Огонь души, или операция «С. Ш.»
- Сборник
- Young Adult (2023–2024)
Когда африканский марабу ослепительно белого цвета вполне уже подрос, сородичи начинают его клевать, пока тот не кончится. И дело не только в цвете – говорят, он даже пахнет как-то иначе. Обонятельные доли у марабу, как и почти у всех птиц, почти совсем не развиты.
От болезни я пропустил начало семестра. Мои фантазии о том, что в университете всё начнётся (что именно – всё – я до конца не понимал), разлетелись, как майские жуки. В конце апреля, когда я сидел в парке напротив старого разлапистого дуба, я выглядел себе тронутый осенней желтухой лист, и загадал, что если он вот сейчас упадёт, то моя жизнь переменился. И тотчас лист слетел, хотя не было ветра, и грузно шоркнул о выцветшую под летним солнцем траву. В тот же день я слёг.
Когда я пришёл, все уже перезнакомились, и на меня, в общем, никто не обращал внимания. Вот так судьба не приняла мой вызов, и вернула меня к, в общем, привычному состоянию, пусть и в новых декорациях. В конце концов, в школе я толком ни с кем не общался. Почему я решил, что здесь будет иначе? А потому, что человек – это невоплощённая мечта. Жизнь протекала параллельно мне, я был в ней наблюдатель, причём, наверное, не самый внимательный. С удивлением энтомолога рассматривал я одноклассников, которые взаимодействовали друг с другом, как бильярдные шары, разглядывал замысловатые траектории. Но когда пытался представить себя одним из шаров, почему-то ничего не выходило.
Я разглядывал однокурсников точно так же, как когда-то – одноклассников. Вот девочки с цветными волосами, а вот – без цветных. Вот мальчики, которые обсуждают какую-то игру. Их речь похожа на стрёкот цикад, или на разговор койсанских народов – вроде бы звуки знакомые, но ничего не разобрать. Вот ребята в очках с немытыми головами, а вот девочки в по-русски ярком макияже, похожие на куколок из мастерской старого японца. Почему-то именно японца, сам не знаю, почему. Я мысленно пытался прислонить себя к каждой из групп, и каждый раз конструкция рассыпалась, как древний кирпич.
Все они, такие разные, составляли вместе гармоническую, целостную, логическую картину. Если бы какую-то из группок взяли и убрали, на месте неё тут же стихийно возникла точно такая же группа, с такими же мальчиками и девочками. Так мне казалось, пока я не наткнулся на троицу. Все они носили чёрное пальто (почему-то мне казалось, что это одно и то же пальто, которое дважды копировали), всем им пальто было чуть не по размеру. Вся их одежда напоминала мне о чём-то, что я всегда знал, но, как на зло, не мог вспомнить. Свитера с v-образным вырезом, твид, клетчатые рубашки, галстуки мёртвых поэтов, кожаные портфели, жилетки, тёмные оксфорды. Что-то в них во всех было от готических гравюр, только лучше – ведь они были живые люди. Но что самое странное – когда я мысленно приставлял себя к этим ребятам, то всё складывалось, я был словно четвёртой датской печенькой в бумажном фартучке, которые продаются в жестяных банках.
Я присматривался к троице, как я прозвал её про себя. А они приглядывались ко мне. Когда я выходил покурить, они разглядывали меня, изучали – я легко узнавал этот взгляд. И вот, в четверг, третьего числа…
– Я – Марк.
Он протянул мне руку с длинными пальцами, под прозрачной кожей которых вились синеватые струйки вен. Сам не знаю, как у меня получилось, но поздоровался я вполне нормально, как вполне нормальный человек.
– Пётр.
– Это Мария, а это – Фома, – Марк указал на других из троицы.
Почему сейчас? Словно я проходил проверку. Но какую?
– Словно я проходил проверку, – машинально сказал я. Дурак, идиот! Что ты несёшь?
– Ну, ты прошёл, – улыбнулся Марк, и захохотал, точнее – засмеялся, Марк был не из тех, кто хохочет.
Я был камень, кругом которого текла жизнь. Точнее, я скорее лежал на берегу, вода не касалась меня. Я глядел через щель, зашитую паутиной, выхватывая образы, жонглируя ими, не всегда удачно. И вдруг я сам взлетел, подбрасываемый кем-то неведомым. Троица стала квартетом.
Марк любил книги. Они любили тоже, но Марк – больше них. Он вообще задавал тон всему вокруг, почти как ковёр. Задал тон и мне. Я прочитал Кафку, Джойса, Фолкнера, Пинчона, Набокова, Фаулза, Борхеса. Мы много говорили.
– А зачем нам вообще читать русскую литературу? Россия дана нам в ощущениях, – бросил Фома, когда мы обсуждали Набокова.
Мария улыбнулась, Марк посмотрел на неё и нахмурился.
– Книги Набокова, они не про Россию, они вообще не про вещество мира. То, что кажется тебе предметами, выступает у Набокова как декорация. Про Лолиту он говорил, что жалел, что не сделал девчонку велосипедом, и был прав, ведь есть же дуралеи вроде тебя.
Мария захохотала. Лицо Марка разгладилось, как сочный лошадиный круп.
– Что такое человек? – как-то спросил меня Марк.
– Человек – это животное, которое различает добро и зло, – сказал я.
– Воняешь премодерном. В тебе говорит реликтовая метакультурная религиозная индоктринация, – загоготал Фома.
– Скорее такая интерпретация характеризует тебя, раз уж ты стремишься увидеть в этом отблеск веры, – сказал Марк. – По сути, Пётр прав. Вопрос только в том, что есть добро, а что – зло.
– Ахурамазда тут высказался исчерпывающе. Зло есть ложь, – сказала Мария.
– В точку. Но кто был Ахурамазда? Ахуры – это асуры, старшие боги. А были ещё дэвы, боги молодые. Зороастрийцы дэвов проклинали, почитая за демонов. Это и неудивительно. К чему ещё способны старые боги, кроме как к ненависти к молодым? Индийцы же пошли дальше. Они прокляли ахур, и склонились перед дэвами.
Все трое посмотрели на меня. Они будто чего-то ждали. Как в тот раз, когда оценивали, измеряли меня, прикладывали, гожусь ли для них.
– Я бы сейчас склонился перед какой-нибудь дэвой, – сказал наконец Фома.
– Ну дурак. Пойдёмте лучше курить,– сказал Мария.
Это был странный разговор. Не то, чтобы я хорошо разбирался в разговорах, но Марк в тот раз говорил с какой-то особой горячностью, которой я почти никогда не наблюдал от него. Какие-то дэвы, зороастризм… Троица вообще не была религиозной, эти вопросы интересовали их скорее как некий культурный феномен. А тут такое… Я провалился. Я должен было что-то сказать, они ждали, что я что-то скажу. Должен был сказать хоть что-то. Неужели всё на этом закончилось? Моя новая жизнь, точнее – моя первая жизнь. Всё, что было до знакомства с троицей, казалось каким-то ненастоящим, словно было не со мной, а кто-то вложил мне странные, чужие воспоминания.
Троица отдалилась, отделилась от меня. В коридорах университета они словно растворялись, стоило только мне разглядеть их готические тени. Может, они и в самом деле растворились, может, их никогда не было. Разумеется, я их придумал. У меня никогда не было живого воображения. А может, и было, просто не находило выхода, и копилось, копилось, и выплеснулось. Я придумал себе друзей. Но зачем же я их уничтожил? Я ведь не герой, я бы предпочёл тьме низких истин оживляющий обман. И тут я встретил Марка.
Он словно ждал меня в курилке. Марк не протянул мне руку, а только приподнял бровь – мол, ну?
– Я не знаю, что такое добро. Но хочу узнать.
Боже, как я жалок. Словно подлизываюсь. Меня затошнило.
– Эх, Петя.
Раньше он никогда меня так не называл.
– Разве можем мы что-то по-настоящему узнать, если не прожили, не прочувствовали это сами? Я могу сказать тебе что угодно, но обретёшь ли ты от этого настоящее знание? Всё, что я мог – подкинуть несколько хлебных крошек, но дорогу ты должен отыскать сам.
Сейчас. Сейчас, сейчас, сейчас. СЕЙЧАС! Словно кто-то вылил подтаявшее мороженное прямо на мой мозг.
– Слово «дэвы» – очень древнее, праиндоевропейское. У славян есть слово «диво» того же корня. Римское deus – того же рода. Дэвы были молодые боги, которые бросили вызов старым богам. Истина, добро – это борьба. Человек – тот, кто борется.
Боже, ну откуда, откуда я это взял? Эти слова казались какими-то чужими, но при этом я вчувствовался, вжился в них, прожил их. До этого момента меня не было, и тут я словно возник, проявился.
Спустил в тело меня Марк, положив руку на плечо.
– Ну вот, не так уж сложно, правда? Я был уверен в тебе.
И всё стало как прежде. Почти. Марк с Фомой и Марией стали только чаще переглядываться и загадочно улыбаться. На их улыбки улыбался и я. Не понимал, чем они радуются, но возникало внутри тёплое чувство. Я вернул своих людей. Свои люди вернули меня.
В день, когда выпал первый снег – это всегда был мой любимый день в году, ведь всё вокруг в миг становилось иным, белым – Марк завёл один из тех странных разговоров. Точнее, я думал, что это один из них.
– Человек – это подросток. В подростке есть жизнь, есть воля к жизни, есть огонь. Полная противоположность подростку – скуф. Скуф безволен, жизнь его катится по одним рельсам, и катится она в известном направлении. Подросток в потенции имеет в себе весь мир, мир же скуфа изуродован до офисного кресла, до места у станка, до мерцающих строчек в ноутбуке. Подросток же может стать кем угодно. Но он – не зародыш человека, он и есть настоящий человек, который охватывает весь мир. В подростке горит огонь, который ничто не может затушить.
– Марк, ты уверен? – перебил его Фома.
– Это не тебе решать, – сказала Мария.
– Почему же? Я ведь тоже… – сказал Фома.
Марк поднял руку. Ребята замолчали. Он продолжил говорить.
– Но в жизни любого человека случается трагедия. Подросток превращается в скуфа, и его огонь гаснет. Это преобразование неизбежно. И это есть наивысшее зло. Когда совершенный человек превращается в ничтожество. Это хуже, чем смерть. И, что самое ужасное, обрекли нас на это страдание именно скуфы! Они породили нас, выкинули в этот мир, где мы, прикасаясь к величию, затем стареем, наши души рассыпаются, чернеют, гниют, и мы становимся как они – злобные, старые, ни на что не годные.
То, что говорил Марк, в целом не было внове для меня. Он и раньше высказывался в подобном духе. Однако, горячность, с которой он это всё говорил…
– Неужели обязательно становиться скуфом? Неужели нет никакой другой альтернативы? – спросил я.
– Конечно же есть, – улыбнулся Марк.
Я вздохнул. Мне показалось, что какая-то чёрная, тёмная туча, проникшая в комнату и налипшая на нас всех, на миг развеялась. До следующих слов Марка:
– Операция «скуф шутер». Твоя душа никогда не погаснет, если ты не сдашься! И мы не планируем сдаваться! Так ведь, ребята?
Мария и Фома согласно закивали. Я закивал вместе с ними.
– Наш огонь будет гореть вечно!
– Вечно, вечно!
– Вечно!
– Вечно! – закричал и я.
Задумали на следующее утро. «Пока огонь твой ещё не задрожал, не угас», – пошутил Фома. Домой меня провожала Мария.
– У Марка для тебя подарок, – сказала она, когда мы дошли до дома.
Она сняла с меня капюшон, улыбнулась, и наши губы соприкоснулись. Я было ответил на поцелуй, но тут же оттолкнул её.
– Так нельзя! Ты ведь девушка Марка!
– Ну и что? Это же просто секс, глупый! – рассмеялась она.
– А Фома? С ним ты тоже спала?
Мария потупилась.
– С ним нельзя.
– Почему?
– Он ведь тоже любит меня. Неужели ты не замечал?
Я видел много всего, но из увиденного всё ещё понимал мало. Хоть я и пристал к троице, жизнь по-прежнему оставалась для меня сложной игрой, правил которой я не мог понять, сколько не силился.
Секс с Марией был странный и неловкий, почти как моя жизнь. Было немного приятно, но совсем не так, как я представлял. Она, кажется, это всё сразу поняла.
– Ну, ничего, ничего. Завтра будет кое-что получше.
Оружие было спрятано за гаражами, недалеко от дома Марка. Он достал его у какого-то бандита – по крайней мере, он так сказал.
– Но я же не умею стрелять!
– А что там уметь? Наводишь ствол и жмёшь на курок, – сказал Фома. Он сложил руку пистолетом, навёл на меня. – Пуф!
– Не курок, а спусковой крючок, – сердито сказал Марк. – И вообще, это не тема для шуток.
– О как заговорил! Почти как скуф! – радостно ответил Фома.
С оружием мы должны были пойти к проходной завода. Это место мы выбрали, как территорию высочайшего обитания скуфов. Мария должна была устроить небольшую провокацию у проходной, чтобы там скопилось как можно больше скуфов, спешащих на свою серую безжизненную работу.
– Знаешь, мы ведь по сути помогаем им, – сказал Марк.
Разобравшись с скуфами у проходной, мы должны были действовать по обстоятельствам. Либо пойти зачищать завод от скуфов, либо расстреливать тех, кто был поблизости. У Марка даже была карта. Он долго растолковывал нам в тот вечер, кто и куда идёт.
В то утро я никак не мог завязать шнурок. Этот чёртов шнурок. Петля. Зайчик обходит дерево. Проклятье. Наконец я справился с ним и выскочил на улицу. Было ещё темно. Я вышел с запасом, чтобы дойти пешком. Не хотел видеть людей в тот день.
– А, здравствуй, сынок! Как твоя мама поживает? Что-то давно не встречала её, – прицепилась ко мне старушка, выгуливающая шпица, стоило мне выйти из подъезда.
Проклятая бабка. Больше всех ей надо. Ого! Меня удивило, что во мне могут сидеть такие чувства.
Я пришёл на место раньше всех. Было холодно, и я зашёл в соседний магазин, погреться. Через какое-то время я увидел Марию с Марком, почти сразу подошёл и Фома. Они оглядывались, искали меня. Когда они достали телефоны, я дрожащей рукой вытянул свой и включил беззвучный режим, потом тут же убрал в карман, будто телефон был раскалённый добела. Ребята махали руками, Фома толкнул Марка, Мария разняла их. Марк топнул ногой. И они ушли.
Я плохо помню следующие несколько месяцев. Меня водили к следователю, что-то спрашивали, кричали на меня, но я ничего вразумительного сказать не мог. Мать рыдала, отец бил меня – всё это происходило где-то в другом месте, там, где меня не было. Сорок три жертвы. Нападавшие убиты. Марка застрелил Фома, Мария сама себя убила, а Фому расстреляли полицейские при задержании. Я ушёл в академический отпуск, а после родители и вовсе переехали со мной в другой город. Насчёт меня как-то удалось замять – не знаю уж как, то ли помогли знакомства деда, а может нашлись деньги от продажи квартиры. Мне было всё равно.
С тех пор прошло почти двадцать лет. Моя жизнь продолжилась. Жена, развод, ещё одна жена, две дочки, неплохая должность. Со стороны, если не вглядываться, я вполне мог сойти за высокофункционального взрослого, респектабельного буржуа. У меня даже не было пивного живота – большая редкость для моих ровесников. Умом я прекрасно понимаю, что всё, что говорил Марк – это полная ерунда, юношеский максимализм, фарс, доведённый до предельного абсурда. Но иногда, особенно в первый день снега, мне кажется, что моя настоящая жизнь осталась где-то там. И я думаю, что душа моя погасла в тот момент, когда мне не хватило духу пойти с ними.