Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Смерть Автора

Сборник
Девчачий конкурс (2026)

Татьяна Мертвая.

Глава 1.

За окном стоял обычный летний день. Я поставила точку на шестисотой странице. Роман был завершен, оставалось лишь дать ему имя. Великий текст не мог существовать без сакрального названия-кода, которое отсечет случайного читателя еще на подлёте.

Я закрыла глаза, обращаясь к древнерусским истокам. Формула родилась мгновенно на стыке двух фундаментальных понятий. Первое — старославянский глагол «Писати», означающий не просто механическое выведение букв, а священный акт фиксации бытия.

Второе — древнерусская «Мысь» из «Слова о полку Игореве», та самая метафорическая белка-мысль, скачущая по древу познания.

Я мысленно соединила эти корни. Писати... Мысь... Писати... Мысь... Буквы начали плавиться в сознании, скорость их слияния нарастала, пока они не превратились в один идеальный, монолитный гибрид.

ПИСЬ.

В ту же секунду меня накрыл чистейший, мощный струйный оргазм. Физиология мгновенно подчинилась лингвистическому триумфу. Волна экстаза буквально сбила меня с кресла на паркет.

Я лежала на полу, задыхаясь от абсолютного осознания собственной гениальности, пока по моим бедрам стекала горячая влага — плата тела за это филологическое откровение.

Академики захлебнутся слюной. Снобы будут молиться на этот титульный лист. Название было безупречным.

Дело всей жизни было сделано, и я наконец могла переключиться на бытовые вопросы, которые требовали срочного вмешательства.

Я посмотрела на пустую кравать. Муж окончательно исчез из моей жизни, и это было логично. Четырнадцать лет совместного быта закончились вчера вечером.

Он просто зашел в кабинет без стука и молча застыл в дверях. За эти годы он слишком часто заставал меня в минуты творческого экстаза, так что удивляться уже не мог — у него просто не осталось на это сил.

Но вчерашний инцидент переполнил чашу его терпения. Я лежала на полу, только что пережив сокрушительный оргазм от очередного придуманного словца.

Я каталась по паркету и безумно приговаривала: «Ой, шуршит... чисто мысь в колдобине... прыгает, как бляха на веревочке...».

Он попытался было что-то вякнуть, но я рявкнула ему прямо в лицо: «Неча кувыкалки свои растопыривать! Ишь, мурза выискался, кысь тебе в дышло! Ступай голубчиков пасти!».

Он постоял пару секунд, соображая, вызывать психиатров или бежать прямо так. Выбрал бежать. Он молча развернулся, подхватил заранее собранный чемодан и навсегда ушел к женщине попроще.

Но оставался ребенок. Теперь, когда бывший муж стерт из памяти, его отчество в свидетельстве о рождении выглядело как грязное пятно. Я взяла сына за руку, забрала рукопись и отправилась в ЗАГС.

В душном коридоре пахло хлоркой. За столом сидела чиновница с карикатурным начесом. Я молча положила перед ней бланки.

— Меняем отчество ребенку, — ровным голосом произнесла я.

Она лениво перевела взгляд с документов на меня:— Какое отчество вписывать?

— Пишите: Бенедиктыч.

Сотрудница ЗАГСа на секунду перестала жевать сушку. Её палец завис над клавишей «Backspace». Она медленно подняла голову и как-то тупо уставилась на меня поверх дешевых очков. Пауза длилась несколько секунд.

Тетка молчала, пытаясь понять, ослышалась она с голодухи или я это серьезно.— Пиши, голубка, пиши... — вальяжно поторопила её я, облокотившись на стойку.Сотрудница тяжело, обреченно выдохнула.

Делать нечего. Она поправила очки и начала медленно, одним пальцем вбивать буквы в компьютер: Б-е-н-е...

И тут меня словно осенило. Мозг пронзила вспышка такой колоссальной силы, что я чуть не кончила еще раз прямо у стойки — колени подогнулись, по телу пробежала жаркая судорога, я едва сдержалась, чтобы не застонать на весь кабинет.

Это было новое, куда более глубокое откровение! Я резко замахала руками на сотрудницу ЗАГСа, прерывая её монотонный стук по клавишам:

— Стой! Отставить! Отставить Бенедиктыча!

Тетка от неожиданности аж подпрыгнула на своем стуле. На её лице отразился испуг.

— Что случилось?! — испуганно пискнула она.

— Отменяем Бенедиктыча, — тяжело дыша от пережитого экстаза, скомандовала я. — Давай Толстович! Мой сын будет Толстовичем!

Сотрудница ЗАГСа медленно пришла в себя, посмотрела на меня с глубоким состраданием, какое испытывают к неизлечимо больным, и вздохнула:

— Женщина... Дело, конечно, ваше. Но ведь ребенка в школе дразнить будут. Толстович... Сами понимаете, дети сейчас жестокие. Подумайте о мальчике.

Я замерла. А ведь голубка наша права! Мой аристократический мозг мгновенно оценил её приземленную, но точную житейскую логику. Обыватели же тупые, они не поймут величия фамильного древа! Они подумают про жир, а не про литературу!

Надо сделать так, чтобы вообще никаких сомнений не оставалось. Чтобы масштаб гениальности бил наотмашь с первого взгляда на документ! Чтобы на сто процентов было понятно, о ком речь!

Я победно улыбнулась и хлопнула ладонью по столу:— Гениально. Пиши: Лев-Толстович! Арсений Лев-Толстович.

Чиновница молча уткнулась в монитор и дрожащими пальцами начала набивать двойное отчество. Мой сын официально стал Лев-Толстовичем.

Глава 2.

Звонок издателя застал меня посреди гостиной. Он дышал в трубку с таким благоговейным ужасом, будто лично держал в руках скрижали завета.

Тон его был подобострастен, голос дрожал: тираж романа «Пись» полностью отпечатан, развезен по центральным магазинам и официально поступил в продажу.

Я небрежно бросила трубку. Настало время явить мой монументальный труд миру. Разумеется, я не собиралась просто сидеть и ждать отчетов о продажах.

Мне нужно было лично зафиксировать этот триумф, увидеть, как обложка моей книги доминирует над серыми рядами современной эрзац-литературы.

Я взяла за руку сына.

— Идем, Лев-Толстович, — сухо скомандовала я. — Посмотрим, готов ли этот город принять настоящее величие.

В центральном книжном было шумно и душно. Обыватели сновали между стеллажами, выискивая примитивные детективы и пособия по кулинарии. Я подошла к стойке информации, где скучал продавец — бледный юноша с отсутствующим взглядом.

— Где я могу увидеть роман «Пись»? — спросила я, слегка приподняв подбородок.

Юноша даже не поднял на меня глаз, вяло листая какой-то каталог.

— По уринотерапии всё вывезли, — монотонно процедил он. — Всю литературу по самолечению теперь сдают в магазин «Народный знахарь» у вокзала. Здесь у нас нормальные книги.

Я аж зубами скрипнула.

— «Пись» — это роман! — ледяным тоном отчеканила я. — Художественная проза, дубина!

Юноша наконец поднял на меня свой пустой взгляд, посмотрел как на сумасшедшую и вздохнул с такой тяжестью, будто я заставляла его бесплатно разгружать вагон с цементом.

— А, проза... У нас всё строго по алфавиту. Книги расставляются по названиям. Раз «Пись» — ну вот и идите в главный зал, секция на букву «П». Смотрите там.

Я развернулась и направилась к указанному стеллажу. Лев-Толстович молча плелся следом. На полке с буквой «П» царил полный хаос мещанского быта. Мой взор натыкался на унылые корешки: «Праздничные пироги», «Проблемы пчеловодства», «Пособие по кройке и шитью».

Я методично перебрала каждую полку. Ничего. Моего романа там не было. Вдруг Лев-Толстович замер. Его маленькая фигура напряглась, ноздри слегка расширились, а взгляд стал абсолютно стеклянным.

— Мам, — тихо, но абсолютно уверенно произнес он, глядя куда-то вглубь коридора. — Я её чувствую. Она не здесь.

Я в изумлении уставилась на сына. Мальчик, не дожидаясь моей реакции, решительно развернулся и пошел прочь из главного зала. Его вел чистый инстинкт. Я двинулась за ним, сгорая от любопытства.

Лев-Толстович вел меня через лабиринты подсобных помещений, мимо складов, пока мы не уперлись в дальний, изолированный от остального магазина аппендикс. Пространство здесь было отделено от цивилизации тяжелой, пыльной бордовой шторой.

Над входом зловеще горела огромная, вырезанная из дешевого пластика буква «К». Это был спецотдел.

Мы шагнули за штору, и я подошла к полкам. Мой взгляд упал на названия выставленных книг, и по спине побежал холодный пот. Никакого Кафки, никакого Канта здесь не было.

Названия мелькали перед глазами, поражая своей физиологической откровенностью:

* «Коричневый катарсис: метафизика выделений в эпоху постмодерна»

* «Каловые массы как зеркало русской ментальности»

* «Круговорот органики в природе и человеческой душе»

В носу у меня, кажется, даже физически зачесалось от этой текстовой копрофилии. Я почувствовала, как лицо заливает краска благородного гнева.

— Арсений Лев-Толстович! — в ярости прикрикнула я на сына, хватая его за плечо. — Мерзавец, куда ты меня привел?! Мы ищем шедевр русской словесности, а не пособия для ассенизаторов!

Мальчик даже не вздрогнул. Он сохранял ледяное хладнокровие, свойственное истинной породе. Он медленно поднял руку, указал пальцем в самый центр этой зловонной полки, прямо между «Коричневым катарсисом» и очередным томом по девиациям, и спокойно произнес:

— Не волнуйся, мам. Твою книгу положили сюда. Просто на складе работал какой-то голубчик. Он перепутал буквы и по ошибке разместил её в этом спецотделе на букву «К». Смотри сама.

Там, зажатый между двумя массивными атласами по копрологии, действительно виднелся знакомый, выстраданный мной корешок. На нем гордо и монументально красовалось название: «ПИСЬ».

Я замерла в глубоком изумлении. Ярость мгновенно испарилась, уступая место удовлетворению.

Глава 3.

Мы вышли из магазина, но я всё еще пребывала в состоянии легкого оцепенения от увиденного. На улице Арсений Лев-Толстович вдруг резко остановился, дернул меня за рукав и посмотрел на меня с недетской, пугающей серьезностью.

— Мам, — тихо сказал он. — Я тебе это всё с отделом на букву «К» специально показал. Чтобы ты поняла: у меня есть дар. Настоящий внутренний нюх. И благодаря этому нюху я нашел кое-что покруче твоей книги.

Он огляделся по сторонам, запустил руку в карман куртки и вытащил оттуда грязный, сложенный вчетверо обрывок бумаги. Это была карта. Самая настоящая, карта подземных коммуникаций нашего района, на которой жирным маркером прямо посреди коллектора был намалеван красный крест.

— Там сокровища, мам. Я чувствую, — твердо произнес Арсений.

В моей измученной четырнадцатью годами писательства душе что-то екнуло. Если мой сын, Лев-Толстович, утверждает, что его аристократическая кровь учуяла сокрытое, у меня не было причин ему не верить. Мы отправились по указанному маршруту.

Пока мы шли дворами к коллектору, Арсений вел себя странно. Он постоянно, шумно принюхивался, задирая нос кверху, словно гончая на охоте. Каждые тридцать метров он резко тормозил, дергал меня за руку и заговорщически шептал:

— Мама, постой. Надо проверить. Вдруг там что-то по-настоящему стоящее.

После чего он целеустремленно сворачивал с дорожки на газон и с глубоким, почти научным интересом шел разглядывать свежие собачьи какахи. Я списывала это на причуды гениального ребенка.

В конце концов, великие умы всегда имели свои странности. Наконец мы пришли на пустырь. Люк коллектора оказался слегка приоткрыт. Крышка была современной, дешевой, из прессованного пластика, так что мы без труда сдвинули её в сторону.

Из темного зева пахнуло тяжелой, вековой сыростью. Переборов брезгливость, мы спустились вниз.

Подземный коридор встретил нас эхом и полумраком. Развернув карту под бледным светом экрана мобильного телефона, мы двинулись строго по начерченным линиям к заветному красному крестику.

Под ногами хлюпала безымянная жижа, но мы шли вперед, ведомые жаждой исторического открытия. И вот мы на месте. Прямо в тупиковом аппендиксе бетонной стены, на небольшом сухом выступе, стояла она. Шкатулка. Настоящая, невероятно красивая, покрытая искусной резьбой и потускневшей позолотой.

В этот момент у меня внутри всё просто замерло. Сердце бешено заколотилось в грудию. Арсений медленно подошел к выступу. Его маленькие пальцы легли на резную крышку. Раздался негромкий щелчок, и шкатулка открылась.

Я затаила дыхание, вытянула шею и заглянула внутрь. Из бархатного нутра шкатулки на нас пренебрежительно взирало сокровище. Это был массивный, отлитый из чистого золота фаллос. Весь его ствол был усыпан хаотичными, грубыми оттисками всемирно известных брендов: Nike, Adidas, Puma, Reebok, Supreme.

Но самое страшное ждало меня на вершине. Там, прямо на золотой головке этого монументального изваяния, красовался отчетливый, старый, намертво засохший след от недавнего анального проникновения.

И тут пазл в моей голове мгновенно сложился с оглушительным треском. Вспышка истины ослепила меня. Я посмотрела на золотой хуй, потом на Арсения, и до меня наконец дошло. Дошло, как именно мой сын вынюхал мою книгу среди копрофилии на букву «К».

Дошло, почему он каждые две минуты бегал по газонам и с придыханием разглядывал собачьи какахи. У него не было чутья на сокровища. Его «внутренний нюх» был настроен исключительно на кал.

Золотой фаллос с логотипами брендов в говне, найденный в районной канализации благодаря копрофильному навигатору моего собственного сына Лев-Толстовича.

Это был он. Самый настоящий, чистокровный, дистиллированный постмодернизм. Круг замкнулся.

И тут я умерла.