Париж 1871
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
18 марта глубокая ночь
Париж поздней зимой был похож на огромную типографскую кассу: ячейки каменных улиц, ячейки рабочих домов, ячейки потрёпанных жизней, аккуратно разложенные, но чуточку с перекосом, будто город сам давно ждал, когда кто-нибудь переложит его заново.
Жак Деверо не был философом – просто видел мир слегка по-своему.
В мастерской было тепло, слишком тепло по сравнению с едва пережившим осаду городом. Нагретый металл литер поблёскивал под треск печи, запах густой типографской краски смешивался с запахом литейного свинца. Жак проверял последние детали формы, прислонившись к верстачному столу. Он готовил коротенькое объявление, вырванное из будничной, почти равнодушной жизни.
Уставшие глаза заметили ошибку только тогда, когда свет лампы просвечивал печатную раму. Одна буква стояла чуть ниже остальных, едва заметно, но достаточно, чтобы взгляд цеплялся за неё. Строка «спотыкалась».
Медленно поправив литеру, он снова прижал наборную раму к лампе. Теперь всё было ровно, но ощущение осталось прежним. Словно мир вокруг тоже «спотыкался».
Он выключил масляную лампу. Мастерская мгновенно сменила рабочий антураж на зловещий, подчёркивая редкие для восприятия детали. От сквозняка скрипнула дверь на чердачной лестнице, а за стеной кто-то сипло кашлянул. Парижская зима не жалела лёгких.
Надев куртку, Жак сунул руки в карманы и вышел за дверь, в объятия блёклой и глубокой ночи. Он придержал шаг на пороге и вслушался в свой рабочий квартал. Среди неровного света газовых ламп и притихших домов он услышал ритмичные шаги.
Париж спал неохотно. Ночные улицы пустовали, однако тихими назвать их нельзя. Где-то вдалеке опять закашлял больной, у кого-то хлопала ставня, чья-то телега глухо долбила булыжники. В этих слабых, разрозненных звуках таилось напряжение, будто город чего-то ждал.
Жак отправился на холм Монмартра. После долгого дня в душной мастерской хотелось немного проветриться. Подъём был неторопливый. Когда от холодного и сырого воздуха подол куртки стал липнуть к ногам, с вершины холма послышалось нечто глухое и ритмичное, будто кто-то медленно двигал по камню огромный шкаф. Жак вслушался ещё раз.
Это были колёса пушек. Он узнал этот тяжёлый звук с низким металлическим откликом. Но ночью? И без лошадей?
С каждой ступенью вверх звук становился чётче. Там, в темноте, на фоне бледного неба, двигались силуэты солдат. Они шли осторожно, точно воровались в собственном городе. Всмотревшись, он увидел, как пара служивых упирались плечами в лафет, ещё один корректировал направление жестами, все они старались не спровоцировать и лишнего шороха.
Жак остановился в тени неприметного сарая. Ничего ещё не случилось, но внутри уже поднималось то самое знакомое ему чувство. Чувство, что в мире опять скверно свёрстана строка, и если он сейчас не вмешается, её так и напечатают кривой.
18 марта, раннее утро
Город ещё не проснулся, но на склонах Монмартра уже что-то потихоньку шевелилось. Движение, похожее на дыхание огромного, незаметного в темноте существа.
Первые шаги раздавались со стороны маленьких улочек, где жили прачки, торговки, швейки – женщины, чья нелёгкая жизнь начиналась до рассвета. На холме же, тусклый серый свет первых лучей солнца продавил туман, и дома Монмартра очертились мягкими размытыми линиями.
Голоса возмущения же зазвучали резко, разрушая плавный ритм высоты.
– Эй! Что вы делаете у пушек? – крикнула женщина слегка сонливым, но твёрдым голосом.
Её силуэт вынырнул из темноты. Дрожащий от утреннего бриза платок украшал её плотную персону. За ней шли ещё двое — одна с фонарём, разгоняющим мрак, другая с пустой хлебной корзиной. Они решительно рванули к пушкам. Казалось, кто-то разбил тарелку, и хозяйке нужно срочно собрать осколки, пока неуклюжие домашние не порезались. Только теперь масштаб был совсем иной.
Солдаты замерли. Они робко крутили головой, стараясь не смотреть в глаза собирающимся вокруг людям. До этого их движения были уверенными: толкнуть пушку, поправить направление, перегруппироваться. Но внезапные слова женщины словно обернулись для них приказом.
– Это наши орудия, – дама уверенно шагнула вперёд, – Купленные Парижем.
Жак, затаившись, пытался уловить каждый жест.
Ветер сорвал с чьей-то руки фонарь, и огонёк качнулся, выхватывая из тени уже десятки женских лиц. Овдовевшие торговки, прачки, работницы. Подняться раньше всех и успеть на рынок, забрать самый румяный хлеб в лавке, перехватить свежее молоко у молочницы, а потом на начало смены на ткацкой фабрике. Их день обычно начинался с тяжёлой работы. Сегодня же он почему-то начинался с сопротивления.
Они слаженно заслонили собой пушки. Казалось, будто каждый их шаг был заранее отрепетирован. Кто-то начал смыкать руки, создавая живую цепь. Может, они и не являлись сейчас хозяйками ситуации, но эти парижанки точно заявили: они хозяйки этого места.
– Утащите стволы, и в городе начнётся бойня, – пригрозила женщина в платке. Ультиматум драматично прогремел на весь холм.
Солдаты стали трусливо переглядываться, у кого-то побелели губы. На шум явился толстый офицер. Он немедля поднял руку вверх и выкрикнул приказ.
– Поднять мушкеты!
Но женщины уже окружили лафеты плотным кольцом, создав настоящую стену.
Офицер снова выкрикнул команду, на этот раз резче. Стволы ружей поднялись, но слегка неуверенно.
Жак следил за ними с расстояния нескольких шагов. Его внимание было приковано не к солдатам, не к пушкам, а к парижским женщинам. Тем временем снизу донёсся новый звук: шуршание по мостовой.
Это подходили другие женщины: торговки с рынка уже в рабочих передниках и старушки, укутанные в плотные шали; женщины с корзинами и пустыми вёдрами, босиком и в рабочих кофточках. Народ собирался быстро: кто-то звал соседок по имени, кто-то просто кричал, что надо на холм, кто-то молча вставал к остальным, будто стоял здесь давно. Женщины не метались, не спорили, не бегали, как толпа. Это была отработанная реакция.
Кто-то из собравшихся женщин скомандовал ворчливым голосом:
– Вста-а-ём ко-о-ольцом! Закрыва-а-ем пу-у-ушки!
Линия перед артиллерией стала плотнее. Глаза офицера остеклились, движения замерли. Жак почувствовал как от офицера повеяло паникой. В этот момент над Монмартром проступил первый утренний свет. Он лёг на лица женщин, на лафеты пушек и ружья солдат.
Жак вдруг понял: женщины первые вступают в действие. Закалённые ещё холодом прусской осады, пережившие двойную дозу страданий, им не пристало ждать мужчин. В их уверенности было гораздо больше власти, чем в поднятой офицерской руке. Они стояли, плечом к плечу, закрепляя за собой своё частное право.
Офицер приблизился и снова поднял руку:
– Назад! Это приказ правительства!
Но женщины и не думали отступать. Стихийная предводительница браво бросила в ответ офицеру:
– Правительство не покупало эти пушки. Мы собирали на них деньги. Париж собрал.
Свет окончательно прорезал утренний туман. Ситуация замерла, женщины стояли кольцом вокруг пушек, их фигуры были неподвижны, собранны, как выложенный в верстаке набор литер.
На свет чеканно вышел генерал Леконт. Явление высокопоставленного чина сначала всех обнадёжило. Казалось, что он разрешит ситуацию правильно, ведь на нём всё было правильным: выправка, мундир, складки перчаток. Только лицо казалось натянутым, как будто маска не совсем подходила.
Он оглядел толпу, потом солдат, неуверенно тыкавших мушкетами в парижских женщин, и резко, стальным офицерским голосом, выкрикнул:
– Feu! – Выстрел не последовал. Он повторил громче:
– Feu!!
Некоторые солдаты опустили глаза, другие смотрели перед собой, но никто не двинулся. Генерал шагнул вперёд, рука дрогнула:
– Feu!!!
Третий приказ прозвучал отчаянно, почти сорвано, и тогда кто-то из женщин крикнул:
– Вы не посмеете!
Она смотрела прямо на Леконта, будто бросала ему вызов.
Жак стоял чуть сбоку, ближе к краю холма. Он видел перед собой молодых, усталых солдат. В какой-то момент ему даже показалось, что это такие же рабочие, ремесленники, как он сам.
И тут один из парней медленно, почти осторожно, опустил ружьё. За ним второй. Третий. Это происходило без команды. Многие в этот миг приняли одно и то же решение.
Солдаты опустили ружья. Париж изменился. Они уже не выглядели силой — просто люди, растворяющиеся среди тех, кто защищал пушки.
Толпа оживилась, женщины тихо улыбнулись, а кто-то даже перекрестился. Но никто не воскликнул «победа». Никто не запел «Марсельезу». Париж делал вдох. Первый. Свободный.
18 марта, около 11 утра
После солдатского неповиновения, генерала Леконта связали. Попытка увести пушки остановила городские работы. Люди не расходились, наоборот, их собиралось всё больше, и все чего-то выжидали. Народ громко вёл воодушевляющие беседы про независимость и тихо шушукался про неизбежное федеральное возмездие. Но всё это было до тех пор, пока стихийное собрание не прервал возглас:
– Клеман-Тома! Это он! Он здесь!
Жак обернулся вместе со всеми. Сбоку в глубине толпы, кто-то вытолкнул вперёд мужчину в гражданской одежде. Худощавого, с резкими чертами лица. Его узнали мгновенно. Много лет назад он командовал подавлением июньского восстания рабочих, и память об этом рубцом осталась в Париже.
Толпа вмиг окружила человека. Тон разговора резко сменился, и теперь темами стали справедливый суд или заслуженное воздаяние. Вскоре к центру вытолкали и генерала Леконта. Обоих погнали вниз по склону, слегка придерживая за плечи, чтобы те не сбежали, или, не дай бог, не упали. Однако, чем ближе Парижане были к подножью, тем больше закипала толпа.
Кто-то из парижских гвардейцев, ведущих генералов, воскликнул:
– Нужен суд. Нужен порядок!
Но было поздно. Уже после первого триумфа порядок в толпе не восстановить.
«За Июнь сорок восьмого!»,
«Париж помнит тебя, генерал!»
«Им не уйти!»
Офицерское предложение безнадёжно растворилось в шуме толпы. Люди кричали лозунги, тянулись к пленным, давили друг друга. Парижане обернулись стихией, которой неведомы приказы.
Сразу после спуска кто-то толкнул Жака плечом, и тот оказался ближе, чем хотел. Он увидел, как генералов загнали к стене. Клеман-Тома пытался что-то объяснить, но слова его тонули в гуле голосов.
Потом никто не смог сказать, кто выстрелил первым. Порох ударил в ноздри. Оба тела почти одновременно качнулись и рухнули вниз. Первая кровь была пролита.
Жак в упор смотрел на лежащих у стены генералов. Это не было похоже на какой-то героический момент или триумф, о которых он когда-то читал в книжках. Это была реальность, в которой ярость, накопленная годами, сумела прорваться к выходу.
18 марта, вечер
После утренних выкриков, выстрелов и толчков Монмартра Париж затих. На весь день город остановил свой ритм, и только к вечеру стал приходить в себя.
Жак спускался с моста над Сеной. Шаг за шагом он чувствовал, как под ногами меняется звук мостовой. Наверху камень отдавал глухо, как барабан, а у подножия становился ровнее, будто город снова пытался найти равновесие. Небо серело тонким налётом. Это был не туман или дым, а что-то, что часто появляется весной в рабочих кварталах.
Люди стекались на улицы, группами по двое-трое: соседи, мастера, солдаты Национальной гвардии в расстёгнутых мундирах.
У булочной два мужичка за сорок громко обсуждали слухи:
– Говорят, министры уехали.
– Вообще?
– До Версаля.
У перекрёстка мужчина в рабочей блузе со сползшей на лоб шапкой держал газету, но не читал – просто сжимал.
– Париж остался один, – произнёс он вполголоса, будто владел сакральным знанием.
Жак остановился у стены, прислонился плечом и вслушался. Париж действительно звучал по-другому. В обычный вечер слышались шаги, стук экипажей, голоса лавочников. Сегодня – гул, подобный далёкой волне. Это не было похоже ни на страх, ни на ликование, скорее сосредоточенность. Коридоры улиц словно страницы, только что вынутые из печатного пресса: влажные, чёткие, пахнущие чем-то новым.
Он пошёл дальше, мимо швейной лавки. Портной вытащил стул на улицу и сидел, глядя на прохожих:
– Вы заметили? – сказал портной плывущему мимо Жаку, – Сегодня люди смотрят друг другу в глаза. – Лёгкая эйфорическая улыбка не слезала с его лица.
У Лувра стояла пара солдат Национальной гвардии. Кто-то махнул Жаку головой, как знакомому. В их осанке чувствовалась тяжесть – ответственность. Взгляд, бегающий по фасадам зданий, казался Жаку собственническим или скорее даже хозяйским, ведь теперь это принадлежало им, а не тем, кто бежал в Версаль.
У набережной Сены он остановился. Река была ровная, холодная, совершенно спокойная. На поверхности рваными полосами отражались тусклые огни газовых фонарей. Псевдофилософские мысли снова всплывали тяжёлым наваждением. Париж в этот вечер казался ему строкой, которую только что начали набирать заново. Строкой сырой, не разогретой, но явно уже не той, что была утром.
Он поднял взгляд на небо.
Краски третьей республики висели где-то в просветах вечерней рутины. Красный едва угадывался между облаками в редких проблесках почти зашедшего солнца, белый медленно уходил в туманы рабочих кварталов, а синий ложился на беспечную гладь Сены.
Вдалеке у Hôtel de Ville, светили факела. Там собирались представители Центрального Комитета Национальной гвардии. Те же люди, что утром пытался удержать порядок среди солдат. Жак вздохнул и отправился на свет
Сквозь окна ратуши пробивалось сияние согревающих ламп. Ступени были тёплыми от ног сотни людей, прошедших по ним за этот вечер.
Жак замялся на площади перед входом. Подниматься, казалось, не было большого смысла. Он с восторгом смотрел, как в здание входят люди, берущие на себя ответственность. Не памфлетные термины вроде «народ» или «рабочий класс», а живые люди, каждый из которых угадывался по походке ещё издалека.
Первым он заметил Шартье – старого печатника. Тот шёл короткими, экономными шагами, будто спешил к станку с заевшим механизмом. Его вечно чернильные пальцы нервно постукивали по папке в руке. Этот человек не боялся врагов, его пугали ошибки.
Рядом поднимался Юг – широкоплечий столяр из Марэ, его шаг задавал порядок вокруг. Человеку будто подчинялось пространство. Привыкший творить чудеса линейкой или угольником, он шёл тихо, но в движениях читалась уверенность, которая появляется у мостовых мастеров, заявляющих: «Это можно построить».
Он не произнёс ни слова, только слегка кивнул тем, кто стоял у входа, как если бы отдавал неписаную рабочую метку.
Позади них шагал Беранже – грузчик с набережной, мужик с мозолистыми, утолщёнными пальцами – словно его профессия давно срослась с его телом. Он бросал взгляды по сторонам, будто проверял безопасность конструкций, по которым собирался тащить грузы.
Они не были похожи друг на друга. И тем более они не были похожи на революционный комитет. Но именно они оказались в шаге от управления Парижем.
– Ты идёшь с нами? – знакомый типограф бросил Жаку, поднимаясь по ступеням. Тот кивнул.
Не потому, что хотел власти, власть Жака как раз таки пугала, а потому, что в этот вечер он увидел людей, которые разговаривали не о лозунгах. Они говорили о том, как организовать хлебные поставки, как держать порядок, как снарядить караулы, как разносить новости по кварталам.
Это были те, кто смог увидеть Париж не символом, а большим и тяжёлым рабочим местом. Но внутри бывалого типографа нарастало чувство, которое он не любил: люди смотрят на тебя и ждут решений.
Он делил привычку с Шартье. Привычку замечать огрех, ошибку, сбой. И если эти люди будут вести город, придётся подмечать каждый перекос. Но Жак отличался от Шартье внутренним изъяном: как только решения становились слишком большими, его голос предательски исчезал.
Он поднял голову. На верхних ступенях стоял мужчина в парижском сюртуке, очевидно бывший учитель. Тонкие плечи, вечно сжатые губы, задумчивые глаза. Он раздавал указания сдержанным баритоном.
Мужчина не говорил громко, не владел сверхъестественной харизмой, не был одет с иголочки. Но люди к нему тянулись. Он был человеком, привыкшим объяснять.
– Значит, так, – говорил он, обращаясь к группе вокруг себя. – Мы распределяем районы. Бекю – на охрану складов. Вальмон – газеты. В каждом квартале нужно по двенадцать постов.
– Кому передавать распоряжения? – спросили его из толпы собравшихся у лестницы.
Учитель посмотрел вниз, вдоль ступеней, туда, где стоял Жак. Их взгляды пересеклись.
И опять неприятный, знакомый толчок под рёбрами. Когда-то он испытывал его, при просьбе руководить набором колоссального текста. Ответственность и опасность. Ведь так просто сделать хуже, чем нужно.
Жак отвёл глаза первым.
Рядом прошёл молодой литейщик, лет двадцати. Он оглядывал всё происходящее широко, почти бесстрашно.
– Вот оно. Наконец-то улица говорит, – сказал он вполголоса, словно подводя черту под указаниями учителя.
Улица действительно говорила. Шартье уже спорил о форме первых приказов. Юг надзирал, кто будет держать пост у мостов. Беранже расписывал, кто из грузчиков возьмёт ночные обходы. Комитет не думал о трибунах. Он думал о хлебе, караулах, складах, мостах, типографиях. Жак осознал новую для себя вещь: не герои баррикад выравнивают строки, а те, кто умеет завести шестерни города и заставить его работать.
Он подошёл ближе. Но на ступени так и не поднялся. Ему хватило быть рядом. Наблюдать, запоминать, впитывать, понимать. Это тоже был труд, и он выполнял его честно, как умел. Все решения, которые будут приняты этой ночью, будут метаться между мастерством и ошибкой.
Так же, как и люди, принимающие их.
21 мая
После Hôtel de Ville жизнь Жака изменилась, он оказался нужнее, чем думал. Дни превратились в печатные листы. Прокламации, распоряжения, списки караулов. Ночи же превратились в дежурства.
Так тянулись недели, пока утром двадцать первого мая город не дрогнул. Уже после полудня у парка Монсо загодя скопилось видное число коммунаров. И в какой-то момент произошло то, чего собравшиеся ждали и боялись. К ним, словно ошпаренные, прибежали двое гвардейцев.
– Вошли… – хватал ртом воздух, один из гвардейцев, – Через Сен-Клу… уже внутри…
У второго на рукаве расползалось чёрное пятно. Кровь, смешанная с пылью. Он сухо указал в сторону длинной улицы:
– Там цепи… идут…
Монсо засуетился. Люди лихо начали подтаскивать мебель к перекрёстку. Все работали быстро и деловито, словно готовили проспект под срочную ремонтную работу. Стена росла неровно: где-то высились непрактичные бугры, где-то случались неожиданные провалы. Тщательно инспектировать было некогда. В ход шло всё – от столов и дверей до шкафчиков и вешалок. Какой-то дедушка обречённым тоном отшутился:
– На прочность проверит первый залп!
Жак подтащил тяжёлый железный прут, когда-то бывший частью забора. Вжимая его между дверью и комодом, древесина странно «застонала», будто что-то живое внутри сопротивлялось. Он надавил сильнее, и звук исчез. Просто сырой блок дерева.
Старуха рвала простыню на ступеньках лавки. Несмотря на то что полоски ткани хаотично падали ей под ноги, её отработанные движения казались толикой порядка в царившем вокруг безумии.
Вскоре из-за угла блеснули первые взведённые ружья. Сначала несколько, а потом и целая версальская цепь. Надежды увидеть одиночек или разведотряд рассыпались сразу же.
Жак занял место справа от баррикады. Внутри было странное ощущение, будто последние пару месяцев на нём висел долг, и теперь ростовщик наконец-то неторопливо поднимался по ступеням его дома.
Сержант из парижской гвардии, взявший на себя командование местной обороной, паническим голосом прокричал:
– Стоять! Назад! Париж под Коммуной!
Версальцы лишь ускорили шаг. Ответа не последовало.
Коммунары открыли огонь первыми.
Ответный залп не заставил себя ждать и проверил баррикаду на прочность. Доски дёрнулись. Треск отдался в голове Жака дрожью, будто камни под ногами на миг стали металлическими.
С крыши кто-то сбросил кирпич, раздался хлёсткий удар и версалец рухнул. Второй переступил через тело, даже не замедлив шага.
Жак поднял ружьё и выстрелил снова. Отдача в плечо ударила так, что сорвала дыхание. Солдат, напротив, скривился в агонии и через мгновение рухнул на землю.
Из окна второго этажа выплеснули кипяток. Пар быстро затерялся среди порохового дыма, а из строя послышался конвульсивный возглас, но голос сорвался почти сразу. Женщина сверху мгновенно захлопнула ставни. Показываться лишний раз почему-то никто не хотел.
Версальцы сомкнулись плотнее, готовясь к штурму. Лицо одного покрылось серой пылью, только глаза выделялись, как две металлические заклёпки. Жак моргнул – обычные глаза. Пыль. Только пыль.
Слева тихо упал Лефевр. Пуля вошла ему в бок. Жак схватил его за ворот и протащил за баррикаду. Раненый скривился, но процедил:
– Я в порядке… Держи линию!
Жак шагнул к нему, но другой молодой коммунар, с разбитой губой резко бросил:
– Его потом… стреляй.
Жак вернулся на позицию. Версальцы уже перестраивались. Передняя шеренга встала на колено. Вторая вывела стволы в линию верхнего огня. Короткая команда офицера и раздался новый залп. Пули вошли в баррикаду, в балки, в людей. Коммунар с разбитой губой, стоявший слева, упал на спину, дыхания у него больше не было.
Воздух стал напоминать мастерскую во время пожара. Порох, горячий свинец, гарь. Этот запах был не новый, скорее, давно обещанный. Разорвав построение, версальцы сделали рывок и оказались почти у баррикады.
Сержант яростно выкрикнул:
– Не отходить! Перезарядка, быстро!
Рядом кто-то тихо буркнул: «Вот и всё». Жак лишь крепче обхватил ружьё.
Тем временем к баррикаде подоспела группа коммунаров из соседнего дозора. Они сразу заняли правый фланг. Сержант воодушевлённо крикнул:
– Держать! Пока есть кому держать – держим!
На третьем этаже в окне показалась женщина, одетая в ночную сорочку. В руках у неё было две бутылки. Мгновением позже сосуды ринулись вниз. Стекло разлетелось, и кто-то звонко завопил. Женщина исчезла, даже не выглянув наружу.
Версальцам до баррикады оставалось лишь несколько метров. Офицер поднял саблю и выкрикнул:
– À l’assaut!
Баррикада потеряла смысл почти мгновенно. Жак отбился ружьём от версальца, что выскочил из ниоткуда. Удачный блок чудом позволил оттолкнуть врага и выстрелить тому почти в упор. Ещё один француз рухнул наземь.
Но следующая волна солдат была уже здесь. Коммунары отступили на два шага назад. Не разбегаясь, а, смещаясь, чтобы перезарядить и выстрелить снова.
Лефевр с земли прохрипел:
– Париж держим до конца… слышишь? До конца.
Жак выстрелил снова. Затем он выставил приклад и, отходя назад, прикрыл им бок от очередного выпада. Коммунары отступали.
Сухой шум начала Кровавой недели не имел ничего общего с лозунгами и призывами. Никакой романтики. Обе стороны убивали друг друга с одинаковой обезличенной злостью. Город превращался в мясорубку, вбирая в себя всё новые тела.
25 мая
Дни слились в сплошное отступление. С первых часов Кровавой недели и до этого дня коммунары держались за любые стены, двери и тёмные углы.
После очередной сдачи позиции Жак пришёл в себя под стенами неприметного дома. Штукатурка над ним зияла снарядными срезами. Он не помнил, как здесь оказался, только то, как всё вокруг некоторое время двигалось хаотичными рывками. На рукаве большое пятно чужой крови, ладони почти полностью покрыты копотью, а под ногами тёплая, еле живая брусчатка. Группа коммунаров устало облепила улицу.
Сама же улица была похожа на длинный разорванный шов. Дома стояли вплотную друг к другу, как зубы. Между ними узкий проход, забитый щепками, гильзами и обломками мебели. Раскуроченные баррикады, пробитые винные бочки и везде тянущийся тонкий дымок выворачивали Парижский облик наизнанку. Воздух давил запахом крови. Гнетущий военный антураж.
К нему подошёл Юг, что ещё в марте был в командовании комитета. Мушкет в его руках терял угрожающий вид. Он держал его словно рейку, что использовал в повседневной работе.
– Держишься? – спросил он.
Жак кивнул, и Юг плюхнулся рядом.
Из-за угла выскочил курьер со сбитым дыханием. Ему было лет двенадцать, неразмерный пиджак излишне подчёркивал нездоровую худобу. Парнишка прижимал к груди лист бумаги.
– Приказ от Центрального… – он протянул лист смертельно усталому на вид сержанту.
Тот разорвал печать, быстро пробежал глазами и рухнул наземь.
– «Сложить оружие и сдаться…», – голос сержанта дрожал. Из тьмы переулка донёсся чей-то сухой смех.
Коммунары помолчали несколько секунд, а затем слово взял Юг:
– Кто подписал?
– По приказу отступающих батальонов… – начал было сержант.
– Отступающих? – Юг сплюнул. – Мы здесь стоим.
Столяр подошёл к баррикаде, поставил ногу на перевёрнутый комод и поднял ружьё.
– Сложу, когда они перестанут резать наших по подвалам.
Жак заметил, как коммунары начали друг с другом переглядываться. Казалось, бравада о несдаче Парижа здесь уже неуместна, ни у кого не возникало вопроса, настоящие ли это приказы. Но никто не попытался даже поспорить с Югом.
Слева у входа в подворотню зашевелились двое мужичков с хмурыми лицами. Один из них неприметно держал нож, пряча рукоять куда-то в рукав. Сержант суматошно вскочил и рванул к ним:
– Не смейте! Сейчас не время…
Но из глубины улиц кто-то перебил сержанта коротким и громким свистком. Дальше всё произошло так быстро, что события для Жака попросту размылись.
Коммунары мигом схватили сержанта. Из его горла вырвался короткий, сорванный вздох. Нож вошёл ему под рёбра. Гвардеец сполз на землю, прижимая руку к ране, словно пытался доделать незаконченный жест.
– Он собирался вести нас к сдаче, – буркнул тип из темноты, – А мы ещё держимся.
Юг стиснул зубы. Жак почувствовал, как к груди поднимается тугой ком, который затем дрожью разошёлся по кончикам всего тела.
– Это… неправильно, – выдохнул Жак. Но голос его вышел тихим, словно у маленького мальчика, который никого не хотел потревожить.
Коммунары бросили в него житейские и беззлобные взгляды.
– Неправильно? – один кивнул в сторону обугленной двери и тела, прислонённого к бочке. – Всё уже неправильно.
Юг поднялся.
– Приказ или не приказ… – он посмотрел на Жака, – …решать всё равно нам. И времени у нас нет.
Где-то вдалеке прогремел одиночный залп. Чья-то очередная смерть. Такая же будничная, как та, что произошла сейчас.
Жак стоял между двумя решениями. Между бумажным приказом и убитым сержантом. Между тем, что «надо», и тем, что «есть». И он уже не понимал, что здесь настоящее «надо». Он впервые не знал, какую литеру надо подправить. Юг дёрнул его за рукав.
– Пошли. Держаться – пока есть кому держаться.
И он пошёл за ним. Но не от понимания, а оттого, что город больше не давал времени выбирать.
27 мая
Одни кварталы, что утром ещё казались оплотами, к полудню превращались в пустые, безжизненные проулки. А там, где ещё вчера кипела тыловая жизнь Коммуны, к утру оставалась лишь разорённая пустошь.
Жак волочил ружьё уже скорее как груз, чем как оружие. Пальцы покрылись смесью копоти и липкого пота. За этот день он дважды перезаряжал на бегу, один раз уронил мушкет, один раз потерял шомпол, затем нашёл другой. В голове гудел монотонный звон, будто типографский пресс, что печатал почему-то только смерть.
На углу сидел старик-каменщик, с молотком на коленях. Другого оружия Жак у него не приметил. Он посмотрел на типографа долгим, мутным взглядом и сказал:
– Они прошли по Ромийли. Там никого не осталось.
Жак лишь кивнул. Сейчас уже никто не удивлялся плохим новостям, даже самым страшным, оставалось только вкладывать их, как частички пазла, в общую картину.
На следующей улице он нашёл троих коммунаров. У них были закопчённые, измученные лица. Один из них, совсем мальчишка, держал ружьё так, словно это была палка. Главным среди них, похоже, был престарелый мужчина с глубокими морщинами.
– Есть связь с Бельвиллем? – спросил Жак.
Молодой трагично развёл руками.
– Никто не возвращается. Мы думали – может, вы оттуда? – еле живо спросил старик.
Жак покачал головой. Все настороженно переглянулись. Если нет связи и никто не знает, где сопротивление, то что теперь считать обороной, а что тылом?
Они двинулись через узкие переулки. Где-то на земле лежали обломки баррикад, стены были иссечены сколами от взрывов. Коммунары шли молча, вслушиваясь в каждый звук. Любой шорох мог обернуться и своими, и версальцами.
Вскоре они добрались до церкви Сен-Пьер. На площади стояла горстка женщин. В руках одной корзина с бинтами, у других кувшины с водой. Они ждали раненых. Завидев группу Жака, одна воскликнула:
– Наши?!
Жак лишь кивнул, и женщины сразу распахнули свой маленький перевязочный уголок. Он вздохнул с облегчением. Средь всего хаоса нашёлся небольшой островок порядка.
Но тут, с юга прокатился низкий гул. Сначала едва слышное дрожание земли. Затем глухой, каменный раскат. А затем ещё. И ещё. Один за другим удары, тяжёлые, словно шаги большого зверя.
Жак поднял голову. Над крышами поднимался грязный дым. Мысли хаотично стали структурировать реальность. Французская артиллерия? По Парижу? Откуда-то с холмов что-то вновь злобно просвистело. Казалось, зверь вгрызается в плоть города.
У женщины, державшей кувшин, откуда-то из глубины сердца, почти рыдающим тоном, вырвалась фраза:
– Они стреляют… по нам?!
Отблески дня держались из последних сил. Посеревшее небо стало коптиться от множества новых дымных очагов. Через резаные просветы, казалось, видно не свет, а пепельный свод. Париж стал похож на огромный тушёванный силуэт – контуры зданий дрожали, улицы сузились, как пересохшие артерии. Город опоясывала тьма.
Ответ на вопрос женщины пришёл через несколько мгновений. Сквозь бреши, между домами было видно, как в сторону квартала летит чёрный сгусток. Залп глухим ударом лёг дальше по улице. За ним ещё один.
В тот момент Жак увидел Париж таким, каким никогда раньше не видел. Земля под ногами шла волнами. Дома слегка наклонялись, как зубы, которые кто-то давил изнутри. Жак прикрыл лицо рукой. Пыль резала глаза. На долю секунды он увидел, как улицы и дома мутируют в кровоточащую органику из мерзкого мяса. Каждый камень как обнажённый кусок плоти. Осколки разрушенных зданий как окровавленный, слипшийся фарш. Он встряхнул головой, но галлюцинация не исчезла полностью. Она просто растворилась в пыли.
Женщины пригнулись. Кувшин звякнул, выпав из рук. Вода стекала по булыжнику и Жаку показалось, что она становится красной, просто смешиваясь с пылью.
Очередной залп накрыл квартал слева. Там закричали. Но возглас был короткий и угас в рокоте обстрела. Жак почувствовал, как каждая улица перетягивает его, как кишка, заворачивающаяся внутрь другой. Одно пустое пространство вгрызалось в другое. Ориентиры исчезли. Каждая площадь похожа на рану, каждый переулок на вскрытый нарыв.
Откуда-то из-за разрушенных стен бежали коммунары. На плечах они тащили раненого, его ноги безжизненно волочились по мостовой.
Повсюду дымно заклубилась пыль, но залпы внезапно затихли. Женщины с мрачным видом поднялись и медленно двинулись сквозь пыльный туман.
– Жак! – внезапно крикнул Юг, что выскочил из бесформенной, вязнувшей в разрушении, застройки. – Бельвиль молчит. Связи нет. Нам уходить надо!
Главная из коммунарок, та, что с бинтами, траурно заявила:
– Там ещё остались раненые. Мы пойдём за ними.
Через плечо другая парижанка бросила:
– Идите-идите. Мы здесь остаёмся, – поддержав общее настроение, а затем скрылась в пыли.
Жак поднял ружьё, перевёл дыхание и оглядел улицу. Пыль потихоньку начала оседать, а зрение слегка восстанавливаться. Перед ним предстало пространство, где каждый метр приходилось отвоёвывать у того, что когда-то называли жизнью. Он смотрел на Париж, который перестал быть городом и стал организмом, раненым так глубоко, что его внутренности оказались снаружи. Каждая улица, каждый дом, казалось, напевал траурный марш, предвкушая гниение собственной плоти.
– Жак! – Юг вернул его, – Пошли!
Они двинулись к последней оговорённой точке обороны.
К вечеру те, кто ещё держался, добрались до Пер-Лашеза. По пути люди собирались в небольшие горстки, но большинство парижан оставалось поодиночке. Никто уже не спрашивал ничьих имён.
У входа на кладбище сидела ворона. Она молча перебирала клювом чёрное крыло и посматривала на людей, словно знала, куда все отправятся дальше.
Когда Жак проходил мимо, птица коротко каркнула и вспорхнула к верхушкам кипарисов. Этот звук прилип к воздуху и остался в нём, дребезжа, как тонкая струна. Тени от памятников ложились перед коммунарами длинными полосами, будто кто-то заранее провёл линии, по которым им придётся пройти. Пер-Лашез лежал перед ними, как огромная каменная решётка из куцых лестниц, кривых дорожек, и благородных каменных плит.
Ночь проползла между могилами тяжёлой, сдержанной тишиной. Добравшиеся скромно заночевали подле покоящихся мертвецов. К утру стало ясно, что больше парижан не явится. Помощи не будет.
Сначала послышались шаги внизу, у главных ворот. Потом слева, в переулке за мавзолеями. Справа короткий окрик. Эти звуки шли из разных направлений и опоясывали их как петля. Юг тихо, почти невесомо, произнёс:
– Всё. Кольцо закрыто.
Версальцы вошли на кладбище спокойно, почти буднично. Казалось, они считают уже весь Париж своим. Никаких спешек или криков, никакой демонстрации силы. Коммунаров механически вытесняли вперёд прикладами. Тех, кто медлил, подталкивали в плечо. Так, без спешки, их выстроили у стены. Слева кто-то бормотал имя, справа молились, но большинство, как и Жак, не издавали ни звука.
Он чувствовал, как между могилами собирается ненависть – чёрная, липкая, одинаковая с обеих сторон.
Версальский офицер, едва подступив к стене, форменным движением вознёс руку, а затем коротко бросил:
– À genoux.
Кто-то встал на колени сразу, кто-то сплюнул, кто-то даже попытался гордо остаться стоять. Но всех в конце всё равно поставили на колени силой. Жак, не сопротивляясь, медленно согнул ноги.
Запах смерти у стены был не трагический, он был рабочий, будничный, как запах гари после долгой смены в типографии. Версальцы готовились к залпу. Жак вздохнул, и история оборвалась. Как недопечатанная строка.
Сам Париж же ещё не знал, кого он сейчас хоронит: преступников, героев или просто людей.