мне это, почему я так страдаю?!

Хорхе, ничего не сказав, ушёл.  

– Кричала. Океан снился? – Хорхе тронул меня за плечо; легонько, но я спросонья всё равно чуть не вылетела из кресла.

– Что дёргаешь? Хочешь, чтоб я инфаркт схватила?

Муженёк поболтал головой, неумело имитируя сочувствие, а потом буркнул, будто между делом:

– Собирайся. Завтра переезжаем.

От этой наглости меня просто перекосило:

– Чего? Ты нормальный вообще так мне это сообщать? Куда переезжаем, к кому? Кто наш сосед? Или…

Он, помявшись, достал из кармана карточку. Ну, конечно, конечно же!

С фотографии смотрела какая-то дурёха лет двадцати с хвостиком, с вьющимися, как у болонки, волосами и дурацкой родинкой над губой. Соседка!

– Ты… ты меня вообще в гроб решил свести?! Я тебе что, разрешение давала на такой выбор?

– Поверь, не всё так просто, – буркнул муж и вышел из комнаты.

С Адаланой мы простились у океана.

Я обнимала, прижимала её хрупкое, болезненное тело к себе. Впервые искренне, впервые без кукиша в кармане.

– Держись, зайчонок. Уверена, мы с тобой ещё встретимся и выпьем бутылочку вина прямо здесь, всем болезням назло!

– Иначе и быть не может, детка, – Ада с усилием улыбнулась и обняла нас с Хорхе. – Родные мои! Я так рада, что нам довелось жить вместе. Теперь идите, у вас всё же новоселье. А мне… мне нужно искупаться.

Адалана сняла платье, обнажив острые ключицы, и стала заходить в бушующие волны.

– А каким Вам показался дом?

Странным. Нет, не подумайте, внешне он был красивым, явно новым, крепким. Ничего такого. Но… Знаете, есть истории про поместья с призраками? Не знаю, почему, но под ложечкой неприятно засосало, когда мы подходили к порогу.

С другой стороны, нам ли выбирать, с нашими-то финансами? Я натянула самую дружелюбную из своих улыбок и толкнула входную дверь.

– Милая? Это мистер и миссис Райт, твои новые соседи! Милая?..

Мы обошли жильё, комнату за комнатой. Дом был пуст.

– Ну что, доигрался со своим выбором, а? – впилась я взглядом в Хорхе, – Вляпались в какую-то историю по твоей милости. Ну вот что здесь твориться, ты знаешь что-то? Выкладывай!

Хорхе, как обычно, промолчал.

– Ладно, муженёк, давай так. Мы подождём и, может, это девк… девушка всё же соизволит посетить свои пенаты. И…

Я внезапно замолчала. За спиной явно слышался топот ног.

Множества ног.

Светивший в лицо прожектор внезапно погас, оставив меня в темноте.

– Я… я что-то не так сказала? Я могу…

– Нет. Пока достаточно, но мы еще продолжим.

***

– Где моя жена, отвечай! Был договор! Если с её головы упадёт…

– Спокойно. Ведите себя хорошо и всё будет, как договорились. Представьтесь.

– Представиться? Зачем? Мы же…

– Так нужно. Я ведь могу, чтобы Юля…

– Нет, стойте. Райт, Хорхе Райт.

– Чудно. Хорхе через «J»?

– Нет. Через «G», по-довоенному.

– Ага. Хорхе, мы тут поговорили с вашей женой. А ведь она верит. И в океан, и в покупку дома. Почему вы ей не сказали? Почему она не знает про диссолют?

– Я говорил, но… Она болеет.

– И поэтому вы здесь? Не слишком благородно. В чём был Ваш план?

План был – рискнуть.

Я вообще не верил, что диссолюция реальна. Но в городе ходили слухи… Этим, якобы, промышляли риэлторы – только шепни пароль.

Дождавшись, когда Юля уснёт, я двинул в центр нашего города, вечно забитого Нью-Коулуна.

Нью-Коулун… убежище. Один из последних островков человечества посреди развороченной Америки. Говорят, на карте бывшей страны есть ещё парочка таких точек. Не знаю. Если так, половину местных надо переселить туда и побыстрее – тесно.

Первая часть плана была в трех кварталах – страховое агенство.

– Подождите-ка, – страховщик опять перечитал заявление, – вы хотите страховку на случай смерти или исчезновения одного из супругов? Где, цитирую, получатель премии – второй из супругов?

Я кивнул.

– Я… эмм… то есть, да, сэр, конечно! Выпишем под любую сумму! Сколько там у Вас, тысяча? Компенсация при выплате – десять, да нет – двадцать миллионов! Подпишу сию секунду!

Покинув сияющего страховщика, я приступил ко второй части плана: риэлторская контора была в двух часах стояния в пробках.

– Ми…стер Райт, я полагаю? – прилизанный менеджер взглянул на стопку купюр в моих руках – Буду рад поработать с Вами! Только Вам, по секрету, предлагаю классный вариант – сосед-тихоня, хм, некий господин Матурс…

– Матурс? Вокуцин «Кровавый» Матурс?

– Эээ… Да, он, но… Слушайте, тот инцидент с инкубаторами – случайность, судимость погашена! И потом…

– Хочу сокровище Агутагавы.

Какое-то время менеджер, сощурившись, молча смотрел на меня. Потом улыбнулся и, убедившись, что в зале никого нет, закрыл входную дверь.

***

Прожектор включился так же внезапно, как и погас.

– Юля, давайте попробуем вспомнить дальше. Кто же топотал за вашей спиной?

– За спиной?.. Да, точно, это был пёс! Корги, это был рыжий корги!

– А Вам это не показалось странным?

– Да… Но я думала, Хорхе всё как-то устроил. Мы вроде как разделили обязанности: я организатор, он исполнитель. А собака была такой милой. Собака… Боже мой, я вспомнила!

– Ах ты, рыженький! Привет! – я гладила и гладила пса, стараясь не смотреть на Хорхе, – Я Юля. А Юля, это… почти, как Элли! Значит ты – Тотошка! Добро пожаловать домой, Тох!

– Не знаю, что за Элли, – буркнул Хорхе, – но ты, Юля, держись от него подальше. Мне это не нравится.  

– Уу, Тох, смотри – Железный Дровосек!

Я, наконец, оторвалась от собаки и Тох, семеня короткими лапами, убежал куда-то в дальнюю комнату.

– Знаешь, Хорхе, – протянула я, – а наплевать, что этой девки нет в доме. Больше кислороду.

Он не ответил.

К нашим долгам добавился кредит за дом и к нам вереницей повалили кредиторы.

Доброго утра! Напоминаем о вашей задолженности! Доброго дня! Подскажите, когда оплатите долг? Доброго вечера! Задержка в оплате задолженности, повлечёт за собой… ДоброгоДоброгодоброгодобродоброгогого…

Тогда я и не выдержала.

– Хорхе, дружок, ты о чём вообще думал? И чем, своим любимым местом? Не головой уж точно. Нашёл вариант по средствам, молодчага! А теперь нас коллекторы на куски рвут! Ты кто вообще такой, чтобы решать? Кто?

– Я твой муж.

– Объелся груш! Завёл нас в такую жопу – мачо херов! Ничтожество! Тютя! Как я тебя… терпеть не могу, не перевариваю просто! И вообще, – голос вдруг стал чужим, – я хочу развестись.  

Хорхе помолчал и тихо сказал:

– Ты не сможешь.

– Что?! Ай, молодец, прикрылся законами! Да, не могу! И это единственная, ЕДИНСТВЕННАЯ причина, почему я до сих пор здесь! Если бы не эти треклятые законы нашего подыхающего муравейника – я бы на метр к такому лузеру не подошла бы! Мразь, испортил жизнь мне, испортил! НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!!

И замахнувшись, я с оттягом влепила мужу пощечину.

В тот же миг вспышка боли обожгла мне лицо. Он… он ударил меня!

– Сс… Сука! Подонок, ты поднял на меня руку! Гад! Ненавижу, ненавижу!!!

Захлёбываясь слезами, я еле добежала до тахты и провалилась в сон. Мне вновь снился океан, блестящий и бронзовый.

Проснулась я от шума, вначале спутанного с рокотом волн. В соседней комнате что-то происходило, слышалась приглушенная ругань и… рык. Я прокралась к двери:

– Заткнись, тварь! – Хорхе, наклонившись, стоял перед оскалившимся Тохом.

Приглядевшись, я заметила в пасти пса какой-то бумажный свёрток. «Убери это!» – Хорхе замахнулся.

– Не трогай собаку, гад! – что было силы метнувшись к Тоху, я закрыла пса своим телом, – Всё хорошо. Тише, маленький…

Корги тут же прекратил рычать, весело посмотрел на меня и открыв полный мелких зубёшек рот, уронил мне на колени бумагу.

– И что же было в бумаге?

– Путь к сокровищам. 

Бумага принадлежала хозяйке квартиры и проливала свет на некоторые тайны. В доме девушка проживала с супругом. Дела у пары шли ни шатко, ни валко: на листе аккуратным женским подчерком был в столбик выписан список долгов.

Интерес, однако, представлял текст на обороте.

«Наконец-то! Вся мои страдания, все беды – всё в прошлом! Мне не верилось раньше, но теперь знаю точно – это не легенда, а правда, чистая правда! По ржавому поясу нашей почившей Америки до сих пор курсирует поезд! Да, непостижимым образом одна ветка уцелела при бомбёжках. Паровоз изумрудного цвета – сокровища Агутагавы в вагоне! Недалеко от Нью-Коулун есть мост – там он снижает скорость, можно зацепиться. Если выбраться через шахту у очистных – до места сутки ходу. Выдвигаемся! Встречай, новая жизнь!»

Ниже записки были выведены координаты.

***

– Юля, почему Вы не развелись?

– Вы… не знаете? После войны, когда всё рухнуло и сгорело, уцелевшие набились в убежища вроде Нью-Коулуна… Много людей и мало места. А жилплощадь нужна каждому… И семье её нужно меньше, чем одиночкам. Тогда правительство и ввело запреты. Живём, как какаду. У попугаев нет разводов – одна семья на всю жизнь. Так и мы, какаду и… какаду. Что за слово вообще такое? Как понять, где самка, где самец? Назвали бы какадуха… или какадунья… или…

– А Вам не казалось странным, что всё жильё только на троих? Почему, скажем, не на десятерых?

Воздушная шахта, обитый свинцовыми пластинами лаз, действительно был за очистными на окраине города. Мы затянули респираторы потуже и, убедившись, что сумки с первой помощью застёгнуты, нырнули в зияющий темнотой канал.

Пробираться по неосвещенной свинцовой кишке было не слишком удобно. Странное дело: тело будто знало, где нужно чуть пригнуться, где из стены торчит выдернутый саморез. Тело будто помнило…

Спустя пару минут мы были снаружи – яркий свет сразу ослепил, заставив зажмуриться. Когда глаза адаптировались, взгляду предстала безрадостная картина: безжизненное поле, на сколько хватало глаз, было засыпано остовами сгоревшей и покорёженной техники. Корпуса сгоревших самолётов, танки с вырванными башнями, груды раскуроченных дронов… Некогда великие машины, пик интеллектуальной мощи человечества, стали кучей мусора. Какой же прекрасный, наглядный монумент нашему упорству в самоуничтожении! Да благословят боги эту свалку, пусть стоит она нам в назидание, до скончания наших коротких и бесславных дней!

Осмотревшись, мы спустились с городских стен и побрели по бескрайней мусорной долине. Хорхе шёл первым: время от времени он останавливался и напряженно скользил взглядом по кучам искалеченного металла, в особенности там, где железо соседствовало с горками человеческих костей. Когда бои утихли, самые безбашенные решили, что в новом мире золото и драгметаллы будут чего-то значить и отправились выковыривать платы из побитой техники. Самым счастливым повезло умереть на месте. Остальным… повезло меньше.

Так мы и шли: перебежками, с остановками, прислушиваясь к шорохам в останках развороченных ржавых механизмов. Шаг за шагом – он спереди, и я за его спиной. Ветер трепал, взъерошивал волосы Хорхе, рыжие со сверкающей проседью, амальгама ртути с медью. Ну просто Рэд Шухарт из «Пикника на обочине». Я так дразнилась много-много лет назад, за рыжину и молчаливость. Эй, Шухарт, мой Шухарт! Он не понимал: из нас двоих по беллетристике была я; Хорхе технарь, учёный. А теперь… да что теперь. Я дотронулась до щеки – она совсем не болела.

Хорхе остановился и махнул мне рукой. Дороги больше не было: впереди раскинулся обрыв, по-видимому, воронка от мощного взрыва.

– Хорхе, там, в комнате… Я понимаю, ты просто…

– Тихо! – он оборвал меня на полуслове.

– Я хотела…

– Да помолчи ты!

И он с силой толкнул меня так, что я упала.    

***

– Хорхе, ты ударил жену тогда, во время ссоры?

–А чего не спросили, как мы говорили через респираторы? И пальцем не тронул.

Я успел вовремя. Через секунду ровно в то место, где стояла Юля, вонзилось металлическое копьё, бывшая деталь одной из машин. Мгновение – и с груды развороченной техники вниз слетел чёрный силуэт. Мужчина приземлился почти бесшумно, рванул перед, на лету выдернул копьё из земли, и сделав выпад, одним ударом сбил меня с ног.

– Ты, опять ты! – неизвестный человек с копьём наперевес, двигался ко мне; глаза его бешено вращались, – Опять ты здесь, мы же видели, видели! Ты ищешь клад Акутагавы, а потом тебя ведут в город, а потом ты ищешь клад Акутагавы, а потом тебя ведут в город, а потом… ДА ХВАТИТ!!

Мужчина поднял над головой металлический штырь, а затем вдруг замер, качаясь и бубня что-то. Я попытался встать; ноги отчего-то не слушались. Одежда странно намокла и прилипла, под курткой растекалось что-то тёплое. Незнакомец, застывший с копьём наперевес, продолжал бубнить:

– Чё ты треплешься, удот? Мочкани и всё! Нам эта нычка в поезде самим… Марух, да погодь ты! – дикарь, не опуская копья одной рукой, второй стал делать странные пассы в воздухе, будто успокаивая кого-то – Смари, как размандорил – это жмур, считай! Я… Ты чё меня перебиваешь, олень сизокрылый?.. Марух, ты чё, ты… Заткнись, сука!! ДОБЕЙ!!!

Безумец обхватил копьё второй рукой и с диким воплем бросился на меня. Собрав остатки сил, я оттолкнулся от земли ногами и отскочил назад; упал на камни, прокрутился по инерции и полетел с края обрыва вниз, в бездонную чёрную бездну.

Я в воде.

Это Океан? Наверху, на поверхности, еле виднелось какое-то рыжее пятно.

Нужен… воздух.

Надо.. доплыть… доплыть.

Гребок руками… Гребок ногами… Воздуха… Руками… Пятно стало понемногу приближаться. Руками… Ногами… Руками… Ногами…

Воздух!

Над водой наша троица показалась почти одновременно. Х л ю п н у в ,  Т о х  вынырнул на поверхность буквально через секунду после нас.

Спустя пару секунд стало доходить: с обрыва мы упали в канал, который тёк внизу – огромная траншея наполнилась водой и стала руслом для рукотворной реки. Рыжим пятном оказалась дрейфующая по каналу спасательная шлюпка авиалайнера, судя по всему, российского: на надувном борту латиницей было выведено «plot».

Перебравшись через борт, мы расселись на шлюпке и первым делом проверили снаряжение. Сумки, хоть и мокрые, так и болтались на поясе – ремни выдержали. А вот респираторы… респираторов не было, маски, похоже, слетели при падении. И что теперь делать? Плот, получивший троих пассажиров, перестал дрейфовать и поплыл вниз по каналу.

«И куда этот plot выведет?» – подумалось мне, как вдруг тело пронзила резкая боль. Проведя по животу рукой, стало понятно, что дело серьёзное – пальцы окрасились красным. Куртка на животе была распорота, сквозь рваные края сочилась кровь.

Ррр! Тох устроил на плоту настоящий твист: нервничал, рычал, метался по шлюпке.

Меня бросило в жар, лицо горело. Вот и приплыли. Хотелось одного – умыться. Умыться. Проваливаясь в беспамятство, кое-как вышло опереться о резиновый борт плота и взглянуть в отражение.

И я увидела её – вьющиеся волосы, родинка над губой... Это же не я, не я!..

И всё померкло.

– «Увидела»? Хорхе, я не понимаю.

– Еще не ясно, что мы с Юлей в одном теле?

– Мне ли не знать – за твою жёнушку меня выгнали из убежища. Правда, тогда у меня не было этого милого псевдонима.

– Я должен был догадаться, что Агутагава – это ты! У нас был договор, действуем по договору!

***

– Всё началось с налёта незаметных для нашего ПВО бомбардировщиков, навернувших эшелонированную оборону. Штурмовики, летевшие следом, кокнули аэродромы: эскадрильи техники – Ф-15, Ф-16, Апачи – горели в ангарах, даже не взлетев. Кое-что, однако, удалось спасти – примерно треть авиации была поднята в воздух. Летунов шлёпнули, но они выиграли время ракетчикам – расконсервированные шахты заплевались Минитменами. Пуск из Малмстрема! Пуск из Уоррена! Пуск из Майнота! Пуск, пуск, пуск! Финита ля комедия – с системой ядерного нападения договориться нельзя, контрудар делает автоматика. Как, впрочем, и контрудар контрудара.

Ну и движуха была! Как вспомню обгадившихся генералов у экрана, ха! Эй, Хорхе, ты-то где был тогда?

– В лаборатории. Работал над диссолютом.

– Объяснишь, что это? Хотя не, ты скучный. Лучше я!

Короче, в этот Коулун, наследство от Холодной войны с русскими, нас засунули с пару месяцев до движухи. Готовились, сучьи дети, ха-ха! Пропылесосили все институты страны – в нашей коммуналке под бетонным колпаком собрались лучшие мозги Штатов.

Ну и задачка была под стать – после великого бадабума накормить двумя пескариками толпу страждущих. Всех спасти, каждому по нитке из кафтана! Полумеры от импотентов из Вашингтона. Нет у Белого дома яиц для нужных решений. Пожинайте плоды, сучье племя.

Даже тупорылые расчеты показывали – в убежищах всех не разметить. И не накормить. Если посчитать площадь поражения, качество пахотных земель… бла-бла-бла – влезет где-то тридцать процентов недобитков. Максимум – треть. Хорхе, а ты помнишь мою идею?

– Вирус, который убьёт остальные две трети.

– Ага! Поплакали бы немножечко, что делать. Зато оставшимся – и место, и кушанье… Ну вот кто из нас больший гуманист? Ладно, сейчас расскажу, что за ад вы, святоши, заставили нас сварганить вместо этого. Полумерщики.

В общем. Мозг – неидеальная штуковина, не так ли? Замысловатая, конечно – это вам не кремниевая чушка с пучком проводов. Но неидеальная.

Вот, скажем – святоши талдычат о какой-то душе. Это, говорят, и есть наше «я» – неизменное, вечное! Ну-ну. Тюкнешь такому праведничку молоточком в лоб – и что, где душа-то? Нет, ребят; «я» – навыки, память, привычки – всего-навсего набор характеристик: геометрии синапсов, состояния мембран… Ну а мозг-то, неидеальная штуковина, этим добром забит лишь на треть. Две трети свободны.

Диссолют – это, скажем так, аппаратик для ускорения пластичности мозга. На вид как рыжий студень (цвет от оксида железа – долго расписывать). Соединяешь в один кровоток трех счастливчиков, добавляешь эту пакость – тюк! – было три, теперь один, тела в утиль.

Конечно же, всё пошло не по плану. Прокололись на главном – забарахлила кукушечка.

Кстати, Хорхе – скажи, а как мы делали эксперименты? На ком? Чего молчишь, святоша?

– Заключенные.

– Верно. Диссолют не работал на животных, так что правительство любезно отсылало нам уголовников, по бумагам уже умерших. Ха, это в их представлении уже не люди, так? Снова полумеры. Европейцы хоть дошли до конца в своём ублюдстве, когда делали свой аналог жижки – экспериментировали на детях. На девочках.

Да. Всё пошло не по плану. Во-первых, зэки дохли от стресса при самой процедуре. Оцените шутку: вас помещают в какую-то банку вместе с таким же везунчиком. Третий участник представления лежит на кушетке. Хоп! И вы смотрите на мир его глазами. Первое что видите – два трупа, пожираемые рыжим студнем. Короче, большинство откисало ещё на кушетке.

Те, что покрепче духом, ломались на втором затыке. Допустим, всё прошло удачно – в одном теле теперь несколько «постояльцев». Но тело-то одно! Пара глаз, ушей, рук. Ситуации, где все личности рулят тушкой одновременно не достичь – должна быть высочайшая синхронизация, буквально родственные души. Шансы гомеопатические. И что выходит? Управляет телом один, остальные наблюдают. Спят, когда он спит. Смотрят туда, куда он смотрит. Даже моргают только тогда, когда он моргает. Отсутствие даже иллюзии контроля – вот, что сводит с ума по-настоящему: чему ж удивляться, что личности, дорвавшиеся до «управления», первым делом откусывали собственный язык?

Вот если бы запутать разум, дать какую-то иллюзию… Контроль над сенсорами у нас был. С вторым затыком решили быстро – надавили на таламус – тюк! – вместо темноты у душ – дома, комнаты. Меняешь тело, а кажется, будто в дом въезжаешь.

А сама операция… Идею подкинул идиотик из заключённых. Был такой дурачок, Тим Хьюберт: Хорхе, помнишь, что он выдумал?

– Что живёт у океана.

– Точно. Океан-то сподручнее собственной туши в стеклянной банке. Не, ну разницу между миражом и реальностью любой поймёт. Любой, кто не болен.

***

Какаду… Как же сильно они кричат…

Я открыла глаза. Хорхе рядом не было – пляжный шезлонг был пуст.

Он стоял по пояс в воде, искрившейся бронзой от рассветных солнечных лучей; стоял рядом с девушкой, сжимавшей его руку. Я... я её знаю. Это же...

Это я.

Боль, пронизывающая тело, сработала, как будильник. Я лежала на берегу: плот, порванный и сдутый валялся неподалёку.

Как больно… Куртка, красная от крови, была расстёгнута, Хорхе сосредоточенно промывал водой рваную рану.

– Хорхе… – говорить удавалось с трудом, язык заплетался, – Тебя… нет. Ты… в голове… Как?..

– Не трать силы, ты ослаблена.

– Смешной, у нас одно тело… Где мы…

Небо надо мной было лазурно-чистое, небосвод подпирали кроны обвитых плющом пальм, чирикали птицы. Как это может быть, при заражении почвы, воздуха?

Я с усилием подняла голову. Мы находились у входа в какие-то джунгли. Чуть поодаль от берега виднелась полоска рельс. Мы у цели?

Слева раздалось фырканье, заставившее обернуться.

Лошадь. Настоящая, живая лошадь.

Она смирно стояла под пальмой, щипля траву. Белая, почти серебряная грива колыхалась от легких дуновений ветра, шерсть блестела от лучей солнца. Как, откуда?

Лошадь подняла голову и посмотрела на меня, так, как смотрели лошади на картинках – спокойно и печально. Я вздохнула от удивления и тут поняла, что дышу без респиратора. Может… может земля здесь жива?.. Может можно начать всё сначала…

– Юля, сейчас нужно потерпеть.

В руках Хорхе была какая-то белая штука, напоминавшая канцелярский степлер; он приставил её к ране на моём животе.

Хорхе провёл рукой по моим волосам и шепнул – тихо, будто виновато:

– Потерпи.

– Что?.. АААА!!

Раздался щелчок и волна боли, невообразимой, непереносимой, неописуемой боли прорезала тело насквозь. Металлическая скоба вылетела из степлера и вонзилась в тело, соединив края раны. Аааа! Аааа!!!

– Аааа!! – голос, сорванный и дикий, вырывался из груди какими-то рваными всхлипами, – Стой! Стой! Хватит!

– Тише… Терпи.

Щелчок.

Вторая скоба, раскалённый железный крюк, прошила мясо и застряла в теле.

– ААААА, больно! Больно!!! Хватит! – лицо залили слезы вперемежку с соплями, из уголка до боли сжатого рта потянулась нитка слюны, – Боыыы… Хвааыыы!!.

– Дыши.

Щелчок. Щелчок.

Аа… Ааааыыы… Фх-фх-фх. Тихо-тихо-тихо. Это не я – не я – не я. Это… это девочка. Кудрявая. С родинкой. Одна. На берегу. Рану, зашивает рану. Только она не я. Не я. Не я. Не я!

Щелчок.

Очнулась я вечером. Хорхе сидел рядом и аккуратно обтирал моё лицо смоченной тряпкой. Неподалёку трещал поленьями костёр. Как он смог развести его, если он… если мы…

– Всё хорошо, рана зашита и продезинфицирована. Отдыхай.

– Как это произошло? Почему мы… одно?

– Потому что… – он вздохнул, – Когда война закончилась, в убежище повалили выжившие. А мы…набивали их в комнаты, как сельди в бочку. Диссолют пока не был готов, нерешенной оставалась одна проблема. Понимаешь, Юль, записать одну личность в мозг невозможно – особенность строения. Личности переселяются парами, при том при послойном переносе связи переплетаются. Две личности становятся неотделимы. Неотделимы и обречены жить вместе, до смерти тела… и до нового переселения. Как поведут себя люди, навсегда запертые в одной комнате? Никто не знал. Риски снижало разве что…

– Разве что использование семейных пар, правильно? Они и так живут вместе.

Хорхе опять кивнул.

– Ты пошёл на это ради эксперимента? Лишил нас тел…

– Нет. У меня, как у всей научной команды с семьями, была бронь от переселений.

– Тогда зачем?.. Мы могли жить… жить как люди! Каждый в своём теле! Зачем ты это сделал, зачем?

– Мы корпели над диссолютом, пока выжившие толпились в залах и коридорах. Типичная ошибка учёных – уйти в науку и забыть про насущное. Ни карантина, ни банальной санитарии для беженцев.

YuN, он появился внезапно. Болезнь была летальной и страшной в агонии, правда с низкой контагиозностью. Проще говоря, заразиться было тяжело – к разочарованию наших психопатов, ожидавших прорежения толпы естественным путём.

Я и не заметил, как ты заболела.

Потерю в весе списывал на стресс – всё же война, убежище, жизнь под бетонным колпаком. Тревогу забил только когда началась амнезия, дезориентация. А значит, скоро третья стадия… агония, долгая и мучительная.

Эксперименты с диссолютом давали надежду: пускай твоё тело уже было мертво после контакта с вирусом, душу можно было спасти! Ну конечно! Переселить тебя, переселить ко мне! Да, амнезию с дезориентацией не убрать – симптомы уже отпечатались в мозгу. Пускай, но ты будешь жить, жить! Но… нужен был третий.

Никто не соглашался – у учёных бронь, а беженцы белели от одной мысли о подселении, обязательным оно стало потом. Я был согласен даже на подселение третьим какого-нибудь урки из тех, кого присылали для экспериментов. Но их больше не было – тюрьма сгорела в ядерном пламени.

Время уходило – ты перестала узнавать меня, стала путаться.

Я был в отчаянии, когда ко мне подошла та лаборантка.

– Адалана?! О, Боже…

– Она была согласна, но с условием – подселение в её тело. Деваться было некуда.

А дальше… Память как-то обрывками. Кабинет помню: Адалана на кушетке, мы в реакторе, по пояс в диссолюте. Вы с Адой спокойные – иллюзии же: океан, берег, птички. А я не стал просить. И вот, стою по пояс в жиже, смотрю на тебя и думаю: а вдруг и ты сейчас это видишь? Вдруг тебе страшно? Взял тебя за руку.

Больше ничего не помню.

Муж тряхнул головой – амальгама меди с ртутью колыхнулась.

– Ты… потерял своё тело ради меня? Но зачем? Ради полумёртвой, страшной, тощей… Адалана моложе, красивее... И влюблена была в тебя, это видно. Зачем ты это сделал? Зачем?..

Хорхе как-то рассеянно, по-мальчишески пожал плечами и начал вставать.

– Подожди! – шепнула я. – Подожди… Рана болит, можешь посмотреть?

Он сел рядом со мной, потянулся к шраму на животе. Я взяла руку и потянула ниже.

– Обманула. Наивный мой Рэд Шухарт!..

И, приподнявшись, исступленно впилась в его губы.

Как всё происходило на самом деле? Что делала кудрявая девчонка, одна, на поросшем травой берегу? Не знаю, да и знать не хочу.

***

– И скоро я все забуду? Буду думать, что мы — два отдельных человека?

Мы лежали в объятиях друг друга у догорающего костра.

– Не знаю. Может, пара дней. В момент переноса ты уже сильно болела: на поздних стадиях YuN превращает мозг в губку. Утраченное не восстановить: всё, что я мог – спасти то, что осталось. Иначе, не осталось бы ничего.

– Подожди, значит тогда, прощаясь с Адой на пляже…

– Увы. Умирающие получают эвтаназию. Всё, что мы можем – облегчить страдание иллюзией. Кому захочется смотреть на собственное тело, растворяющееся в жиже? Лучше уж видеть океан.

– А эта, кудрявая? Тело…

– А что тело? Мы были бы не американцами, если не превратили переселение в бизнес. Люди, в головы которых въезжает «слипшаяся» парочка, получают деньги – и немалые. Где-то дешевле, где-то дороже – много от чего зависит. Возраст, личность…

– Но ведь в ней не было личности! Только этот пёс… Это тоже диссолют?

Хорхе секунду помолчал.

– Не знаю. Но мы избавимся от него – после того, как найдём клад. Здесь пастбище, я привязал лошадь. Если верить записке – поезд проходит завтра утром, если пустить коня галопом, можно зацепиться за крышу вагона.

– Так вот откуда та лошадь! – подняв голову с груди Хорхе, я взглянула на щипавшего траву скакуна, – слушай, а Боливар выдержит двоих?

– Боливар? Думаешь, венесуэльская порода?

– Это из О’Генри, глупыш. Эх, – я потянулась и глубоко зевнула, – надеюсь у этого Агутагавы хорошие сокровища. Долги выплатим. А может… может даже удастся взять каждому по телу! Ты учёный, придумаешь как. Купим всяких приборчиков, штучек-дрючек... Будем жить, как раньше, до войны… Просто вот так, как сейчас, делить голову… даже с тобой… Это ад, причём вечный. В аду, говорят, тоже обещают бессмертие, но он от этого не становится привлекательным. Не подведи, Акутагава! Акутагава… Странное имя. Японец что ли? Не знаешь, кто это?

– Понятия не имею.

Хорхе повернулся на бок, и мы уснули. Океан больше не снился.

Я проснулась в поздний час: по ощущениям, где-то в половину первого. Над головой рассыпались звёзды; плеяда белых какаду заснула на ветвях невидимого дерева. Сколько их там, над землёй? Тысяча? Две? Семь тысяч?

Белая лошадь дремала, опустив голову и сомкнув веки. Стараясь не разбудить похрапывающего на боку Хорхе, я встала и дошла до спящего коня. «Спи, лошадка, завтра большой день», – осторожно потрепала я белую гриву.

Сзади послышался шорох.

Я обернулась.

У догоревшего костра, рядом со спящим Хорхе, сидел Тох и низко, утробно урчал. Собачий рык отчего-то не тревожил спящего мужа, будто он и не слышал его.

Тох повернул голову и посмотрел на меня. В отблеске звёзд, чёрный контур вокруг глаз и пасти создавал впечатление зловещей улыбки.

– Что ты такое?.. – прошептала я одними губами.

Рык стал громче и ниже; звук, издаваемый псом, теперь походил на гул проводов.

И вдруг я услышала.

Сквозь гудение, как будто в радиоприёмнике, начали проступать голоса.

– НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! – услышала я свой голос  

Это же запись разговора в день, когда мы нашли карту!

Гул продолжился. Теперь заговорил Хорхе:

– Как это произойдёт?

– Быстро. Ты, главное, приведи её ко мне. Поездом я не управляю, это автомат, но до моста он замедляется – люди запрыгивают.

– Мост сможем найти?

– Не бойся, псина приведёт. Хороший пёсик, да? Моя новая работа – компаньон из чистого диссолюта! Видел бы Тим Хьюберт! Гав-гав! Не боись, фантом распадётся за пару дней – скоро шавка начнёт исчезать и появляться. Сейчас работает, как передатчик. Дура твоя проснётся – «карту сокровищ» вручит. И здоровые ведутся, а уж твоя болезная тем паче. Хочешь сокровище, Хорхе?

– Да.

– Еще бы. «Хочу сокровище Агутагавы», так же ты сказал в агентстве?

Ты хочешь сокровище Агутагавы.

Ты хочешь свободу.

Ты хочешь диссолюцию.

Ты хочешь развод.

И я тебя понимаю. Вот честно. Ты ведь спас её, буквально спас! Пожертвовал всем, телом даже! А она? Ревнует к каждому столбу, орёт до визга… Хорхе, не обижайся, но она ведь реально больная. В медицинском смысле. Ты же перенёс её со второй стадией YuN – она даже не понимает, что с тобой в одной голове. В общем, вот тебе моё мнение. Ты сделал для неё всё, что мог. И даже больше. Хватит – ты заслужил покой. И воздастся каждому по делам его – так же у вас говорят?

– Куда её поместят после разделения?

– Хорхе… Хватит играть в святошу. Еще недавно ты был уверен, что «слипшиеся» личности вообще нереально поделить. Нет, реально! Да, одна из душ умрёт в процессе, но вторая-то будет свободна! И ты имеешь право на свободу. Я всё подготовлю, с тебя лишь курок нажать – таковы правила.

– Есть другой способ?

– Хорош сопли жевать. Соплежуев бабы не любят.

Будешь мямлить – я и Юле предложу тебя диссолютировать, а-га-гав!

Шучу, не трясись. Останешься в теле этой кудрявенькой, потом в другое переселишься. Кстати, как она? Мой для тебя подарок. Сиськи – уверенное второе место из тех, что ты трогал.

– Второе?.. Ты?..

– Стыдно, праведничек? Зря, тут нет ничего постыдного. К тому же, ты давно фарисействуешь. Вроде жену трахаешь, а биологически: то Адалану, теперь вот кудрявенькую… Блудим потихоньку? Агага-га-гав-гав!!

– Заткнись, тварь!

– Не трогай собаку, гад! – услышала я свой крик.

А потом всё смолкло. Существо прекратило рычать, и вдруг, обмякло, начало терять форму растекаясь – пока вместо корги на земле не осталась небольшая рыжая лужица.

Я обессиленно легла на холодную траву и упёрлась взглядом в небосвод. Звезд не было – всё до горизонта заволокло рваными тучами, над которыми блямбой зависло рытвинное пятно луны, уродливое и мёртвое, как отражение моего лица.

Я и Юле предложу… Я и Юле предложу…

Посмотрим.

***

Тууууууууууу!

Паровозный гудок вырвал из сна, заставил вскочить на ноги.

Вдалеке, где рельсы уходили в джунгли, на всех парах мчал изумрудно-зелёный поезд с одним пристёгнутым вагоном.

Он сейчас будет здесь, быстрее!

Я бросилась к лошади, одним движением сорвала привязанную к дереву верёвку и вскочила в седло.

– П’шла! П’шла!

Скакун вскинул голову, тяжело ударил копытами и сорвался с места – я вцепилась в гриву и как могла крепко сжала колени.

Мы мчались к рельсам: трава, земля, листья, деревья – всё смешалось, слилось, соединилось в какую-то зелёную мешанину, грохот колёс смешался с топотом копыт, с ударами сердца, со стуком зубов в перекошенной адреналином челюсти. Тудух. Тудух! П’шла!

Рот коня пузырился белой пеной – мы почти поравнялась с вагоном. Лестница на вагоне… рядом…

Деревья впереди расступились – мост! Мост через ущелье, дороги нет, нет дороги, нет!

Скакун взмыл вверх, перелетая очередную кочку. Подтянув колени и уперев ботинки в бока коня,

я прыгнула…

...и схватила пальцами лестницу.

Железные перекладины резали пальцы. Стиснув зубы, я что было сил подтянулась и стала карабкаться на крышу.

Поезд ехал по мосту – внизу было пугающее ничто. Боковой ветер бил, пинал, но я упрямо ползла наверх.

Наконец, лестница кончилась и я, перевалившись, распласталась на рифленой поверхности крыши. Так. В начале вагона должен быть люк, нужно попасть туда. Сейчас переведу дух и…

Я взглянула вперед – сердце упало. Мост закончился. Поезд заезжал в тоннель.

Рывком подняв тело, вскочила на ноги и, балансируя на трясущемся вагоне, побежала к люку наперегонки с приближающейся стеной.

В прямоугольный проём я запрыгнула за секунду до того, как поезд въехал в тьму.

От увиденного внутри отвисла челюсть. Все стенки вагона были забиты пачками с долларами – здесь было не меньше десятка миллионов. В центре вагона стояли кресло, напоминавшее пляжный шезлонг и столик с инструментами. А рядом… рядом были два высоких стеклянных сосуда. В одном из них в рыжей жиже плавало тело – я узнала того безумца со свалки.

– А где же Ваш муж? Почему Вы одна?

Я резко обернулась. Прямо передо мной стояла женщина средних лет с раскосыми азиатскими глазами.

– Разведена, – успела съязвить я, прежде чем она пшикнула мне в лицо какой-то резко пахнущей дрянью.

Пол под ногами подкосился… я стала проваливаться в темноту. Последнее, что запомнила – лязганье колёс, отчего-то напомнившее птичий гвалт. День, как обычно, начинался чудесно, и ничто не предвещало пакости.

***

– Элли, вот мы и не в Канзасе!

– …Что?

– Хорхе-Хорхе. Ты хоть что-нибудь читал, кроме научных статей? Неудивительно, что вы с Юлей не сошлись.

– Теперь это в прошлом.

– В прошлом. Ты знаешь, я вот думала, а что было бы, выбери ты другую дорогу? Я и сейчас ничего, а тогда на меня весь отдел слюни пускал… Кроме тебя, говнюка. Помнишь, я вечером сама к тебе пришла, руки под халат положила… Зачем одёрнул? Что, так жену любил? Любил бы, не сидел бы сейчас у меня. Вот я тебя любила. И YuN, он ведь не для каких-то там децимаций, чтоб всем еды хватило… Я только её заразить хотела. Что б ты понимал в чувствах, говнюк. Ну а пандемия… важней ли она разбитого сердца? Ладно, всё в прошлом.

– Это была ты! Надо было понять, что ты Агутагава, не сунулся бы сюда.

– Да, я. Вину мою вы не доказали, казнить не могли. Но для изгнания хватило. Гуманисты чёртовы. Знаешь, когда меня выперли за стены с теми двумя отморозками в голове, я даже обрадовалась. Прикончить они меня не могли: личность же не убить без тела, так ведь думали? А тело отморозки берегли. Для мародёрства же уроды годились отлично – аппарат, как в Коулуне, я собрала быстро. Знаешь, что было потом?

– Поезд?

– Нет, ветку нашла позже. Езжу теперь, дорожный чародей, помогаю вам, бедным женатикам. Ну правда же: люди – это вам не какаду. Мы рождены свободными! Жить – с кем хотим! Спать – с кем хотим! И разводиться – когда хотим! Это не какая-то блажь, а наши права – неотъемлемые, человеческие!

– Ты же знаешь, это убийство, а не развод. Ты убийца, Акутагава.

– Почитай мне морали, святоша. Сам жену убивать пришёл, а виновата одинокая женщина с бывшей работы. Говнюк, кончила бы тебя здесь, да тело жалко. Короче, для диссолюции условий два. Во-первых, личность должна всё помнить – иначе нейроны не активны, можно чужие задеть. А ты думал, зачем я заставила твою бывшую мне исповедаться? Я не любитель затянутых рассказов.

– А во-вторых?

– А, во-вторых, личность умрёт, только если другая согласна на это. У системы должно быть устойчивое состояние. Видишь кнопку на столике? Всё просто: нажал – и стал свободным.

Это для всех такое условие.

Но не для тебя. Ведь ты – говнюк.

На говнюка закона нет.

Так что, либо убивай свою страшилу,

либо, святоша,

 готовься сдохнуть от её руки. Не ожидал!? А я ей рассказала…

–  …то же самое. Вот как-то так, Юлия. Да, этой комнаты нет, она соткана из диссолюта. Но поступки настоящие! Юля, я понимаю, как больно, когда предают. Увы – Вы сами всё слышали. Весь этот путь Ваш, с позволения сказать, муж проделал, чтобы убить Вас. Может это прозвучит жёстко, но вот лично моё мнение. Надо мстить. Вот кнопка, жмите! Чего…

– …не жмёшь, Хорхе? В штаны наделал?

– Ты спрашивала про план, помнишь? Понятно было, что ты ей скажешь – отомстишь, как женщина. Пусть она жмёт. Пусть освободится… с легким сердцем. Это то, что ей нужно. А страховых выплат за меня ей хватит надолго. Так что… Душно тут у тебя. Мне бы искупаться.

– Юля, я Вас не понимаю.

– Да чего понимать. Спасибо, что заставили вспомнить всё. И ревность, глупую, слепую, и желчь, и боль, что приносила. Всё вспомнила. Зачем, зачем он мучает себя? Он отдавал, всё отдавал, а я брала, брала, брала без остатка! Выпивала его, выжимала. Я… я не заслуживаю…  Пусть я хоть что-то отдам ему взамен, хоть кроху, толику любви, что захапала и выжрала до дна. Пускай жмёт. Прощай, мой Рэд Шухарт.

– Вы что делаете, идиоты! Вы же ненавидите друг друга, НЕНАВИДИТЕ!

ЖМИТЕ! ЖМИТЕ, Я СКАЗАЛА!

– Вы что делаете, идиоты! Вы же ненавидите друг друга, НЕНАВИДИТЕ!

ЖМИТЕ! ЖМИТЕ, Я СКАЗАЛА!

Щелчок.

– Ну вот и всё. Длинный рассказик у них вышел, конечно. Предыдущие, вон в колбе, им я то же напела – мигом оба на кнопку нажали. Впрочем, пусть говорят, если душа лежит. Вообще забавно: вдвоём вроде трещали, а биологически-то – вот эта, кудрявенькая. Женская история, получается, хех.

Да уж, лезут сюда, лезут, за вагон зубами цепляются, а конец один – друг друга растворяют. Деньги ещё за это платят! Безупречный бизнес-план! Замкнутый цикл. Женятся, сцепляются, растворяются… И по новой! В каждом городе, в каждом мёртвом сердце в этой мёртвой стране.

Жаль говнюков, конечно. Походу и вправду что-то между ними тлело еще.  А теперь всё. Диссолютированы.

Что вообще за слово такое, дис-со-лю-ция? Язык сломаешь. Вот был же нормальный термин – «подселение», нельзя было в том же духе?

Ай, что-то тоже заболталась. Ладно, всему приходит

конец.

Щелчок!

С щелканьем трубка с диссолютом вырвалась из катетера – открыв глаза, мы буквально вылетели из кушетки, разорвав все провода.

Лицо японки вытянулось от удивления и страха.

– Что… Вы что, дебилы, ОБА не нажали на…

Закончить она не успела – я рванулась вперёд и с размаху влепил Агутагаве по физиономии. Удар вышел хлестким: голову женщины мотнуло в сторону, она отступила на шаг, потеряв равновесие.

Мы ударили вновь; японка сбила кулак рывком ладони и тут же ответила сильнейшим апперкотом в живот, заставив согнуться от боли.

– Дерешься, как баба, – фыркнула Агутагава и врезала мне прямой ногой в грудь так сильно, что меня швырнуло через вагон.

Я влетел в стену из купюр, пачки обрушились на меня, открывая стену вагона со стоп-краном.

– Кретины, не трогать! – крикнула японка, но я уже дёрнула ручку.

Тормоза оглушительно завизжали, вагон подняло на дыбы и нас всех швырнуло назад вместе с фонтаном денег, столиком, инструментами, кушеткой… Лишь стеклянные ёмкости, зашатавшись, устояли.

Я влетела в Акутагаву и мы, вцепившись в друг друга, закрутились по полу.

– Ш-шалава! – шипела японка – Ш-шлюха малолетняя! Ну нич-чего, нич-чего…

Перебросив меня, она оказалась сверху и начала осыпать градом ударов:

– Нна, сука! Нна, сука! Сдохнешь сейчас, сдохнешь! – пальцы японки сжались на моём горле.

Стало темнеть… попытался вздохнуть… не смогла выдохнуть…

Справа блестит… Океан?.. Нет... Нет. Молоточек, рядом. Дотянуться… Дотянуться!

Я схватила металлическую ручку и из последних сил ударила японку в лоб. Тюк!

Голову Агутагавы отбросило назад, она разжала хватку: немного, на мгновение. Его хватило – оттолкнувшись от пола, я вскочила и, намотав волосы японки на руку, стала осыпать её ударами.

– Мразь! – кричала я, кричала и била, била, била! – Мразь! Ты! Ударила! Моего! Мужа!

Разжав, наконец, кулак с волосами, я что есть сил толкнула соперницу вперёд.

Оглушенная, Агутагава попятилась, ударилась о стенку пустой стеклянной ёмкости и, не удержав равновесия, упала внутрь.

– Как?.. – только и успела выдохнуть она.

Маслянистая рыжая жидкость стремительно наполнила сосуд. Студенистая масса накрыла Акутагаву с головой, забурлила, став непрозрачной. Через пару секунд пузыри прошли, и жижа вновь просветлела, но в сосуде уже никого не было.

– Бизнес-план провалился, Бастинда, – сказала я и сплюнула кровью на пол вагона.

– Юль, вообще-то Агутагава.

***

Изумрудный поезд лежал на боку. Мы с моим мужем шли вперёд по пожелтевшим от ржавчины шпалам.

– И куда же эта дорога приведёт Элли с её Железным дровосеком?

– Не знаю. Я вообще думаю, смысл не в том, какую дорогу мы выбираем; путь выбирает то, что внутри нас. Если верить карте, впереди океан. Знаешь, наверно, там можно остаться. Кажется, океан – то место, где можно начать всё сначала. Юль, а что за Железный дровосек? История про роботов?

Я улыбнулась и потрепала волосы Хорхе, мою амальгаму ртути с медью.

– Нет, про роботов будет в следующий раз. Но эта история тоже интересная! Хочешь расскажу?

– Спрашиваешь! Слушай, а может… может, есть история и про нас?

Хорхе даже остановился, будто догадался о чём-то.

– Я вроде… вроде даже слышал что-то такое… Про подселение, животное в голове, войну… Точно, вспомнил! Это ж Шекли, «Вторжение на рассвете»! Видала, тоже что-то читал!

И он, смеясь, обнял меня.

Как это выглядело на самом деле? Где-то в джунглях шла по шпалам кудрявая девочка, обнимая саму себя? Не знаю, да и знать не хочу.

К тому же, свидетелем сему была лишь стая кричащих попугаев, круживших в небе. У какаду был брачный сезон: пары выбирали друг друга, выбирали, чтобы больше никогда не расстаться.

И, клянусь, крик их был таким громким, таким сильным, что мне почудилось, будто всё птичье многоголосье слилось в один неразделимый голос, всё повторявший и повторявший на своём попугайском наречии:

– Я люблю тебя, какаду! Я люблю тебя, какаду!

Диссолюция Отселение

George (Ю.) Right