Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Огонь души, или операция «С. Ш.»

Сборник
Young Adult (2023–2024)

Когда африканский марабу ослепительно белого цвета вполне уже подрос, сородичи начинают его клевать, пока тот не кончится. И дело не только в цвете – говорят, он даже пахнет как-то иначе. Обонятельные доли у марабу, как и почти у всех птиц, почти совсем не развиты.

От болезни я пропустил начало семестра. Мои фантазии о том, что в университете всё начнётся (что именно – всё – я до конца не понимал), разлетелись, как майские жуки. В конце апреля, когда я сидел в парке напротив старого разлапистого дуба, я выглядел себе тронутый осенней желтухой лист, и загадал, что если он вот сейчас упадёт, то моя жизнь переменился. И тотчас лист слетел, хотя не было ветра, и грузно шоркнул о выцветшую под летним солнцем траву. В тот же день я слёг.

Когда я пришёл, все уже перезнакомились, и на меня, в общем, никто не обращал внимания. Вот так судьба не приняла мой вызов, и вернула меня к, в общем, привычному состоянию, пусть и в новых декорациях. В конце концов, в школе я толком ни с кем не общался. Почему я решил, что здесь будет иначе? А потому, что человек – это невоплощённая мечта. Жизнь протекала параллельно мне, я был в ней наблюдатель, причём, наверное, не самый внимательный. С удивлением энтомолога рассматривал я одноклассников, которые взаимодействовали друг с другом, как бильярдные шары, разглядывал замысловатые траектории. Но когда пытался представить себя одним из шаров, почему-то ничего не выходило.

Я разглядывал однокурсников точно так же, как когда-то – одноклассников. Вот девочки с цветными волосами, а вот – без цветных. Вот мальчики, которые обсуждают какую-то игру. Их речь похожа на стрёкот цикад, или на разговор койсанских народов – вроде бы звуки знакомые, но ничего не разобрать. Вот ребята в очках с немытыми головами, а вот девочки в по-русски ярком макияже, похожие на куколок из мастерской старого японца. Почему-то именно японца, сам не знаю, почему. Я мысленно пытался прислонить себя к каждой из групп, и каждый раз конструкция рассыпалась, как древний кирпич.

Все они, такие разные, составляли вместе гармоническую, целостную, логическую картину. Если бы какую-то из группок взяли и убрали, на месте неё тут же стихийно возникла точно такая же группа, с такими же мальчиками и девочками. Так мне казалось, пока я не наткнулся на троицу. Все они носили чёрное пальто (почему-то мне казалось, что это одно и то же пальто, которое дважды копировали), всем им пальто было чуть не по размеру. Вся их одежда напоминала мне о чём-то, что я всегда знал, но, как на зло, не мог вспомнить. Свитера с v-образным вырезом, твид, клетчатые рубашки, галстуки мёртвых поэтов, кожаные портфели, жилетки, тёмные оксфорды. Что-то в них во всех было от готических гравюр, только лучше – ведь они были живые люди. Но что самое странное – когда я мысленно приставлял себя к этим ребятам, то всё складывалось, я был словно четвёртой датской печенькой в бумажном фартучке, которые продаются в жестяных банках.

Я присматривался к троице, как я прозвал её про себя. А они приглядывались ко мне. Когда я выходил покурить, они разглядывали меня, изучали – я легко узнавал этот взгляд. И вот, в четверг, третьего числа…

– Я – Марк.

Он протянул мне руку с длинными пальцами, под прозрачной кожей которых вились синеватые струйки вен. Сам не знаю, как у меня получилось, но поздоровался я вполне нормально, как вполне нормальный человек.

– Пётр.

– Это Мария, а это – Фома, – Марк указал на других из троицы.

Почему сейчас? Словно я проходил проверку. Но какую?

– Словно я проходил проверку, – машинально сказал я. Дурак, идиот! Что ты несёшь?

– Ну, ты прошёл, – улыбнулся Марк, и захохотал, точнее – засмеялся, Марк был не из тех, кто хохочет.

Я был камень, кругом которого текла жизнь. Точнее, я скорее лежал на берегу, вода не касалась меня. Я глядел через щель, зашитую паутиной, выхватывая образы, жонглируя ими, не всегда удачно. И вдруг я сам взлетел, подбрасываемый кем-то неведомым. Троица стала квартетом.

Марк любил книги. Они любили тоже, но Марк – больше них. Он вообще задавал тон всему вокруг, почти как ковёр. Задал тон и мне. Я прочитал Кафку, Джойса, Фолкнера, Пинчона, Набокова, Фаулза, Борхеса. Мы много говорили.

– А зачем нам вообще читать русскую литературу? Россия дана нам в ощущениях, – бросил Фома, когда мы обсуждали Набокова.

Мария улыбнулась, Марк посмотрел на неё и нахмурился.

– Книги Набокова, они не про Россию, они вообще не про вещество мира. То, что кажется тебе предметами, выступает у Набокова как декорация. Про Лолиту он говорил, что жалел, что не сделал девчонку велосипедом, и был прав, ведь есть же дуралеи вроде тебя.

Мария захохотала. Лицо Марка разгладилось, как сочный лошадиный круп.

– Что такое человек? – как-то спросил меня Марк.

– Человек – это животное, которое различает добро и зло, – сказал я.

– Воняешь премодерном. В тебе говорит реликтовая метакультурная религиозная индоктринация, – загоготал Фома.

– Скорее такая интерпретация характеризует тебя, раз уж ты стремишься увидеть в этом отблеск веры, – сказал Марк. – По сути, Пётр прав. Вопрос только в том, что есть добро, а что – зло.

– Ахурамазда тут высказался исчерпывающе. Зло есть ложь, – сказала Мария.

– В точку. Но кто был Ахурамазда? Ахуры – это асуры, старшие боги. А были ещё дэвы, боги молодые. Зороастрийцы дэвов проклинали, почитая за демонов. Это и неудивительно. К чему ещё способны старые боги, кроме как к ненависти к молодым? Индийцы же пошли дальше. Они прокляли ахур, и склонились перед дэвами.

Все трое посмотрели на меня. Они будто чего-то ждали. Как в тот раз, когда оценивали, измеряли меня, прикладывали, гожусь ли для них.

– Я бы сейчас склонился перед какой-нибудь дэвой, – сказал наконец Фома.

– Ну дурак. Пойдёмте лучше курить,– сказал Мария.

Это был странный разговор. Не то, чтобы я хорошо разбирался в разговорах, но Марк в тот раз говорил с какой-то особой горячностью, которой я почти никогда не наблюдал от него. Какие-то дэвы, зороастризм… Троица вообще не была религиозной, эти вопросы интересовали их скорее как некий культурный феномен. А тут такое… Я провалился. Я должен было что-то сказать, они ждали, что я что-то скажу. Должен был сказать хоть что-то. Неужели всё на этом закончилось? Моя новая жизнь, точнее – моя первая жизнь. Всё, что было до знакомства с троицей, казалось каким-то ненастоящим, словно было не со мной, а кто-то вложил мне странные, чужие воспоминания.

Троица отдалилась, отделилась от меня. В коридорах университета они словно растворялись, стоило только мне разглядеть их готические тени. Может, они и в самом деле растворились, может, их никогда не было. Разумеется, я их придумал. У меня никогда не было живого воображения. А может, и было, просто не находило выхода, и копилось, копилось, и выплеснулось. Я придумал себе друзей. Но зачем же я их уничтожил? Я ведь не герой, я бы предпочёл тьме низких истин оживляющий обман. И тут я встретил Марка.

Он словно ждал меня в курилке. Марк не протянул мне руку, а только приподнял бровь – мол, ну?

– Я не знаю, что такое добро. Но хочу узнать.

Боже, как я жалок. Словно подлизываюсь. Меня затошнило.

– Эх, Петя.

Раньше он никогда меня так не называл.

– Разве можем мы что-то по-настоящему узнать, если не прожили, не прочувствовали это сами? Я могу сказать тебе что угодно, но обретёшь ли ты от этого настоящее знание? Всё, что я мог – подкинуть несколько хлебных крошек, но дорогу ты должен отыскать сам.

Сейчас. Сейчас, сейчас, сейчас. СЕЙЧАС! Словно кто-то вылил подтаявшее мороженное прямо на мой мозг.

– Слово «дэвы» – очень древнее, праиндоевропейское. У славян есть слово «диво» того же корня. Римское deus – того же рода. Дэвы были молодые боги, которые бросили вызов старым богам. Истина, добро – это борьба. Человек – тот, кто борется.

Боже, ну откуда, откуда я это взял? Эти слова казались какими-то чужими, но при этом я вчувствовался, вжился в них, прожил их. До этого момента меня не было, и тут я словно возник, проявился.

Спустил в тело меня Марк, положив руку на плечо.

– Ну вот, не так уж сложно, правда? Я был уверен в тебе.

И всё стало как прежде. Почти. Марк с Фомой и Марией стали только чаще переглядываться и загадочно улыбаться. На их улыбки улыбался и я. Не понимал, чем они радуются, но возникало внутри тёплое чувство. Я вернул своих людей. Свои люди вернули меня.

В день, когда выпал первый снег – это всегда был мой любимый день в году, ведь всё вокруг в миг становилось иным, белым – Марк завёл один из тех странных разговоров. Точнее, я думал, что это один из них.

– Человек – это подросток. В подростке есть жизнь, есть воля к жизни, есть огонь. Полная противоположность подростку – скуф. Скуф безволен, жизнь его катится по одним рельсам, и катится она в известном направлении. Подросток в потенции имеет в себе весь мир, мир же скуфа изуродован до офисного кресла, до места у станка, до мерцающих строчек в ноутбуке. Подросток же может стать кем угодно. Но он – не зародыш человека, он и есть настоящий человек, который охватывает весь мир. В подростке горит огонь, который ничто не может затушить.

– Марк, ты уверен? – перебил его Фома.

– Это не тебе решать, – сказала Мария.

– Почему же? Я ведь тоже… – сказал Фома.

Марк поднял руку. Ребята замолчали. Он продолжил говорить.

– Но в жизни любого человека случается трагедия. Подросток превращается в скуфа, и его огонь гаснет. Это преобразование неизбежно. И это есть наивысшее зло. Когда совершенный человек превращается в ничтожество. Это хуже, чем смерть. И, что самое ужасное, обрекли нас на это страдание именно скуфы! Они породили нас, выкинули в этот мир, где мы, прикасаясь к величию, затем стареем, наши души рассыпаются, чернеют, гниют, и мы становимся как они – злобные, старые, ни на что не годные.

То, что говорил Марк, в целом не было внове для меня. Он и раньше высказывался в подобном духе. Однако, горячность, с которой он это всё говорил…

– Неужели обязательно становиться скуфом? Неужели нет никакой другой альтернативы? – спросил я.

– Конечно же есть, – улыбнулся Марк.

Я вздохнул. Мне показалось, что какая-то чёрная, тёмная туча, проникшая в комнату и налипшая на нас всех, на миг развеялась. До следующих слов Марка:

– Операция «скуф шутер». Твоя душа никогда не погаснет, если ты не сдашься! И мы не планируем сдаваться! Так ведь, ребята?

Мария и Фома согласно закивали. Я закивал вместе с ними.

– Наш огонь будет гореть вечно!

– Вечно, вечно!

– Вечно!

– Вечно! – закричал и я.

Задумали на следующее утро. «Пока огонь твой ещё не задрожал, не угас», – пошутил Фома. Домой меня провожала Мария.

– У Марка для тебя подарок, – сказала она, когда мы дошли до дома.

Она сняла с меня капюшон, улыбнулась, и наши губы соприкоснулись. Я было ответил на поцелуй, но тут же оттолкнул её.

– Так нельзя! Ты ведь девушка Марка!

– Ну и что? Это же просто секс, глупый! – рассмеялась она.

– А Фома? С ним ты тоже спала?

Мария потупилась.

– С ним нельзя.

– Почему?

– Он ведь тоже любит меня. Неужели ты не замечал?

Я видел много всего, но из увиденного всё ещё понимал мало. Хоть я и пристал к троице, жизнь по-прежнему оставалась для меня сложной игрой, правил которой я не мог понять, сколько не силился.

Секс с Марией был странный и неловкий, почти как моя жизнь. Было немного приятно, но совсем не так, как я представлял. Она, кажется, это всё сразу поняла.

– Ну, ничего, ничего. Завтра будет кое-что получше.

Оружие было спрятано за гаражами, недалеко от дома Марка. Он достал его у какого-то бандита – по крайней мере, он так сказал.

– Но я же не умею стрелять!

– А что там уметь? Наводишь ствол и жмёшь на курок, – сказал Фома. Он сложил руку пистолетом, навёл на меня. – Пуф!

– Не курок, а спусковой крючок, – сердито сказал Марк. – И вообще, это не тема для шуток.

– О как заговорил! Почти как скуф! – радостно ответил Фома.

С оружием мы должны были пойти к проходной завода. Это место мы выбрали, как территорию высочайшего обитания скуфов. Мария должна была устроить небольшую провокацию у проходной, чтобы там скопилось как можно больше скуфов, спешащих на свою серую безжизненную работу.

– Знаешь, мы ведь по сути помогаем им, – сказал Марк.

Разобравшись с скуфами у проходной, мы должны были действовать по обстоятельствам. Либо пойти зачищать завод от скуфов, либо расстреливать тех, кто был поблизости. У Марка даже была  карта. Он долго растолковывал нам в тот вечер, кто и куда идёт.

В то утро я никак не мог завязать шнурок. Этот чёртов шнурок. Петля. Зайчик обходит дерево. Проклятье. Наконец я справился с ним и выскочил на улицу. Было ещё темно. Я вышел с запасом, чтобы дойти пешком. Не хотел видеть людей в тот день.

– А, здравствуй, сынок! Как твоя мама поживает? Что-то давно не встречала её, – прицепилась ко мне старушка, выгуливающая шпица, стоило мне выйти из подъезда.

Проклятая бабка. Больше всех ей надо. Ого! Меня удивило, что во мне могут сидеть такие чувства.

Я пришёл на место раньше всех. Было холодно, и я зашёл в соседний магазин, погреться. Через какое-то время я увидел Марию с Марком, почти сразу подошёл и Фома. Они оглядывались, искали меня. Когда они достали телефоны, я дрожащей рукой вытянул свой и включил беззвучный режим, потом тут же убрал в карман, будто телефон был раскалённый добела. Ребята махали руками, Фома толкнул Марка, Мария разняла их. Марк топнул ногой. И они ушли.

Я плохо помню следующие несколько месяцев. Меня водили к следователю, что-то спрашивали, кричали на меня, но я ничего вразумительного сказать не мог. Мать рыдала, отец бил меня – всё это происходило где-то в другом месте, там, где меня не было. Сорок три жертвы. Нападавшие убиты. Марка застрелил Фома, Мария сама себя убила, а Фому расстреляли полицейские при задержании. Я ушёл в академический отпуск, а после родители и вовсе переехали со мной в другой город. Насчёт меня как-то удалось замять – не знаю уж как, то ли помогли знакомства деда, а может нашлись деньги от продажи квартиры. Мне было всё равно.

С тех пор прошло почти двадцать лет. Моя жизнь продолжилась. Жена, развод, ещё одна жена, две дочки, неплохая должность. Со стороны, если не вглядываться, я вполне мог сойти за высокофункционального взрослого, респектабельного буржуа. У меня даже не было пивного живота – большая редкость для моих ровесников. Умом я прекрасно понимаю, что всё, что говорил Марк – это полная ерунда, юношеский максимализм, фарс, доведённый до предельного абсурда. Но иногда, особенно в первый день снега, мне кажется, что моя настоящая жизнь осталась где-то там. И я думаю, что душа моя погасла в тот момент, когда мне не хватило духу пойти с ними.