Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

4242 кГц

Сборник
Весенний конкурс (2022)

 Продавец обескураженно шевелил седыми усами.

- Значит, ЕК-2, говорите… Очень жаль, но у меня их не осталось. Редкая лампа, их мало выпускали.

От разочарования защипало в горле. Без этой лампы радио так и останется мертвым лакированным ящиком. Я проверил каждую деталь, заменил все конденсаторы и резисторы, убедился в исправности ламп. Кроме одной – ЕК-2. Для работы не хватало лишь ее.

- Может быть, существует эрзац? – обреченно спросил я. Эта пыльная лавка, забитая электронным старьем не была моим последним шансом, конечно. Возможно, мне повезет, и на Ебее вдруг появится объявление о продаже нужной лампы. Лет так через десять. Или где-нибудь в отпуске я пройду мимо такого же магазинчика с мутными витринами, за которыми внезапно разгляжу ту самую лампу. Все может быть. Но если ничего не получится сейчас, то останется либо ждать чудесного случая, либо плюнуть на принципы и поставить вместо лампы бездушный диод – если я с этим справлюсь. Но нет, ни за что, никаких диодов в моем уютном ламповом радио. Лучше тишина, чем позор.

Я поймал себя на том, что уйдя в размышления, я опять прослушал ответ продавца.

- Что, простите?

- Я говорю, что можно посмотреть среди китайских ламп. Вам же октод в гетеродин нужен? – он вопросительно взглянул на меня, и я ответил серией кивков. Бог с ним, пусть будет китайская. – Но из-за ковида мы уже третий год ничего из Китая не получаем. А что было, распродали…

- Ясно, - вздохнул я. Какой же бесславный конец. – Что ж, тогда всего…

- Погодите-ка, - прервал меня продавец, задумчиво пройдясь пятерней по пепельному венчику волос вокруг лысины. – А может на складе…? Подождите пять минут.

Он торопливо прохромал к двери куда-то в подсобку, оставив меня среди стоявших друг на друге радиоприемниках, пузатых телевизорах, патефонах в окружении штабелей пластинок, разнокалиберных фотоаппаратов, настольных часов, светильников и другой электроники эпохи дизельпанка. Каждая в отдельности вещь была бы интересной, но все вместе, в этой пыльной куче, они сливались друг с другом. Я мысленно подмигнул знакомым моделям радиоприемников и даже, покосившись на дверь, за которой скрылся продавец, аккуратно покрутил ручку настройки «Балтики». Та дружелюбно ответила мне электрическим бликом на гладкой бакелитовой стенке.

Тем временем, вернулся продавец, сияющий, как полированный бок радиолы. В правой руке он держал лампу.

- Вам повезло! У меня на складе есть несколько полуразобранных шасси на запчасти. И я помнил, что там был какой-то интересный октод. Схема у вас с собой? Давайте посмотрим.

Мы склонились над листочком А4 с планом моего радио и детальной схемой разъемов для ламп.

- Сходится, - удовлетворенно пошевелил усами продавец, - 6,3 вольта на катоде, контакты совпадают. Должна подойти.

- Но это не ЕК-2? – я осторожно покатал лампу мизинцем. Тяжелая и черная; она совсем не напоминала те,  что стояли в моем радио.

- Характеристики идентичны, я ее проверял на стенде. Но если вдруг… – он запнулся, - В общем, не понравится – приносите назад.

Я насторожился.

- А что с ней может быть не так? Так же внутри нет… - сформулировать фразу до конца я не сумел, потому что просто не смог представить, что же может быть внутри радиолампы, кроме контактов, вакуума и гетера. Конечно, фантазия древних была безгранична – эти смелые люди даже в зубную пасту радий добавляли. Но радиолампа?

- Да нет, просто вспомнилось, как в радиокружке нам рассказывали байки о черных лампах, - засмеялся продавец. – Нам по лет по десять было. Тогда у каждого кружка имелась своя профессиональная легенда. Моя сестра ходила в музыкальную школу; так у них была легенда о синем рояле.

- И что же вам рассказывали про черную лампу?

- Ну, какие у радиолюбителей бывают легенды? – пожал плечами продавец, - Про загадочные голоса из приемника, конечно.

- И как, слышали? – заинтересовался я.

Он достал рулон оберточной бумаги и начал неспешно заворачивать лампу.

-  А как же. Загадочные голоса можно услышать из любого приемника, лишь бы он работал. С вас двадцать пять – пятьдесят.

--- - .--. --- -.. -. --- .--- --.. . -- .-.. ..

Лампа встала в приемник, как влитая. Вернув на место заднюю стенку, я воткнул бакелитовый штепсель в розетку и, мысленно перекрестившись, повернул регулятор. В глубине дубового корпуса гулко хрустнул переключатель, а шкалу настройки залил теплый оранжевый свет. Уже хорошо. Я переключился на коротковолновый диапазон и заскользил вдоль теперь чужих городов: Рига, Вильнюс, Кишинев… Динамик шипел и подвывал, но где-то в районе Парижа помехи исчезли, и комнату наполнило уютное французское бормотание. Я ничего не понимал, но это было и не важно – приемник работал! Я его починил! Боже, храни электроны!

Полированный ящик из темного дерева появился в моей жизни совершенно случайно. Во время ежеквартальной инвентаризации склада, я увидел его в списке на утилизацию. Выкинуть почти что музейный экспонат вместе с поломанными микроволновками и перегоревшими телевизорами у меня просто не поднялась рука. Я сразу представил, что раньше этот «Граничник» польского производства стоял в офицерском собрании: вечером по нему передавали новости, а днем – концерты. По праздникам к нему подключали патефон, и в собрание негромко звучал запретный джаз.

Властью, данной мне командиром части, я списал электронный мусор, но приемник отправил не на свалку, а увез домой. Мои полномочия складского интенданта это позволяли. Звание фельдфебеля лишь на первый взгляд выглядит незначительно – на самом деле, у меня была почти полная и суверенная власть на территории целого склада при казарме имени Ринкевича. Мое княжество простиралось на пяти тысячах квадратных метров и изобиловало формой, ботинками, постельным бельем, канцелярскими принадлежностями, бытовой электроникой, наглядными пособиями и бог знает чем еще. Там не было лишь продовольствия и оружия – все это хранилось на отдельных складах.

Так что списанного «Граничника» я вывез без малейшего зазрения совести. Затем примерно неделю, сверяясь с советами на форумах и роликами на Ютубе, я приводил приемник в порядок: выдувал пыль, менял протекшие бумажные конденсаторы и чистил контакты. Эта возня удивительно успокаивала, а также придавала моей чересчур размеренной жизни новый смысл: я чувствовал себя творцом, создающим живое из неживого. Чтобы вернуть аппарат в строй, не хватало лишь одной лампы – но теперь я нашел и ее.

Использовать древнее устройство, как радиоприемник я не собирался – АМ-диапазон ныне мертв. Какая-то жизнь теплится лишь на коротких волнах, но даже там слышны в основном китайские радиостанции. Я планировал установить внутрь плату с блютусом, превратив старый приемник в винтажную беспроводную колонку.

Тем не менее, ход ползунка по шкале настройки оказался неожиданно завораживающим; каждая открытая станция выглядела добытым в бою трофеем – пусть я и не понимал языка дикторов. А когда ползунок дошел до частоты 4242 кГц, я пораженно замер: гул эфира сменился не иностранной тарабарщиной, а вполне понятной речью.

- … наступление. Силы бригадира Хотта вышли к Ленте, отбросив противника на другой берег реки. Благодаря умелому применению тяжелых броневозов под прикрытием штурмолетов, наши воины нанесли врагу серьезный урон – сообщается не менее чем о трех сотнях уничтоженных солдат Гегнерской Директории. Так держать, старина Хотт! К концу недели мы овладеем всем устьем Ленты и сможем выйти гегнерцам в тыл в районе Красных Холмов.

Тем временем, на севере наши войска сдерживают бешеный натиск: не щадя своих солдат, опьяненное кровью гегнерское командование гонит пехоту на наши укрепленные позиции. Но воины Фламии не дрогнут! Наши бомбометы раз за разом отражают безумные атаки гегнерских горе-вояк. По словам очевидцев, потери врага исчисляются тысячами!

Диктор вещал дальше, перечисляя исходы боевых действий возле городов и деревень, о которых я никогда не слышал. «Радио-пьеса или передача, где вслух читают книги», решил я. Но затем диктор умолк, а в динамике заиграл бодрый марш.

Мне стало любопытно. Я решил не уходить с этой частоты и послушать, что будет дальше. А пока из радио лились отрывистые звуки духового оркестра, я отправился в интернет выяснять, что же за радиостанция вещает на частоте 4242 кГц.

Конечно же, такой станции не было. Не теряя надежды рационализировать происходящее, я открыл WebSDR, нашел приемник в моем городе и приступил к изучению частотного «водопада». В конце концов, это мог оказаться какой-то радиолюбитель с выдумкой – например, читающий в эфире рассказы, может быть, даже свои. Но искомые 4242 кГц отзывались безжизненным шипением пустых частот. Чуть левее надсадно пищала неведомая морзянка, чуть правее хрипел какой-то излучатель – а посередине царили умиротворяющие шумы. Приемник, тем временем, доиграл марши с несуществующей частоты и включил передачу о садоводстве. Строгий женский голос рассказывал, как правильно высаживать картошку четвертинками клубней.

По затылку прокатилась теплая волна, в висках запульсировало. Я всегда верил, что в мире есть место чуду – не тем пошлым событиям, которые все вокруг называют чудесами, даже не задумываясь о смысле этого слова – а настоящему чуду, когда законы природы отваливаются со стены мироздания как старая штукатурка, обнажая сияющее нутро мира. Черная лампа, купленная с рук, оказалась волшебной. И теперь мой приемник ловит выдуманный сигнал из ниоткуда.

За ужином я рассказал о произошедшем Кате. Она рассеяно накручивала спагетти на вилку, не отрываясь от телефона. Мой несколько сбивчивый рассказ о загадочной частоте был удостоен отрывистым «угу».

Я тихо вздохнул. Хорошо, конечно, что она нашла себе работу. Курировать деятельность сразу нескольких приютов для животных – дело непростое, но почетное. Кате, с ее эмпатией и огромным желанием помогать всем встреченным, новая должность явно пришлась по душе. И работать можно из дома, удобно! Но теперь она круглые сутки сидит в этих группах в Фейсбуке, разбирая бесконечные дела щеночков и котят, которых нужно принять, отдать, лечить, забрать, усыпить… Когда я засыпаю, она держит в руках телефон. Когда я просыпаюсь – то же самое.

Собрав посуду, я запихнул ее в посудомойку и тихо ушел в свой кабинет. Катя, кажется, даже не заметила.

-.. --- ... . -.. -..- -- -.-- .... -. . -... . ...

Загадочную радиостанцию оказалось неожиданно интересно слушать, я даже отказался от идеи устанавливать блютус-модуль в приемник. Зачем мне какие-то источники внешнего сигнала, когда есть «Говорит Фламия» – именно так звучало название удивительной станции на 4242 кГц. Она располагалась в Великом Княжестве Фламии. Несмотря на то, что ощущение чуда никуда не делось, я, воспитанный в строго материальном отношении к миру, так и не мог всерьез поверить, что голоса, которые доносились до меня из старого двадцатисантиметрового динамика, были реальными, и эта Фламия существовала взаправду. Чтобы не начинать войну с собственным сознанием, я решил, что буду относиться к передачам, как к радио-спектаклю.

Я слушал их по утрам, когда уходил после завтрака пить кофе в свой кабинет. Затем я ехал на службу, возвращаясь к приемнику вечером.

Интереснее всего были новости. Фламия вела войну с соседним государством, Гегнерской Директорией. Причины конфликта я так и не понял; фламские дикторы утверждали, что Директория сначала отняла у Фламии устье реки Ленты, а потом напала, чтобы уничтожить маленькое княжество полностью. Тем не менее, боевые действия шли преимущественно в этом самом устье, так что Фламия оказалась, как минимум, готова к обороне. Я осторожно прошелся по диапазону взад-вперед, рассчитывая найти еще и радиостанцию этой самой Директории – но ее не было. Жаль, было бы любопытно услышать их версию.

Рапорты фламских дикторов были эмоциональны и неожиданно интересны. Немного вычурная лексика, все эти «броневозы», «бомболеты», «мехострелы» и «ротмистры» будили во мне какие-то смутные воспоминания; мне казалось, что я даже начинаю вспоминать страну, которую я никогда не видел. Возможно, это действительно одна из книжек, которые я читал в детстве, но забыл? Чем больше я слушал, тем большим значением наполнялись прежде незнакомые слова; услышав «бронебой», я четко видел перед глазами приземистую машину из серого металла, на широких гусеницах, с шестигранной башней орудия. Возле люка был приделан автострел с вороненным стволом и толстым коробом для патронной ленты. Штурмолет раздирал дымное небо, уходя в пике, чтобы обрушить на вражескую бронеколонну две бомбы – по одной из-под каждого крыла. С громкими металлическими щелчками включались светометы, выхватывающие в небе широкие силуэты бомболетов, по которым немедленно начинали гулко палить тяжелые зенитострелы.

- Ты спать идешь? – поинтересовалась Катя, приоткрыв дверь.

Я с сожалением выключил радио.

- Да, иду.  

.-.- .--. --- ... - -. --- .. --.. .-- --- -. -.- ---

За утренним кофе я привычно щелкнул выключателем радио.

- Бронебоевой батальон сарханга Чанду обошел гегнерские позиции с севера, закрепившись в районе села Пыль. Отсюда наши бомбометы покажут болотным жабам, что значит гнев и ярость лучших штурмовых частей княжества! Сарханг Чанду молод, но опытен – он прекрасно проявил себя во время миротворческой операции в Южном Нагорье. В прошлом году светлейший князь-регент лично наградил его Золотым Наплечным Шнуром.

Я поставил черточку красным карандашом на распечатанной позавчера карте. Ее оказалось неожиданно легко нарисовать – она вдруг всплыла в голове во всех подробностях, пока я был на службе. Первые наброски я сделал прямо на квартальной описи: река Лента смыла столбцы с офисной мебелью, поверх индексов выросли Красные холмы, угловатая линия фронта разломила таблицу напополам, а затем всё усеяли точки населенных пунктов. Осталось лишь перенести карту в компьютер и распечатать.

Итак, раз взяли Пыль, значит до Девятого Шоссе осталось два перехода. Если Чанду продолжит наступление, гегнерцы в Синей долине окажутся без снабжения – продовольствие и снаряды им везут по Девятому. Ловко, Чанду, ловко. «Сарханг»  – это, как я понял, полковник. Что ж, у Чанду есть все шансы закончить войну генералом.

- Продолжаются варварские обстрелы мирных городов со стороны гегнерцев. Гнусные палачи посреди ночи засыпали жилые районы Слюдинска зажигательными бомбами, что вызвало сильнейшие пожары, которые удалось потушить лишь к утру. Министр иностранных дел Директората имел наглость заявить, что удары наносятся только по военным целям, однако каждый житель Великого Княжества знает, что таких целей в Слюдинске нет, и не может быть! Но налет на женщин, детей и стариков обошелся болотным мерзавцам дорого: наши зенитострелы сбили более тридцати гегнерских бомболетов. Утром агрессор начал артиллерийский обстрел – как раз, когда наши героические медики и спасатели вытаскивали жертв налета из-под руин. В дело вмешались наши штурмолеты, заставив вражеские орудия замолчать…

Удары по Слюдинску происходят все чаще. В этом месте фронт наиболее тонок – наши усиливают северный фланг, чтобы расчистить дорогу на столицу. Но это создает угрозу прорыва на юге.

Я неожиданно поймал себя на том, что подумал о Фламии «наши». Уже вторую неделю слушаю эту радиостанцию и все сильнее переживаю за маленькое княжество. Сегодня вот даже назвал их «нашими».

В кармане запищал телефон, напоминая, что пора ехать на работу. Сводка о ситуации на южном фронте так и осталась недослушанной. Я выключил радио, набросил куртку и спустился в гараж.

Выкручивая руль, чтобы выехать из подземного гаража, я на мгновение представил себя водителем фламского броневоза. Это оказалась удивительно легко – лобовое стекло ужалось в две смотровые бронещели, руль раздался в стороны, приборная панель обернулась серым металлом с россыпью переключателей и тумблеров, а из-за спины потянуло горьковатой пайковой махоркой: там сидело наше отделение, тихо матерясь, когда броневоз подбрасывало на выбоине. Сзади лязгал по лестнице подкованными сапожищами Шмель – наверняка опять высунул башку из люка.

Броневоз, когда разгонится, начинает тихо так подвывать. Шмель всегда смеется: «Все, взлетаем». Через сто метров бетонка заканчивается, и я выруливаю на раскисшую проселочную дорогу. Дороги в Директории отвратительные, конечно. Все разворовали, сволочи. Бетонки – раскрошенные, асфальт в ямах, а все остальное сейчас по весне – вообще какие-то грязевые карьеры. И при этом, вы только подумайте, лезут воевать.

Вон за тем ручьем деревня, где у нас сейчас позиция. Моста, конечно, нет – то ли сгорел после обстрела, то ли аборигены на дрова растащили – но для броневоза это не проблема. С ревом и брызгами он обрушивается в воду, а затем с фырчанием выползает на берег, словно стальной бегемот. Рядом со мной с лестницы падает Шмель, недовольно размазывая грязную воду по бороде.

- Предупреждать же надо! – рычит он.

- Зато, наконец, умылся, – смеюсь я.

Шмель неожиданно меняется в лице.

- Документы покажи.

- Что? – удивляюсь я.

- Я говорю, покажите ваш пропуск, господин фельдфебель, - нетерпеливо повторил дежурный по КПП.

Наваждение рассеялось. Моя машина стояла перед воротами военной базы. До утреннего развода оставалось пятнадцать минут.

От пережитого немного дрожали руки. Когда в рутину жизни врывается чудо, сначала всегда немного страшно.

--.. .-- ..- ---. .- .-.. --- .--. --- -... . -.. .-

Под конец рабочего дня позвонила Катя.

- Заедешь после работы в магазин? – спросила она, - Опять все молоко кончилось. И хлеба почти нет. В общем, я тебе скинула список.

- Конечно, заеду.

Я обнаружил, что уходить в реальность, созданную фантомной радиоволной, довольно легко. Для этого даже не нужен приемник в углу. Надо лишь чуть прикрыть глаза и вспомнить утреннюю сводку.

- Его Высочество князь-регент прибыл на передовые позиции нашей армии под осажденным Розоцветом! Он выступил перед храбрыми защитниками крупнейшего города на Ленте и напомнил, что враг ни в коем случае не должен перейти на другой берег. «Лента – это голубой вал, о который расшибут свои жабьи головы гегнерские бандиты!», сказал Его Высочество. О как это правильно! Наши парни удержат позиции на юге, пока гвардейские части неумолимо взламывают оборону Директории на севере. Каждая гегнерская жаба, посмевшая войти в Розоцвет, найдет здесь лишь свою могилу. Да здравствует князь-регент! Да здравствует Фламия! Да здравствует наша доблестная армия!

Надо сказать, что солдаты у гегнерцев дрянные. Одно слово, жабы. Живут на болотах, жрут рыбу, рожи – плоские, ноги – кривые. Как говорил наш наставник в учебке, ротмистр Тругац – упокой Господь его душу – «у гегнерцев ботинки хорошие, бронебои и, может быть, бомболеты». Про бомболеты не знаю, я не пилот. Я броневоз вожу. В ботинках тоже не разбираюсь, моего размера только сапоги бывают. А бронебои у Директории действительно годные – приземистые, заразы, в застройке их не видно ни черта. И как раз один сейчас лупит по моему бедному броневозу.

- Заряжай! – орет Шмель, разворачивая башню.

Влипли мы. Прикрывали переправу на Ленте под Розоцветом. Два отделения перевезли к городу, поехали за третьим – а наших уже и нет. Поселок у моста жабы заняли, а с другого берега бронебои стреляют. И мост почему-то не взорван – видимо, чтобы гегнерцам проще было Ленту перейти. Какой паразит, интересно, на этом участке командует? Его Высочество вчера перед кем выступал?

Я обеими руками хватаю новый снаряд и запихиваю его в орудие. В башне двоим тесно; рядом нервно сопит Шмель, высматривая врага в прицел.

- Ни хрена не пойму, откуда он стреляет, - бормочет он. – Сволочь болотная, лишь бы шкериться…

Нам первым же выстрелом сорвало гусеницу и застрял наш броневоз перед мостом в самой уязвимой позиции из возможных. И не выйти – по броне щелкают пули. Съездили, называется, на передовую с половинным экипажем.

Броневоз против бронебоя, худший вариант из всех возможных. Тонкостенная десантная коробочка против тридцатитонного стального монстра.

По броне оглушительно ударяет метал; я не удерживаюсь и валюсь на Шмеля. Тот тут же орет, закручивая рукоятки наводки:

- Вижу его! Вижу! Давай, огонь!

Наше орудие рявкает в ответ. Морщась от звона в ушах, я извлекаю 75-миллимитровую гильзу и отправляю в жерло орудия новый снаряд.

- Попали? – спрашиваю я у прилипшего к прицелу Шмеля.

- Хрен его знает. Через полминуты поймем. Если не выстрелит в ответ, значит попали… Давай-ка еще раз.

После этого выстрела в ушах звенит еще громче. Гильза жжет ладони. Новый снаряд я на пару лишних секунд зажимаю в руках, чтобы избавиться от этого жара. Хотя если жабий танк выстрелит, тут будет намного жарче, конечно. Но мне почему-то совсем не страшно. Азарт боя и ощущение правого дела просто не оставляют места страху.

Вдруг по моему плечу слегка стучат сухие пальцы.

- Нельзя ли побыстрее? – поинтересовалась пожилая дама сзади, демонстративно тряхнув пакетом с пустыми бутылками на сдачу, - Вы тут все же не один.

- Извините, - пробормотал я. Я закинул последнюю бутылку в черный зев автомата и выдернул чек. Затем вернулся к своей тележке и медленно пошел вдоль прилавка, сверяясь со списком. Яблоки, морковь, молоко, хлеб… И не забыть положить на ленту кассы чек за сданную тару.

--. --- .--. -.. --- .. ..- .--. .--. .-.- -- ---

Я все чаще ловил себя на мысли, что для меня существуют лишь утро и вечер: когда можно включить приемник и узнать, что там нового у Фламии. Там была настоящая жизнь, там храбрые парни под флагом цвета утренней зари воевали за родное княжество и светлейшего князя-регента против жабомордых упырей из Директории. У каждого был смысл и цель – защитить родную землю, вернуть устье Ленты, покрыть неувядающей славой себя и Родину. Я же довольствовался лишь эхом их подвигов из пыльного динамика.

Дома бродила Катя с мерцающим смартфоном и длинным списком котиков, которым нужно помочь. По восемь часов в день я зачем-то сидел на складе, составляя бессмысленные описи наволочек и полотенец. На фоне новостей с фантомной волны мое звание фельдфебеля ржавой армии и нелепая должность выглядели издевкой мироздания. «А во Фламии», размышлял я в столовой, ковыряя резиновую сосиску, «я бы подал рапорт о переводе на фронт и уже на следующие сутки удерживал бы последнюю переправу через Ленту».

Каждый раз, когда давление тягучей повседневности становилось невыносимым, я слегка прикрывал глаза и отправлялся туда. Я слышал, как сквозь помехи эфира меня зовет устье Ленты.

- Стремительный удар бронебойного батальона сарханга Чанду в районе Зеленых Ручьев отбросил врага обратно за Ленту! Сообщается об огромных потерях среди гегнерцев – они трусливо бежали, бросив не меньше дюжины бронебоев. Бригада героя Чанду благодарит Директорию за ценную технику, хахаха!

- В очередной раз проявилось истинная сущность гегнерских жаб – достоверные источники сообщают о казнях мирного населения в оккупированном ими Розоцвете. Мерзавцы используют пламемёты для расправ с жителями города. Гегнерская пресса имеет наглость называть происходящее полицейской операцией, хотя любому очевидно, что на наших глазах происходит настоящая этническая чистка. Впрочем, все знают, как лживы гегнерские газеты – с самого начала войны они клевещут, что лишь обороняются, хотя каждому ясно, кто тут подлинный агрессор. Тем временем, командующий второй бронекавалерийской бригадой генерал Кадан уже пообещал, что не будет брать пленных во время неизбежного освобождения Розоцвета. Начала нашего контрнаступления ожидают в любую минуту.

- Его Высочество князь-регент наградил орденом Доблести первой степени ефрейтора Густу, в одиночку уничтожившего из полевого бронестрела восемь гегнерских бронебоев и два броневоза. Все отделение героя погибло в неравном бою, обороняя село Пыль – но Густа не дрогнул и продолжил вести огонь по врагу. Так держать, брат-храбрец! Ты пример для каждого защитника княжества!

По воскресеньям мы выезжали за город на прогулку. Раньше это было кульминацией прожитой недели: тепло катиной ладони, смех, приятная тяжесть рюкзака, предвкушение ресторанного уюта на обратном пути. Менялись времена года, но неизменными оставались линия гор с одной стороны и пастбища с другой.

Сейчас наши поездки стали скорее традицией. Катю сопровождал телефон: она то нервно  стучала пальцами по экрану, то прикладывала его к уху, чтобы прослушать голосовые сообщения. Я шагал чуть в стороне, прикидывая, сколько километров еще осталось до вокзала.

В этот раз с виду было так же. Но когда мы вышли из поезда и миновали деревенскую околицу – сегодня в наших планах было обойти озеро, а затем вернуться в деревню и поесть в местном ресторане – я прикрыл глаза. Что мне эти пробивающиеся из-под земли крокусы? Пушистая верба? Парящий над полем коршун? Все это скучно и пресно; утомительная рябь мироздания.

А ведь наши прямо сейчас отбивают у врага захваченный Розоцвет! Генерал Кадан уже зачитал приказ.

Маршевая колонна растягивается – весенняя дорога раскисла, а гусеницы бронебоев взбили грязь, будто сливки. Один неверный шаг – и черная жижа сожрет твой сапог без следа. Приходится тащиться по обочине.

Шмель в несколько аккуратных движений нарисовал испачканным в грязи пальцем веселую рожицу на снаряде ракетомета, прыгающем на плече гвардейца перед нами. Рожица скачет вверх-вниз в такт шагам.

- Отвык я от таких переходов, - бурчу я, подтягивая вещмешок. – Нам точно выдадут новый броневоз?

Шмель затягивается самокруткой.

- Ротмистр обещал, что получим новые машины под Розоцветом.

- Хорошо бы «четверку». По радио сказали, что их у нас уже полторы тысячи. Каждый день с конвеера десять новых сходит.

- То-то мы уже год на «трешках» воюем, - смеется Шмель, - Зачем тебе «четверка», там же броня автострельной пулей пробивается?

- Зато она быстрая.

- По радио сказали? – косится Шмель.

- Ну да. Выступал там кто-то из Генштаба. Говорит, на полигоне броневоз четвертой модели показал выдающиеся результаты…

До позиции нам шагать еще часа два. Под ногами пружинит влажная апрельская земля.

- Сколько мы уже воюем? – спрашивает Шмель.

Я пожимаю плечами. Года два? Или больше? Да не все ли равно?

- Скорее бы все это уже заканчивалось, - продолжает он. – Домой бы.

У него мечтательно загораются глаза, он начинает загибать пальцы.

- Женюсь! Детей заведу. Дом построю. Работать пойду; куда-нибудь, где тихо и народу поменьше. Чтобы уют и рутина. Одним словом, мир.

Нехитрые мечты Шмеля словно возвращают к мысли обрывки чьих-то чужих воспоминаний: зал с уходящими вдаль металлическими стеллажами; яркие упаковки продуктов на дне сетчатой тележки, женское лицо в профиль, подсвеченное неживым синим светом из матовой пластины; полутемный кабинет с креслом и шипящим радио в углу. Реальность вокруг протирается, как рукав гимнастерки – и вот я снова иду вдоль журчащего ручья рядом с Катей. Ну уж нет. У меня сейчас хорошо получается нырять туда. Медленный вдох и вокруг меня вновь вырастают серые фигуры, снова чавкают сапоги по грязи.

- Ничего ты не понимаешь, Шмель, - отвечаю я, - Настоящая жизнь – здесь. Все, что мы делаем – правильно, здорово и вечно. За князя-регента, за Фламию! Мирная жизнь приведет к тому, что ты начнешь сомневаться – обязательно начнешь! – правильно ли ты живешь? Верно ли поступаешь? Ложась спать, ты будешь спрашивать себя: «зачем я прожил этот день?». А тут мы свободны от любых сомнений. Все наши поступки прекрасны и героически сами по себе. И каждый день прожит не зря, уже потому, что он прожит.

- Странный ты, - качает головой Шмель. – Наверное, тебя все-таки контузило тогда у моста.

Что там случилось у моста, я помню плохо. Или я просто не придумал? Реальность опять начинает дергаться, и я усилием воли концентрируюсь на окружении. Вокруг нас черные поля, где уже начали пробиваться какие-то зеленые ростки. Сорняки, конечно – ничего крестьяне высеять не успели; да и крестьян тут уже никаких не осталось: Розоцвет с окрестностями три раза из рук в руки переходил. Спереди в серой дымке город, оттуда доносится низкий тревожный гул. Колонна чуть изгибается, обходя застрявший в грязи бронебой: того затянуло почти по самую башню, на которой расселся экипаж. Проходящие мимо отпускают шутки, а бронебойцы флегматично кивают – по их виду, они тут уже не один час сидят. Где-то в начале колонны кто-то кричит, но что – не разобрать.

- Если тебе тут так нравится, может, ты и победы не хочешь? – неожиданно спрашивает Шмель.

- Конечно, хочу, - удивляюсь я. – Как можно подвести князя-регента? Мы обязательно победим. Все это болото поганое вместе с жабами спалим, чтобы и слов таких не было «гегнеры», «Директория»… И устье Ленты себе вернем. Но победа – это лишь конечная точка. Тут же главное процесс. В походы ходил?

- Это когда ты ноги по пересеченное местности переставляешь? – смеется Шмель, - Вокруг еще другие люди, дорога – дрянь и вещмешок надо тащить?

- Именно. Но там этим занимаются ради процесса. Ставят точку на карте и идут к ней. Сама по себе точка не важна, это лишь отметка о конце маршрута. Важно то, как ты к ней идешь. И чувство предвкушения…

Я не успеваю закончить, потому что все вокруг заполоняет ор десятков глоток:

- ГАЗЫ! ГАЗЫ! ТРЕВОГА! ГАЗЫ!

Вслед за остальными, я судорожно вскрываю подсумок и достаю оттуда газомаску. Холодная резина облепляет мое лицо…

- А я свою, кажется, где-то выронила, - вздохнула Катя. – На вокзале, что ли?

- К сожалению, вход только в маске, - официантка указала на щит у входа в ресторан. «Вход только в маске KN95 для полностью привитых или переболевших».

Я попытался воззвать к здравому смыслу.

- Слушайте, но мы же их за столом все равно снимем. Тут десять метров всего пройти.

- Очень жаль, не могу. Нас оштрафовать могут, - развела руками официантка.

- Ой, нашлась! – Катя радостно помахала маской и, как всегда, надела ее немного криво. Я провел рукой по ее виску, убирая забившиеся под тесемку волосы. Наши пальцы встретились, и к столику мы пошли, взявшись за руки – совсем как три года назад, на самом первом свидании. Мир неожиданно снова стал ярким. Музыка из настенных динамиков звучала как гимн весне и жизни, разлитый в воздухе запах жареной свинины дразнил аппетит, руку грело нежное женское тепло, а в катиных глазах опять появился блеск. Все как три года назад.

И тут ее телефон опять – наверное, уже десятый раз за сегодня – разразился резким ритмичным позвякиванием. Катя схватила его обеими руками и поднесла к уху.

- Что? Нет! Нет, семинедельных щенков мы никогда не отдаем! Нет, не отдаем, потому что… Я ей три раза сказала. Существует правила, мы не можем просто взять и… Смотри, просто скажи ей, что в этом случае придется….

Мир закономерно вернулся в свое облезлое и блеклое состояние. Я отвернулся к окну. Скорее бы домой. Интересно, какие последние сводки с фронта?  

---- . .--. - .- .-.. .. .--. --- -... . -.. .-

- Говорит Фламия! На южном участке фронта началась долгожданная операция по освобождению Розоцвета из рук гегнерских захватчиков. Этот удар станет первым гвоздем в крышку гроба Директории. Слишком долго эти жабы топтали своими лапами священную землю княжества! Наши штурмолеты уже нанесли удары по укрепленным гегнерским позициям; сейчас работают батареи тяжелых бомбометов. Город охвачен с трех сторон; в северных кварталах действуют бронебои легендарного сарханга Чанду! Нет никаких сомнений в скорой победе. Устье Ленты будет нашим! Вперед, воины Фламии, за князя-регента и Отечество!

Нас накрывает, когда до позиции остается каких-то два квартала. Оглушающий взрыв справа и наш новенький броневоз – та самая «четверочка» – останавливается как вкопанный посреди улицы. Перед глазами все плывет, в ушах пульсирующий звон, но руки-ноги работают. Уже хорошо.

Я оборачиваюсь и вижу, что броневоз просто разломило пополам. Всех, кто сидел в отсеке для десанта, посекло осколками; та стенка, что была ближе к разрыву, теперь похожа на терку для овощей. Целое отделение полегло на месте.

- Шмель! – ору я, не слыша своего голоса. В ушах по-прежнему звенит.

Взрыв забрал и Шмеля – он, скорчившись, лежит в башне вместе с нашим новым заряжающим… как его… Да не важно уже. В мертвом рту Шмеля тлеет самокрутка.

Два квартала не доехали. Дальше через площадь, там еще сквер рядом был – сейчас, конечно, сгорел к чертям – и там стоит ратуша. К ней мы рвемся уже третий день, чтобы выбить жаб из центра и поднять над ней наш восхитительный флаг, оранжево-розовое полотнище цвета утренней зари. Этот флаг когда-то появился именно здесь, в Розоцвете, и вот мы возвращаем великий символ на его исконное место. На нас смотрит весь мир, за нами следит сам князь-регент – как же мы можем сплоховать? Жаль, что мой броневоз уже никуда не поедет. Но по улице, урча моторами ползут другие. Гегнерцам никогда не остановить наш стальной кулак.

Знамя лежит в углу десантного отсека, пробитое осколками. Древко скользкое от еще теплой крови. Крепко сжимая его в руках, я выбираюсь из искореженного броневоза и одним движение разматываю полотнище. Отблески закатного солнца пропитывают флаг Фламии, от чего он начинает как будто светиться.

Я бегу среди броневозов под развевающимся знаменем самого прекрасного княжества в мире. Мы ведем справедливую войну. Наш враг подл и омерзителен. Но мы победим, потому что иначе быть не может. Сегодня самый важный день моей жизни. Я чувствую себя каплей в могучей волне, которая накатывает на замусоренный берег, чтобы снести всю накопившуюся дрянь и пакость; я вижу, что движения моих мускулов управляют колонной из броневозов, рвущихся к ратуше, я слышу, как поет солнечный свет в моем знамени. Да здравствует Фламия!

Эмоции так сильны, что даже не замечаю пулю. Просто на мгновение неприятно екает в сердце, как от сильного испуга. Но руки разжимаются, ноги прилипают к земле, а перед глазами вместо далекой ратуши появляется потрескавшийся асфальт. Темнота и тишина.

- Ничего уже не поделать, - резюмировал врач, пока ассистенты укладывали тело на носилки. По потолку бегали синие отсветы мигалки скорой помощи, стоявшей под окном. – Остановка сердца. Мне очень жаль. Он когда-нибудь жаловался на проблемы с сердцем?

Мелко вздрагивая от рыданий, Катя покачала головой.

- Очень жаль, - устало повторил врач. – Вам есть, кому позвонить? Нехорошо оставаться одной после такого. Давайте я хотя бы дам вам телефон психологической службы.

В углу проснулось радио: вместо тихого шипения из динамика донесся бодрый голос диктора:

-  Говорит Фламия! После тяжелых боев наши войска овладели центральными районами Розоцвета. Над ратушей вновь развевается…

- Что еще за бред? – пробормотал врач и хрустнул выключателем. Радио затихло.