Миллиард лет после
- Сборник
- Весенний конкурс (2022)
«Сказали мне, что эта дорога меня приведёт к океану смерти,
и я с полпути повернул обратно.
С тех пор все тянутся передо мною кривые глухие окольные тропы»
Ранним июньским утром, когда-то между ленивым перекусом и горячим душем, мне пришло письмо. Точнее, письмо пришло гораздо раньше, три дня назад, просто заметил я его не сразу. Личный почтовый ящик не слишком-то часто проверяешь - пишут туда совсем редко, в моем случае исключительно по работе, и чаще всего письма эти можно игнорировать - отчеты с неочевидной ценностью, поздравления, акции от компаний, конкурсы, словом, тратить время даже на беглый просмотр этих сообщений совершенно бессмысленно. Оттого я был несколько удивлен, когда мне написал другой личный ящик, с необычным поводом для разговора:
“Здравствуйте!
По нелепому стечению обстоятельств у меня оказался кое-какой предмет, явно принадлежащий вам. Я бы хотел вернуть это как можно скорее, прошу вас сообщить мне адрес, где вам удобно забрать посылку.
Разумеется, все излишки за мой счёт”.
Николай Васильев точно поставил себе цель заинтересовать меня, и у него это получилось. Имя и фамилия по отдельности были знакомы, но вместе совершенно не желали всплывать в памяти. Я подозревал, что намерение моего собеседника не вернуть некий утраченный предмет, а наоборот, лишить меня чего-либо, как обычно и происходит, если благодетели стучатся в дверь.
“Хочу узнать, как вы меня нашли? Даже если мы встречались раньше, я никак не мог оставить вам эту почту. Также хочу спросить: о каком именно предмете идет речь? Я ничего не терял. Возможно, вы просто ошиблись”.
Не успел я и встать из-за стола, как пришел ответ.
“Наверное, он тоже собирается на работу. Понедельник, все-таки”, - неуверенно размышлял я. - “Я просыпаюсь рано, выезжаю заранее, опасаясь незапланированных встреч со старыми знакомыми, которых никогда не происходит, беспокоюсь замарать туфли, неужели он тоже? Возможно, он только вернулся домой, или едет он вообще в другой город, но он не ждал моего ответа три дня, бесконечно обновляя и переобновляя почту. Абсолютно исключено”.
По-видимому, Васильев прочитал мое письмо невнимательно, или же намеренно обратил внимание только на одну часть:
“Доброе утро!
Предмет - ваша записная книжка, дневник, если хотите. Я прочел только страницу и ещё немного полистал, поэтому говорю лишь в той степени, в которой могу судить об этом ”.
Вдруг, неожиданно для меня, пробило семь, хотя я не заварил кофе, был совершенно не собран и растерян от внезапного утреннего диалога.
“Неужели я так долго отвечал моему собеседнику?”. В суматохе я оделся, то и дело бросая взгляд на экран компьютера, а потом погасил его и срочно отправился из квартиры.
Никогда я так отчаянно не рвался домой, как в тот день. Эта необычная ситуация завладела всем моим вниманием, и даже коллеги подозрительно, словно сами не верили в свои слова, говорили: “Ты сегодня какой-то взбалмошный”. Думаю, они бы ещё больше удивились, узнав, что после работы я не толкался в маршрутках и не скучал в чудовищных пробках, а медленно, всё разгоняясь с каждым пройденным кварталом, бежал по ровной серой плитке, щурясь, закрываясь от взгляда закатного солнца.
Нового сообщения на почте не оказалась, но было достаточно перечитать прошлые, чтобы снова прийти в восторг такой глубины, что даже кофе из знакомой банки вдруг поменял вкус, настольная лампа заиграла необычными яркими цветами, а по квартире разливалось ангельское пение, настолько прекрасное, насколько и независимое от конкретной мелодии в наушниках.
Через два дня с почты я забрал посылку. Ничего лишнего в коробочке не оказалось, коричневая, мятая тетрадь была заботливо завернута в пупырочную пленку, а на обложке лежал кусочек бумаги, ровно отрезанный откуда-то, с одним лишь пожеланием:
“Приятных воспоминаний”.
Уже дома, для уверенности я быстро, как только мог, пролистал тетрадь, и этого короткого взгляда хватило, чтобы узнать почерк. Не меньше часа ноги беспокойно водили меня по комнатам, и я размышлял, как бы приличнее обставить скорое чтение, словно бы начало долгожданного праздника. В конце концов я потратился на бутылку вина, попробовал её и ужаснулся вкусу, и только тогда раскрыл тетрадь.
Первые листы оказались практически пусты, их занимали редкие пометки разного цвета: числа, короткие списки покупок, случайные слова, предложения, некоторые из них были старательно зачеркнуты, словно бы таили под собой тайный, недоступный смысл. Следом шла целая страница, обставленная как маленькая телефонная книга. Видимо, я не задумывался, что спустя время все номера покажутся мне незнакомыми, а имена и того хуже, всколыхнут в памяти лица и фигуры совсем иных людей, никак не связанных со старым дневником.
Дальше - первая запись. Читать её оказалось нелегко: никаких полей или строк не было - возможно, это вовсе была тетрадь для рисования - оттого правописание скакало, лезло друг на друга, необыкновенно расширялось и сжималось, и рука моя в тот момент, похоже, дрожала и боялась того, о чём ведает.
1
“Сегодня мы были у Насти, мама пригласила нас. Пошли я, Кристина, Саша, Миша, Ваня и кто-то ещё. Мама Насти сделала всем чай и дала печенье. Я ел печенье аккуратно, а Саша крошил на диван. Ещё мы смотрели мультики и кидались тяжелыми подушками с дивана, подушка попала в меня и я ударился об батарею. Никто не заметил этого, потому что все тоже кидались, я тогда спросил, кто кинул в меня подушку, а мне сказали, что никто. Они кидались все друг в друга. Я пересчитал их и мне показалось, кого-то не хватает. Я спросил, кто ушёл, мне сказали, что никто не уходил, потом засмеялись. За окном потом стало темно, я собрался и ушёл. Я долго вспоминал, кто ушёл, и не могу вспомнить ”.
“Я всю ночь хотел вспомнить, не смог. Плохо спал поэтому. На уроке английского языка мне показалось наша группа стала меньше”.
“Ох, как же мило и тепло видеть этот эпизод здесь, уже с первых строк я его узнаю. Кажется, я не вспоминал его уже очень много лет, и с возрастом только отдалялся от всех чувств, какими только полнится детство. Крайне тяжело не заплакать в такие моменты, хотя бы пустить невидимую слезу, но кое-что меня останавливает: этот человек, неизвестный для меня тогда, и совершенно забытый и неожиданный сейчас, словно дописанная строчка к песне, угнетает и порочит всю картину ”.
Я вижу яркий и свежий сентябрьский день, высокие, крупные деревья с кудрявой листвой, комнату, где мы играли, ощущаю тупую боль на макушке, но, сколько не лазай по лабиринтам памяти, не воспринимаю ушедшего, похожего - если бы это не были мои собственные записки - на нелепое заигрывание. Его роль не просто испарилась, я забыл самое важное: глубокое чувство неполноценности происходящего, и оставил в памяти только искаженную картинку дальнего воспоминания. Похоже, это мелкое происшествие хорошо впечатлило меня, но почему главная деталь забылась? Нет ответа.
Беспокойно я читал последующие записи, отбивая нервный ритм по полу, но раз за разом, от от одной записки к другой, я постепенно приходил в себя, осмелился улыбаться и даже искренне смеялся, и это совсем не было похоже на зычное веселье от пошлой шутки, анекдота или чужой неудачи, свет какого-то другого мира переполнял меня. Я рассказывал о случайных разговорах, нелепых столько же, сколько и смешных; о ненадоедающим быте; о том, как сложно и скучно учиться в начальной школе. Конечно, были у меня и грустные, и жуткие записки: о туманных кошмарах и преследователях, подозрительно похожих на родителей; о шумной темноте на первом этаже подъезда; про то, что даже летом ночь, кажется, длиннее дня. Но все оно не пугало, грело слабым потусторонним огоньком, ведь все в жизни человека развивается и видоизменяется, и первее всех это делает ужас - лагерные страшилки в момент отходят в сторону, теперь маленький человек дрожит от неприятного лица в зеркале и обширного, неоправданного внимания, а ещё дальше страхи становятся совсем уж на себя не похожи, воплощаются в быт, и только чтобы не бояться человек продолжает жить.
В случайный момент я, повинуясь какому-то инстинкту, глянул на часы и удивился, что стрелки стали отбивать уже новые сутки. Хотелось читать не переставая, и я разрешил себе последнюю запись, надеясь, что она настроит на скорой сон.
2
“Дома у Миши было холодно, на полу в его комнате лежал колючий ковер, а родители куда-то ушли. Они разрешили мне прийти без них, потому что я веду себя спокойно и хорошо учусь. Я думал, мы ещё раз посмотрим фильм про монстра в лесу, Миша в школе сказал, но он включил другой. Сказал, что в месте где он покупает фильмы (это была палатка в ряде других палаток, я ходил с ним туда два раза) он забрал черную коробочку с диском, украл точнее. Он предложил посмотреть вместе, я согласился.
Это был старый фильм в зеленых тонах, почти все время я смотрел на спины людей, сидели они и всякое обсуждали за столом. Над ними была большая табличка ПРИЕМ, ещё на столе лежал таймер, он считал с 33 минут до нуля. Разговоры были про еду, машины, любовь, тюрьму, один человек бритоголовый слева спорил и ни с кем не соглашался. Фильм был скучный, Миша почему-то хотел его досмотреть, я пошел на кухню съесть два йогурта из холодильника. Он позвал меня, кричал, что таймер почти ноль.
Я лежал на диване и хотел уже домой, но Миша уговорил меня остаться до конца таймера. Люди все больше спорили, бритоголовый всем надоедал, но потом, когда время вышло, бритоголовый посередине речи перестал говорить, замолчал. Он смотрел в одну точку, потом встал резко и кричать начал, другие сидели, а потом что-то на секунду появилось, но я не увидел, и бритоголовый ударился об стол сильно. Я заметил, у него не было руки, дальше его било, всем было все равно, а бритоголовый кричал, но потом у него голова повернулась в камеру и изо рта пошла кровь, тело не повернулась, а голова на нас, и выскочило на весь экран ОТЛИЧИЯ.
Мне не понравился фильм, я спросил Мишу, этот фильм правда или нет, он тоже не знал. Мы порезали диск и выкинули с балкона. Потом ночью мне было страшно почему-то, я думал, зачем убили человека, он всего лишь спорил ”.
“Я знаю, что произошло с человеком. Я понял, почему нигде нет моей сестры и о ней не говорят, мама говорила мне, что в детстве я был другим, постоянно сидел дома, а она хочет на улицу даже ночью, в квартире не хочет быть. Она тоже спорила, и как этого человека её убили. Вначале у того человека забрали руку, а потом убили. Моя сестра часто болела, я уже год её не видел, но мама не говорит о ней, я тоже не говорю и уже почти забыл о ней. Мне не надо спорить, я понял. Если буду спорить, меня убьют ”.
Самые худшие чувства, таящиеся в этих страницах, коснулись меня после прочтения. Чумная тревога охватила все тело, я задыхался, и ноги инстинктивно понесли меня к окну, где виднелись огни других квартир, других людей, и сосредоточено, глубоко вдыхая, я постепенно приходил в себя, пока снова не вспоминал ужасающие строчки, самое шокирующее, написанные моей рукой.
“Дневник точно принадлежит мне, я уверен, ведь никто не может писать моим почерком, никто бы не смог так талантливо подражать обороту мыслей на бумаге и никакой иной не способен был законспектировать события, происходившие лишь со мной. Но почему эта запись не отзывается в сердце, почему даже тень воспоминания об этом отсутствует? Я чувствую, странный фильм серьезно повлиял на меня, я стал бредить о несуществующей сестре, но память об этом бесследно исчезла, словно о каком-то пустяке. Мне нужно, просто, чтобы успокоиться, найти Мишу и расспросить его…”.
…Только тогда я окончательно осознал, что не могу представить себе ни Мишу, ни всех остальных упомянутых: их лики мне видятся, словно скрепленные из мириадов лиц, но самое страшное, ни одного эпизода с ними в моей жизни будто не было за пределами бумаги. Я тру лоб, закрываю глаза, успокаиваюсь, но не могу вспомнить даже короткой сцены, прогулки, урока, телефонного звонка, и все они кажутся вовсе не людьми, а призраками, дурачащями меня в каких-то целях, или, если все написанное действительно происходило, дурачу себя лишь я. И как же я мог обманывать себя, веселиться, когда нужно дрожать, воображать себе записи, значение которых намного больше, чем дневник юности. Только Кристина по одной неприятной причине я всё ещё вижу перед собой.
Сон в ту ночь не шёл. Голова приливала к подушке, тяжёлая от веера соображений и одновременно пустая, как худой воздушный шар. Я заснул, и проснулся от собственного крика. Обыденное летнее светило скрылось с самого утра, на город вдруг обрушился осенний эпизод, и капельки влаги в остром ветре предвещали нечто совсем скоро. Я позвонил менеджеру и, намеренно понизив голос, сказал:
- Я заболел. Очень серьёзно.
- Не ты первый, не ты последний, - уклончиво ответила она и повесила трубку.
Первый делом я проверил все номера в начале дневника. Каждый последующий раз, когда статичный женский голос не находил этого номера, мне казалось, в нем проявлялись едкие, издевающиеся нотки. Финалом этого стал звонок моей матери, я застыл в оцепенении, пока она с жестоким удовольствием пропела знакомую фразу, но вскоре убедился, что по случайности ещё раз позвонил Кристине.
- Привет, мам.
- Давно ты не звонил, я же так и пропасть могу, а ты и не узнаешь, - неловкий смех раздался в динамике. - Чего ты?
- Я хотел спросить: ты помнишь ребят, с которыми я общался в детстве? В начальной школе, может быть позже.
- Я давно не вспоминала никого из них, а что ты вдруг заинтересовался?
- Вообще ничего не помнишь? - нетерпеливо спросил я.
- Да буду я помнить, дело-то какое важное, - ответила она после недолгого молчания, - ты лучше приезжай ко мне, я, может, и поищу старые фотки.
На этом наш разговор кончился. Конечно, ничего ничего она не найдет и даже не станет искать. Тогда же я вспомнил про Васильева, написал ему письмо с надеждой встретиться и стал ждать ответа. Я то и дело бросал взгляды на тетрадь, одиноко лежащую с краю стола, но опасался даже брать её в руки, зато хорошо осмотрел её коробочку и бланк.
Отправной адрес посылал на другой конец города, недалеко от моего родного дома. Долго размышляя, я решился отправиться - лучше сделать это сегодняшним сумрачным днем, чем какой-нибудь светлой ночью.
Я прошёл через безлюдный парк и оказался на узкой, тихой улице, с двух сторон окруженной частными домами. Чем ближе я подбирался к адресу, тем сильнее старели квартиры на моем пути: сначала кирпичные, многоэтажные, ухоженные, с личным гаражом и долгой плиткой у порога, а позже они всё уменьшались, заборы выстраивались привычной косой линией, деревянные крыши кренились, буйствовала растительность и грязь, слеталась пыль на окна, и бесконечно лаяли собаки откуда-то с внутреннего двора.
Улица уходила вниз, заворачивала за угол и неожиданно заканчивалась глухой поляной с рядом старых, с оторванными спинками лавок. Тут же стоял затхлый заброшенный маленький домик, с разбитыми, заколоченными окнами, входом куда служил темный проем вместо двери, совершенно непроходимый из-за мусора. В траве неподалеку лежал ржавый, гнутый указатель адреса. Это было место отправки посылки.
В растерянности я смотрел на эту картину: слабые, туманные воспоминания зажигались во мне и тут же гасли, словно недавно увиденный сон, и так продолжалась долго, и все нельзя было понять, действительно ли это мне знакомо, или все это я себе воображаю. Мне захотелось зайти в дом, чтобы точно убедиться, но я смог сделать только шаг, и колючая проволока обвила грудь, утягивая в сторону. Невозможно характеризовать, что именно не пустило меня внутрь. Словно невидимая стена преграждала путь, и сколько бы я не искал в ней дверь всё было напрасно, пока чудовищная тревога продолжала нарастать, и солнце, без того мрачное, поразительно быстро плыло по серому небу, погружая всё в сумрак. Вдруг какой-то грохот раздался внутри, и я сбежал в то же мгновенье, терзая себя расспросами, что же остановило меня, если не память, какое из чувств так сильно сжало мое сердце.
Разыгрался тяжёлый дождь, свирепая гроза шумела неподалеку, но не виделась в окне. Неуверенно я читал далее.
3
“Утром в школе Саша опять был каким-то задумчивым, я попробовал поговорить с ним. Он рассказал, что непонятное происходит у него дома, он боялся говорить. Я сказал, что мы лучшие друзья, и он рассказал: его родители уехали по деловым делам, оставили его дома одного. После первой ночи он заметил, что входная дверь открыта, и решил относиться к этому внимательнее, проверил её потом, но следующим утром она опять была открыта, точнее замок. Так продолжалось уже три дня, но из дома ничего не пропадало, как ему кажется. Он попросил меня переночевать с ним, и я согласился, ведь мы лучшие друзья ”.
“Мама разрешила мне переночевать. Она спросила, будут ли его родители дома, я сказал да. Вечером пришла ещё Кристина, мы сварили вместе макароны, было очень весело, а Саша в это время был в комнате. Потом она ушла, Саша сказал, что спать я буду на диване, дал мне подушку и одеяло. В квартире у них четыре комнаты, и две как бы выходят из одной большой, где я спал, это была гостиная. Я сказал, что я вроде как сторож Саши, он засмеялся, но потом перестал.
Мы рано легли спать, потому что Саша рано ложится. Я долго не мог заснуть, мне было жарко, но окно не хотелось открывать, потому что боялся сломать или что-то не так сделать. Квартира была богаче и гораздо красивее моей, может поэтому. Я заснул поздно и, наверное, проснулся быстро от шума. Я увидел Сашу, он в темноте босиком и в трусах шел открывать дверь. Мне страшно стало, я завернулся в одеяло и немного только смотрел. Саша вернулся с каким-то мужчиной в шляпе и плаще, они пошли в его комнату, закрылись, долго разговаривали, а потом разошлись. Саша привел ещё человека, низкого старика, я тогда уже пытался подслушать их, но у меня не получилось. Последней была высокая голая девушка, намного выше Саши, с длинными темными волосами ниже плеч, красивая очень, и Саша говорил с ней дольше всех остальных, пока я не заснул.
Меня разбудил Саша, сказал, что дверь опять открыта. Я случайно ответил, что ничего не помню, я тогда правда ничего не помнил, потому что только проснулся, он погрустнел. Мы почистили зубы, поели и пошли в школу. Я ему не рассказал ”.
“Вчера опять я ночевал у Саши. Я старался не спать, чтобы рассмотреть всех его гостей и послушать разговоры, а ещё Саша просил меня об этом. Видимо, он сам не понимает, что к нему приходят люди.
Их было много сегодня, иногда приходили по двое, один раз сразу три старых женщины. Чаще всего были молодые девушки и ребята нашего возраста, самые долгие разговоры были с ними. Я вставал с дивана, сквозь страх подслушивал у двери, но ничего не мог понять. Я боялся очень открыть дверь, поэтому просто считал гостей. Последним, уже почти под утро, был странный человек в зимней куртке, он снял её и показал свои четыре руки. Я чуть не вскрикнул, и больше не смотрел, потом заснул. Может, мне и показалось. К Саше больше не пойду, хоть он и зовет. Я сказал, что ничего не могу заметить, наверное, это сломан замок. Мне всё ещё интересно, о чём они говорят, но это слишком страшно для меня ”.
Необъяснимые записки лежали среди обычных и понятых словно капканы. Вот здесь мне целый день не везло, здесь я вместо школы четыре часа гулял по улице, или попытался ускользнуть с последнего урока, но был застукан, а вот произошло кое-что невероятное. Я почти не дышу, переворачивая страницы, страшась наткнуться на нечто пугающее, и это была одна из таких записей.
“Ничего такого не было в моей жизни - точка. Хотя, если я не могу вспомнить даже голос Саши, то почему я должен припоминать его квартиру, странных людей и четырехрукого незнакомца? Нет никакой подсказки для меня, что действительно реально, а что… Не происходило. Но я же писал это, бережно сохранил на бумаге этот случай, неужели затем, чтобы через года отрицать его, мнить сумасшествием и детским воображением, открещиваться от прошлого, память о котором бесследно исчезла “.
В ту ночь сон быстро настиг меня, возможно, так успокаивающее звучала баллада дождя на карнизе, а может, я по-настоящему устал, не от монотонности и серости, преследовавшей меня сколько себя помню, а от яркости противоречий, лезущих отовсюду, от неизвестности, от потустороннего огонька, безумно раздуваемого, что готов был поглотить и меня, вместе со всем тусклым миром вокруг. Много раз я просыпался в холодном поту, совершенно не понимая, что так сильно пугает меня во сне.
Я вел дневник с ранних классов школы, и с возрастом он, конечно, менялся: всё меньше страниц отводилось друзьям, выходные дни, ранее всегда бережно конспектируемые, сначала сократились, а потом и вовсе пропали; я полностью перестал рассказывать о своем окружении, не упоминал про школу, ничего не писал о родителях - иногда пробелы между записями длились недели или месяцы, прерывались парой строчек, и перо снова молкло.
Страшно признаться: я не знаю, что происходило со мной между и удивительно плохо помню написанное. Обложка дневника была всё ближе, и я попытался представить, что ещё осталась там, какие события моего прошлого обязательно должны были попасть на бумагу, и обреченно заплакал, когда смог представить лишь одно, самое неприятное. Это парадоксально, но самые дальние воспоминания кажутся мне намного ближе, кажутся единственными по-настоящему связанными со мной, и чем больше я читаю дневник, тем меньше я нахожу сходств с человеком его писавшем. Моё сердце изнывает от тоски, измученное, кажется, ложью: прошлые чувства похожи на обман, такой светлый и воздушный, и ему хочется верить. Верить в некогда существовавшую тишину, умиротворение души; в друзей, не пропавших без вести, а оставшихся неподалеку, выручающих от мрачного одиночества; в настоящую любовь, такую сильную, что…
4
“Коле нравится Кристина. Я знаю об этом.
Я люблю Кристину. Коля знает об этом.
Кристина не знает, или притворяется, что не знает.
Я должен поговорить с Колей и объяснить, что мои чувства сильнее его. По крайней мере, я в это верю ”.
“Я проявил мужество и позвал Колю на разговор. Мы говорили адекватно, но после того, как я попросил перестать его постоянно ходить рядом с Кристиной и обнимать при встрече, он вдруг заулыбался, засмеялся и сказал, что ему всё равно ничего не светит. Я согласился, но он сказал, что поэтому пусть все остается как было, тогда я немного стал угрожать ему, что лучше бы ему послушать меня. Он не ответил и ушёл. Надеюсь, он угомонится ”.
“Вчера я не был в школе, но Ваня следил за Колей и тот продолжает свои дела ( не знаю, чтобы я без него делал, он всегда готов помочь мне. Жаль, у меня один такой друг, но ничего, потом найду ещё), не отлипал от нее весь день. Я собрался, завтра собираюсь серьёзно с ним говорить ”.
“Сегодня произошло ужасное. Коля умер. Утром после первого урока я услышал, что он зовет Кристину с собой. Они пошли на лестницу, я стоял за дверью и слушал разговор. Мне мешал шум первоклассников, бегущих на обед, но главное я понял - Коля признался ей в любви. Хотелось показаться им, но я сдержался. Кристина ничего внятно не ответила, попросила время, Коля почему-то облегченно спустился вниз. Я обошёл через другую лестницу и следовал за ним, он зашел в туалет. Я пару минут готовился, было немного страшно, но не настолько, как то, что я увидел внутри. Весь туалет был в крови, даже потолок, а Коля лежал на полу, с оторванной рукой и ногой. Рука лежала на подоконнике, рядом было выломано пластиковое окно. Меня вырвало, и я сделал это в раковину, потому что не хотел ничего загадить.
Уроки отменили, со мной говорила полиция. Я им рассказал всё, что знал, меня отпустили. Перед глазами до сих пор тело Коли, весь день болела голова, разрешили не ходить в школу до конца недели. Звонила Кристина, долго с ней говорили ”.
“Уже неделю после школы мы с Кристиной ходим домой вместе. Иногда созваниваемся. Она позвала завтра вечером погулять вместе. Я вижу, что нравлюсь ей, но меня кое-что беспокоит. Прошёл месяц со смерти Коли, никто не сказал, понятно, что с ним произошло, в классе говорят про нападение животного, но они не видели его тело - никакое животное не может так сделать, тем более залететь на второй этаж и пробить окно. Я не хочу об этом думать, но не могу перестать ”.
“Мне так тяжело быть рядом с Кристиной и не отвечать на её чувства. Я не могу ей признаться, потому что боюсь умереть. Это глупо, тупо, смешно, но мне постоянно снятся кошмары об этом, я боюсь произнести эти слова, потому что мне кажется, что они убили Колю. Какое-то существо разорвало его, но что оно сделает со мной? ”.
“Кристина больше не зовет гулять, мы почти не общаемся в школе. Она очень расстроена, даже не смотрит на меня. Она не знает, как мне неприятно и тяжело, но какое-то животное чувство владеет мной и не позволяет сказать правду. Совсем немного осталось до конца этого года. После этого мы вряд с ней увидимся, может, оно и к лучшему. Я вспоминаю Колено тело постоянно, если смотрю на нее ”.
Истерический хохот вдруг поразил меня, но скоро прекратился и закончился, как бы я не успокаивал себя, глухим плачем. Каждая строка отзывалась ударом в сердце, и становилось все больнее и больнее.
“Ещё бы, это не могло остаться без внимания. Что-то будто издевается надо мной, хочет, чтобы я совсем потух и сошел с ума. Убийство одноклассника не позволило мне признаться ей, той, чей образ до конца жизни поселился в груди, и она даже сама любила меня, но монстр не позволил мне ответить. Только здесь дневник прав - страх помешал мне, но не страх за жизнь, а просто ужас отказа, удушающая неуверенность, от которой даже в зеркало смотреть невозможно, даже на свои руки, страсть, переходящая в дрожь, убила меня тогда. Я любил искренне и живо, и врезался в твердый громкий тупик, и звон в ушах не умолкает до сих пор, погубивший всю мою жизнь, превративший меня в живого трупа ”.
…Много времени прошло, прежде чем я возобновился и смог читать далее. Я не мог себе объяснить, почему, несмотря на все пережитые кошмары, решил закончить дневник. Кажется, я надеялся на откровение в конце, объяснение, что же со мной происходило и происходит, крохотную приписку, к кому нужно обращаться за помощью.
Оставшиеся страницы были редко заполнены, лишь пару строчек отводилось на, в лучшем случае, один день в неделю. Объяснения этому могло быть два: либо происходило что-то такое, о чём и рассказать нельзя, даже самому себе, или же, намного более вероятнее, примерно тогда дни и стали чрезвычайно походить друг на друга, и различать их даже сильно потрудившись стало невозможно.
Я читал скучные, однотипные заметки несколько минут, но вскоре не стало и их. Пустые листы встали перед глазами, и я уже подумал, что на этом дневник и обрывался, но в самом конце оказалась ещё одна запись, небольшая и грязная, с множеством ремарок, перечеркнутых слов и целых предложений. В ней я снова был совсем маленьким, располагаться она должна в начале, но почему-то оказалась здесь.
5
“Я и ребята нашли один заброшенный дом, Настя предложила залезть в него. Там плохо пахло, было тяжело ходить и вообще ничего интересного не было, но мы нашли какую-то дверь вниз. Идти туда хотелось всем, но только не первому, и мы разыгрались. Проиграл я, и начал спускаться. Лестница сломалась сразу же, я ударился затылком, все начали кричать сверху. Я не мог им ответить почему-то, встал и захотел опереться на стену, но стену не нашёл. Была полная темнота, свет и шум сверху стали совсем тихими, я отошел немного, чтобы прислушаться, и услышал здесь ещё кого-то. То ли шаги по песку, по нему ходил и я, а может крысы или кошки, ничего не мог понять. Стен все не было, и шум затихал, пока я вообще не перестал его слышать. В полной тишине шаги то появлялись, то пропадали, я шел в одну сторону, выхода или тупика не было.
Потом стали говорить. Сначала мало, потом много голосов общались со мной, ничего я не понимал, пока не остановился от усталости и не сел на песок. Я немного понял, но потом забыл. Я постоянно шел и сидел, бежал, искал стены или эти голоса, ничего не было. Мне даже показалось, что я был в том погребе больше, чем вообще жил всегда, пока не вернулся обратно. Не знаю, как я это сделал, но Саша нашёл лестницу и помог мне забраться наверх. Интересно, что говорили эти голоса, ребята тоже спрашивали, но я сказал, что больше не приду в этот дом. Хорошо, что он стоит самый последний на улице, я там и не бываю вообще ”.
…Недавний ливень уступил египетскому солнцу, в такую погоду сидеть и сидеть бы дома, а не мучатся от духоты, липнущей, мерзкой одежды, от облаков пыли, постоянного страха получить солнечный удар. Для меня очевидно - человек не предназначен для жизни в солнцепёк, также как и страшна для него арктическая прохлада, вот бы вечно стоял апрель, или, скажем, сентябрь, чтобы не уходить в крайности, чтобы никто не ушел обиженный.
Я прохожу все тот же путь, и здесь, кажется, ничего не изменилось. Только собаки почему-то молчат - наверное, тоже изнывают от жары. Здание лежало там же, неприятное, на которое даже смотреть не хочется, не то что заходить, но я обхожу вокруг и переступаю через покосившийся серый заборчик, кусты разозлись здесь знатно, нахожу утонувшую дорожку и, согнувшись, пробираюсь внутрь.
В этих развалинах ничего невозможно найти: дверь кажется стеной, и наоборот, ноги утопают в мусоре, подошвы цепляются за крючки, прилипают к чему-то, дышать трудно, и правда, лучше не дышать, все скрипит и трещит, потолок норовит обвалиться в любую секунду, но я спустя время я все же замечаю неприметную дверцу, не то погреб, не то подвал. С трудом вырываю из проема - никто давно её не открывал - и меня встречает непроходимый, угрожающий мрак.
Я делаю один шаг навстречу, нащупывая свет в кармане, и внезапно валюсь в покрывало темноты, мигом окутывающее меня. Дверь тут же, по памяти, возвращается в привычное положение, или ей кто-то помог, перекрывает собой слабый, еле заметный оттенок света.
Здесь прохладно и сыро, непроизвольно пришло в голову, что это намного лучше разогретой поверхности. Телефон отлетел в неизвестную сторону, искать его я перестаю тогда, когда в песке нащупываю склизкую, широкую кость. Совсем ничего не видно, но по-настоящему я дрожу, когда пропадают стены.
Пять минут я иду не сворачивая, делаю два шага в секунду, прохожу шестисот в одну сторону - гораздо больше длины футбольного поля - и пусто. Только песок, деревянный, гнилой пол высоко над головой, а может и близко, но вытянутыми руками до него не достать, затхлость в воздухе, никакого сквозняка. Возможно, я понемногу спускаюсь вниз, все равно этого не понять, может, хожу кругами, ведь не зря говорят, что в лесу всегда делаешь еле заметный поворот, а тут не то что лес, здесь пустота.
Теперь у меня много времени на размышления. Если нельзя найти выход, то хотя бы можно разобраться со входом.
“Зачем же я пришёл сюда, неужели только затем, чтобы удостовериться в истинности и правдивости дневника? Нет же, я возвращаюсь сюда второй раз, я знал, это место существует вне страниц, но почему-то ему нет места в моей памяти, как и многим другим событиям. Последняя запись действительно происходила со мной, а значит, происходили и все остальные, и даже то, что, казалось, я идеально сохранил, имело совсем другие очертания и разворачивалось по-иному.
Почему же все это вырвали из меня, словно лишили частички души, или я забыл это сам? Если бы дневник не попал ко мне, неужели я бы не обернулся и не узнал правду, и жил бы в уверенности, что ещё с пеленок никому не было до меня дела, что меня даже не бросили, просто не заметили, и я в этом мире как призрак среди остальных.
Все истории, кажется мне, скрывали за собой нечто важное - кто именно ушёл тогда, что за странную кассету я увидел, почему к Саше каждую ночь приходили люди и что за существо помешало признаться в любви. В каждой из них я стою будто за ширмой, смотрю только на часть картины, упуская другую её половину, и все они обрываются, как детские воспоминания. Странная потусторонняя сила повлияла на меня и влияет до сих пор, но цели её не ясны, как цели высшей цивилизации из глубин космоса.
Возможно, оно лишь смеется надо мной, если это свойственно не только человеку, ставит на мне опыты, испытывает, душит, и это первый его контакт с нашей расой, или я только один из, и все это так сложно, что пухнет и болит голова, и хочется лишь одного: чтобы меня оставили в покое.
Я больше не могу спать, не могу жить - оно добилось своей цели. Серое бельмо всего на мгновенье сползло с моих глаз, яркий свет ударил в меня, ослепил, и этого оказалось достаточно. Я узнал: однажды небо поменяло цвет, и райский сад цвел вокруг - эта мысль убьет меня очень скоро, и она убьет любого человека, что не способен в одиночку перекрасить небеса, что не нашёл волшебный рычаг, оборачивающий время вспять “.
Раньше я слышал шаги и голоса в этом месте - теперь они смолкли, и на замену пришел шорох тысяч лап, сдвигающихся пастей, свечение клыков, отблески багровых глаз. Они бесшумно шли за мной по пятам, как в сомнамбуле, и стоило мне резко повернуться и вдохнуть, они тут же, словно летучие мыши, пробудились ото сна.
Я побежал, но твари ужасающе быстро росли в темноте, а мои ноги, похоже, только уменьшались. Песок вырывался из-под ног и лап, и в этом темном аду началась настоящая песчаная буря. Их длинные языки и безумные глаза неслись сзади, сверху, со всех сторон, и не было во мне ничего, кроме тупого страха. Всякая надежда меня покинула, но, вдруг споткнувшись обо что-то, я раскрыл глаза и вдалеке увидел слабеющий отблеск солнца, и только тогда из меня вырвался настоящий крик ужаса. Худший кошмар отразился в нем, но и мольба на спасение звучала так искренне, что существа отступили. Я все приближался и приближался к свету, пока не увидел…
- Давай, забирайся! - кричит Ваня, словно из какого-то другого мира.
Слезы на лице смешались с песком. Мои товарищи обеспокоенно глядят на меня.
- Что с тобой? - полный тревоги голос девочки раздается сбоку. Это Настя.
- Давайте выйдем на улицу.
Здесь до сих пор печет. Наверное, ужасно я сейчас выгляжу. Умыться бы где-нибудь.
- Что внизу? - твердо спрашивает Миша.
- Ничего особенного, просто страшно было. Давайте уже домой.
Мы двинулись. Девочки идут вместе и что-то весело обсуждают, изредка оборачиваясь на меня. Миша и Саша впереди всех, с важным видом размышляя о чем-то. Ваня движется недалеко от меня, словно готовясь пресечь надвигающуюся опасность. Сзади в одиночестве медленно идет невысокий мальчик в очках. Он напросился погулять с нами, но так ни с кем и не заговорил.
- Ты же Васильев, да? - улыбаясь, спрашиваю.
- Нет, а что? - удивляется он.
Раздается отчаянный девичий крик. Это Кристина.
Я в страхе оборачиваюсь.