Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

По пути

Сборник
Новогодний конкурс (2024–2025)

Пробуждение. Меня ждёт очередное безликое утро и сборы на работу. Чай из дешёвого пакетика, наскоро состряпанные бутерброды, которые я бездумно запихиваю в себя вместе с плохими новостями. Иду в душ, чищу зубы.

Бок о бок с такими же невзрачными работягами трясусь в битком набитом, точно ржавая консерва, автобусе. Душное пространство переполняют уличная пыль и готовность сорваться друг на друга из-за малейшего пустяка.

От остановки пятнадцать минут быстрым шагом через дворы, где куцую растительность старательно вытоптали поколения назад, чтобы не потерять себя в однообразии панелек. Мысли в голове и музыка в наушниках перебивают друг друга в попытках отвлечь от тоски окружающей действительности.

Вот я и на месте, перед массивным четырёхэтажным зданием интерната для людей с психическими расстройствами. Миную пропускной пункт с сухим неприветливым охранником за стеклом, здороваюсь по пути на второй этаж с работниками, встречая на лестнице сонную уборщицу, вяло возящую швабру по ступеням. Она даже не пытается остановиться, и я перешагиваю через швабру широким шагом. На входе сидит санитарка за столиком с регистрационным журналом, рядом с которым лежит мятая газета с раскрытой на кроссворде страницей; лицо у неё вечно кислое, когда её отвлекают от разгадывания, будто под нос подложили нечто дурнопахнущее. Ставлю подпись на потрёпанной странице и указываю время прихода.

Прохожу холл, иду по коридору и захожу в свой кабинет, где меня встречает два стола. За один из них я сажусь, включаю ПК и наливаю себе чай. За соседним столом уже сидит старшая коллега, Людмила Михайловна. Начинаю бессмысленную работу с документами. Рутина. Мёртвый ритуал, не приносящий никакой пользы живым, не нужный абсолютно никому, кроме какого-то тёмного, холодного и жестокого божества. Божества, питающегося человеческой энергией, потраченной впустую, и живыми людьми, превращёнными в бессчисленные цифры, буквы и таблицы. Но начальство госучреждения, поклоняющееся этому мрачному божеству, требует отчёты.

Дверь неожиданно открывается. А вот и она. Старшая жрица Жанна Валентиновна. Руководительница нашего штата. Ей немного за пятьдесят, и хоть она и младше остальных сотрудников, но с большим рвением поддерживает устоявшийся консервативный формализм. Для своих лет она неплохо выглядит: стройная, но не сухая, губы старательно выкрашены в алый цвет, рыжие волосы собраны в хвост.

— Здравствуйте, коллеги. На отделении новенькие, не забудьте оказать им услуги и обязательно заполнить АИС до конца недели, — голос у неё звучит притворно мягко, но она тверда и непреклонна в том, чтобы угодить божеству. Строгое исполнение сакральных традиций бюрократии — вот главная задача в её работе, и АИС (Автоматическая информационная система), один из основных её инструментов в достижении цели. Ничем непримечательное название, однако покрытое мистическим значением, служащее для запечатления данных о душах нашего заведения.

И если мы, слуги тёмного божества, не выполним священные плановые показатели, то голос Жанны Валентиновны зазвенит, как звенит ритуальная плеть.

— Конечно, постараемся, — голос Людмилы Михайловны, типичной постсоветской тётки, звучит с подобострастием, хотя она и старше Жанны Валентиновны.

Я пью чай и неторопливо привожу в порядок необходимую документацию. Соседка по кабинету то и дело отвлекает разговорами, которые я неохотно поддерживаю исключительно из вежливости. Так проходит час. Я выхожу из кабинета и иду на этажи выше, где проживают подопечные из моего списка. На одном этаже женщины, на другом — мужчины. У большинства

умственная отсталость. Обычно врождённая, но встречается приобретённая вследствие травмы или неуёмного потребления алкоголя. Средний их возраст — сорок лет, но ведут они, да и подчас выглядят, как дети.

Моя работа заключается, на языке сухого бюрократизма, в предоставлении конкретного количества социальных услуг за месяц всем реабилитантам из моего списка, каждая из которых требует строго заданного количества времени. Объём оказанных услуг в год должен укладываться в спущенный сверху тёмным божеством на учреждение план. Поскольку желающих работать здесь за предельно скромную зарплату немного, список на каждого соц. работника слишком большой, и уложиться за месяц в план физически невозможно. Все об этом знают и, как могут, обходят. Перекинулся парой слов с одним подопечным? Оказал услугу. Да, она должна длится час — но провести час с каждым из ста человек в списке?

О системной, глубокой работе нет речи. Заполнение документов и выполнение плана превыше этого, потому что эта сакральная традиция важнее живого наполнения. Наверное, это стандартная история для государственных учреждений. Я, как могу, борюсь с симптомами. Вызвать улыбку, хорошее настроение реабилитанта хотя бы ненадолго — уже хороший результат, приносящий удовлетворение и ощущение своей полезности.

Многие путают наше учреждение с психиатрической больницей, но это реабилитационное заведение. Здесь наши подопечные прежде всего живут, а не лечатся.

Я ступаю в холл, устланный болотистого цвета линолеумом, выцветшим в местах частого хождения. Болезненная желтизна стен словно подчёркивает патологии здешних обитателей. Запах, характерный для всего учреждения, тут становится особенно сильным: запах лекарств и чего-то прогорклого, трудно описуемого. Прямо у входа в отделение по соседству находится дверь, ведущая в столовую. Во время обеда сильный запах раздаётся и оттуда. Запах казённой, неаппетитной еды, чаще всего тушёной капусты.

Проживающие постоянно жалуются на эту еду. На её однообразие и безвкусность. Коллега, с которой я сижу, постсоветская тётка, утверждает, что это от их инфантилизма. Кормят их, якобы, вполне хорошо, а безвкусно, потому что еда здоровая. Не жареная, не солёная. Они же больные люди. Помимо умственной отсталости, у таких людей множество сопутствующих заболеваний, которые исключают потребления многих продуктов.

Я обхожу отделения двух этажей, расспрашивая для выполнения плана встречающихся мне реабилитантов об их делах и настроении, интересуюсь, как они проводят время, не обижал ли их кто и нет ли у них конфликтов. После серии коротких вопросов, ставлю галочку напротив соответствующей услуги на листе со списком в папке, затем, не слишком задумываясь, беру кого-нибудь из подопечных и спускаюсь с ним на второй этаж в специально оборудованную комнату для занятий и консультаций. Там я стараюсь на положенный час чем-нибудь увлечь его, отвлечься от всего сам, после чего веду его обратно и, если успеваю до обеда, беру ещё одного и снова веду его в ту комнату.

На обед я разогреваю себе нехитрую еду из дома и иду есть в кабинет, предвкушая, как буду заедать её очередными новостями. Нередко Людмила Михайловна вторгается в мои планы с разговорами. Она любит слушать радио местных тысячи холмов и энергично делиться, как она думает, своими политическими соображениями, ожидая найти в моём лице поддержку.

В основном, когда я с ней не согласен, то молчу, иногда бездумно угукаю, чтобы не спровоцировать агрессию. Поначалу, бывало, я спорил с этими тётками и открыто высказывался и по поводу политики, и по поводу нашей профессиональной деятельности, и по поводу человеческих отношений. Но после нескольких болезненных ударов о стену непонимания, понял, что бестолку, только нервы трепать. Ждать от престарелых тёток уважения к твоему мнению, отношения на равных — всё равно что ждать этого от двачеров. Тётки, пожалуй, даже отчасти приятнее, если с ними не спорить.

Оставшиеся несколько часов до конца работы я провожу примерно также, как и до него. Бесполезные сеансы сменяются унылой бумажной рутиной, заполнением АИС, которая всех раздражает долгими зависаниями. Но сильно роптать на неё нельзя. Это необходимая жертва божеству бессмыслия.

Еду домой, где, набив брюхо и забив голову, стараюсь получить утраченное удовольствие от игр и общения с немногочисленными знакомыми в сети. Так получилось, что к концу третьего десятка я не завёл себе ни второй половинки, ни крепких дружеских связей, а потому одинок. Все мои дни, как один, даже выходные, которые я сначала жду, а потом всё равно провожу дома, пялясь в экран компьютера или смартфона, как в меме с Райаном Гослингом из «Бегущего по лезвию». Вот только мне от этого не убежать. От этого повторяющегося изо дня в день цикла бесконечной тоски.

Ложусь спать. Просыпаюсь. Всё по новой.

Завтракаю, скроллю новости. Санкций всё больше и больше, инфляция растёт, сообщается об атаках дронов. Выпустили очередной людоедский закон, поражающий в правах очередную группу людей; даже не дочитываю, чтобы выяснить, какую. Это неважно. Война продолжается, к ней давно все уже привыкли. Это наша новая нормальность. Как говорится, мы променяли свободу на безопасность, но не получили ни того, ни другого.

Читать тошно, но привычка быть в курсе не оставляет в покое. Она даёт ложную иллюзию контроля за событиями, хотя я ведь прекрасно осознаю, что никакого влияния на происходящее оказать не могу. Никто не берёт моё мнение в расчёт, его даже никто не спрашивает, как и реабилитанта о еде в столовой. Я чувствую себя винтиком, просто песчинкой, нужной ровно в тот момент, когда это необходимо верховному божеству.

Родня говорит мне, что я мог бы добиться большего, чем эта копеечная работа на государство, если бы захотел. Что у меня есть потенциал. Но ежедневная рутина высасывает меня досуха. Это замкнутый круг.

Есть только силы дойти кое-как до остановки, завалиться в автобус и слиться с мрачной толпой. Изо дня в день повторяется этот цикл, как повторяются мысли в моей голове, а кому я, в сущности, нужен. Я далеко не красавец, не обладаю притягательной харизмой или необъяснимой наглостью быть счастливым на изломе истории, да и мой социальный статус и материальное положение оставляют желать лучшего. На потребительском рынке отношений такие, как я, вызывают только желание свайпнуть влево.

Не только у меня весна не вступила в свои права. Не слышно привычного щебета влюблённых птиц за мерным постукиванием по замызганному стеклу автобуса противно моросящего дождя. Капли всё сильнее и сильнее тарабанят по окну. Как назло, я не взял зонт.

К выходу на остановке мелкий дождик превратился чуть ли не в ливень, словно желая утопить меня в моей печали.

Выпрыгиваю наружу и устремляюсь через дорогу к панелькам, подпирающим свинцовое небо. Вокруг меня снуют люди, похожие на грибы из-за зонтов. Таких дураков, как я, немного.

Включаю музыку и ускоряюсь, почти бегу. Смотрю на время: восемь тридцать восемь. Успею, но промокну до нитки. Отличное начало дня.

Через пару минут мой взгляд рефлекторно цепляется за яркое пятно среди этой пасмурной реальности. Девушка. Её отчётливо видно даже сквозь сильный дождь. Над ней большой бирюзовый зонт, защищающий от дождя и окружающей серости. Мой взгляд невольно задерживается на ней.

Слишком яркая, слишком необычная. Может, сказывается моя тоска и одиночество, что я столь бурно воспринял симпатичную незнакомку? Не знаю. Только пока она проходит мимо косого фонаря, я почти неосознанно покидаю свой тротуар и оказываюсь на соседнем, по которому идёт она.

Может быть, попытаться заговорить с ней? Познакомиться? В конце концов, я ничего не потеряю, если просто попытаюсь. Да, с большой вероятностью получу отказ, но вдруг?

Нет. Это глупо — в такой-то дождь! Ещё и невежливо человека задерживать.

Хотя я хочу замедлиться, почти остановиться, я продолжаю идти навстречу как можно более естественным шагом, робко глядя на неё исподлобья. Стараюсь тщательно рассмотреть черты лица, запомнить их. Вдруг ощущаю, как меня озаряет чем-то невероятно тёплым и светлым, как пучок солнечных лучей, пробившихся сквозь серые тучи. Моё сердце начинает трепетать в груди; я перестаю замечать происходящее вокруг: возвышающиеся серые стены домов с холодными окнами, мокрый тротуар, людей. Дождь.

Вижу только лёгкий силуэт этой незнакомки. Её лицо. Она встречается со мной глазами, и я замечаю, как уголки её губ скользят вверх, словно она мимолётно улыбается. Мне даже кажется, что в её глазах сверкнул огонёк вины за то, что я мокну под дождём, пока она защищена зонтом.

Мы неминуемо расходимся. Со стороны, наверное, не видно, но внутри меня что-то словно расцвело. Очень яркое, очень тёплое. И живое.

Воспрянув под отяжелевшей промокшей одеждой, вдыхаю свежий, пахнущий дождём воздух. Вдыхаю радость бытия. В мокром асфальте теперь отражается не серая жизнь, а яркая незнакомка. Мне хочется улыбаться хмурым прохожим и делиться с ними наполнившей меня любовью.

И всё же, я сдерживаюсь, довольствуясь внутренним подъёмом. Оказываясь во дворе учреждения, я запоздало обнаруживаю, что промок до нитки, замёрз и вместе с тем почти физически чувствую, как яркий заряд света, подаренный встречей с незнакомкой, иссякает внутри, точно вытесняемый обычными моими ощущениями: громоздкими, унылыми и серыми.

Приходит осознание: впереди тоскливый будний день.

Привычно поднимаюсь, расписываюсь в журнале, здороваюсь, слышу сочувственные комментарии на счёт своего промокшего вида, захожу в кабинет.

Скидываю верхнюю одежду, переобуваю сменную обувь, ставлю чайник. Словно муха, угодившая в липкую паутину, внутри жалобно и бессильно забилась тревога, и её предсмертные конвульсии только подстёгивают паука — хищника, пожирающего меня изнутри бессмысленным самобичеванием. Почему я так и не заговорил с этой девушкой? Едва ли увижу её снова.

Пытаюсь сосредоточиться на документации, но раз за разом прокручиваю ситуацию в голове. Представляю, как знакомлюсь с яркой незнакомкой, приглашаю её прогуляться, сходить в кафе. Как между нами разгорается всё более и более близкое общение, перетекающее во что-то большее.

Волна глубокого разочарования почти накрыла меня, но волнорез рационализации остановил этот поток уныния: она, наверняка, меня бы просто отшила. Посмотрела бы, как на чудака, и на этом бы всё и закончилось.

Я даже испытываю некоторую гордость за то, что смог направить мысли в конструктивное русло. Горячий чай согревает, голова проясняется. Я быстро расправляюсь с бюрократией (такая собранность редко меня посещает) и иду

на женское отделение.

Встречающиеся мне реабилитантки доброжелательно здороваются, я здороваюсь в ответ и перекидываюсь с ними парой слов, спрашиваю про их дела, настроение. Обычно в ответ звучит скупое «нормально». Звучит оно и сейчас.

Есть и те, кто мне не рад. «Опять этот пришёл» зубоскалит одна подопечная. Здесь истину, что всем понравиться невозможно, понимаешь в полной мере. И это нормально. Нужно это принять. Навязываться нельзя.  

Дальше иду в крыло, где проживают более слабые во всех смыслах реабилитанты. Большая часть из них недееспособны. Там меня окружают несколько больных, перекрикивающих друг друга.

— Дмитрий Александрович, я хочу позаниматься, я хочу позаниматься, я хочу позаниматься… — ритмично повторяет пухлая девушка, то и дело покачиваясь.

— Дмитрий Александрович, у меня скоро день рождения! — шамкает другая беззубым ртом с энтузиазмом, у которой день рождения чуть ли не каждую неделю. Это не удивительно, ведь день рождения для большинства проживающих — большая радость, прямо как для детей.

Ещё одна, совсем низенькая, просто смотрит на меня с озорным и любопытным видом, затем издаёт короткий приветственный звук: она тоже хотела бы позаниматься.

— День рождения — это хорошо, Катя. Вика, а с тобой я занимался вчера, — отвечаю я пухлой девушке, на что она сообщает, что хочет ещё. Но я не могу взять её сразу на следующий день, мне нужно работать с другими реабилитантами.

Пока обхожу крыло по круговому коридору и захожу в каждую палату, здороваясь со всеми и справляясь об их жизни, вижу, как навстречу переваливается с ноги на ногу кряжистая женщина лет пятидесяти с одутловатым красным лицом. Руки у неё слегка трясутся; она пахнет табаком и явно желает чем-то поделиться.

— Здравствуйте, Дмитрий Александрович.

— Здравствуй, Марина. Как твои дела?

И она с энтузиазмом рассказывает мне про свой бизнес в Германии, про крупную компанию в Америке, про свою кошку, которая недавно женилась на коте-олигархе по имени Кардинал. Про свои родственные связи с президентом и директором учреждения. Про сыновей, с которыми она ездила на вызов к психически больной женщине, разрубившей свою дочку топором на куски, а Марина сшила её своими длинными волосами и тем самым спасла. Занятные истории. Мне трудно сдержать улыбку, когда она их рассказывает.

На любой вопрос Марина сразу и без тени сомнения найдёт, что ответить, очень подробно и в красках, давая фору хоть фантазии взрослого, хоть натасканной нейросети.

У Марины не умственная отсталость, а шизофрения. Страшная болезнь. Как и любая болезнь и патология в стенах нашего учреждения.

Иду в другое крыло, где проживают по большей части дееспособные, более социализированные, развитые и самостоятельные. Многие ходят в творческие и спортивные кружки. Им даже разрешается держать животных. В основном это холёные кошки, но встречаются и хомячки с морскими свинками. Палаты у них обклеены плакатами представителей российской эстрады, часто десятилетней, а то и двадцатилетней давности. У них больше техники, электроприборов. Многие готовят простенькие блюда.

Встречают меня здесь в целом менее приветливо. Иные демонстративно игнорируют, другие реагируют откровенно резко. «Чего надо?» — спрашивает одна из немногих девушек, когда я захожу в палату. Я просто молча выхожу. Мы не должны сюсюкаться с ними, тем более показывать слабость, но и ругаться не в моих правилах. На реабилитантов и так постоянно орут санитарки, а подчас и врачи.

Обхожу остальные палаты во втором крыле, опрашиваю тех, кто настроен на общение. Многие рассказывают про предстоящие соревнования, про свои достижения в творческих кружках. Возвращаюсь в первое крыло, беру низенькую подопечную, ту, что с озорным видом, и мы идём на нижний этаж — в релаксационную комнату.

Усаживаю её в кресло и предлагаю порасскрашивать. Она активно кивает, высовывая кончик языка. Достаю из папки листы с рисунками для раскрашивания, карандаши и фломастеры, раскладываю всё на столе.

Аня начинает неумело, но с энтузиазмом скрипеть фломастером по бумаге. У Ани синдром Дауна. Речь у неё неразвитая, но слова других она понимает. Кроме того, она одна из наиболее молодых проживающих. Ей всего 20.

Девушка делает неровные штрихи, выезжающие за линии рисунка, периодически останавливается, смотрит на меня с улыбкой и издаёт короткий вопросительный звук.

— У тебя хорошо получается, ты молодец, — говорю я мягко, отвечая ей улыбкой, и она продолжает.

Вдруг она поворачивается в противоположную сторону и неразборчиво что-то шепчет.

У Ани есть странная особенность: иногда обращаться к кому-то, кого видит только она. Когда я спрашиваю, что и кому она сказала, Аня непонимающе на меня смотрит. Или делает вид, что не понимает?

Занятия с ней всегда вносят немного таинственности и даже мистики в повседневность моей работы. Говорят же, что дети могут видеть то, чего не могут видеть взрослые в силу устоявшихся шаблонов. А люди с синдромом Дауна — кто они, если не дети? Если бы у неё была шизофрения, я бы даже не заикнулся ни о чём подобном.

Или это просто её воображаемый друг, как у многих детей. Одиноких детей.

Большая часть подопечных — они те самые несчастные, брошенные когда-то дети. Сироты, выросшие в стенах казённого учреждения. Из-за  родителей-алкоголиков, наркоманов и прочих люмпенов они родились такими. Часть их родителей просто бросает своих детей: им не нужна обуза в виде больного ребёнка. У них и своих проблем хватает. Часть навещает их, только чтобы забрать полагающуюся им пенсию.

И большая часть этих брошенных когда-то детей живут, ощущая свою неполноценность — физическую и психологическую. Быть может, они не могут осознать это в полной мере, но они всё чувствуют и бесконечно страдают, пытаясь найти внимание и заботу в окружающих их людях. В работниках. В нас.

В стенах этого учреждения особенно остро ощущаешь всю несправедливость жизни. Весь её абсурд. Здесь сложно верить в чудо. И всё же я очень хочу в него верить, в то, что однажды страдания этих несчастных, измученных людей окупятся, и они познают подлинную радость.

Наверное, поэтому я предаюсь фантазиям о том, что Аня что-то там видит. Что-то, что нельзя объяснить рационально.

Аня бросает карандаши. В последнее время ей часто надоедает раскрашивать. Я включаю мультики на телевизоре, и оставшееся время мы проводим за просмотром.

Во время обеда я вспоминаю встретившуюся утром незнакомку. Я снова прокручиваю в голове этот эпизод, но уже не в контексте упущенной возможности познакомиться. Я представляю её лицо, тёплые глаза, походку. Её образ врезается в память сильно и надолго.

Я попытался вспомнить её запах и понял: она пахнет весной. Определённо, она пахнет весной. Распускающимися листьями и цветами.

Под вдохновением оставшееся время работы я провожу столь же продуктивно, как и до обеда. Удивительно — обычно я работаю без энтузиазма, стараясь по возможности филонить от бумажной работы.

До остановки я иду через привычные панельки, по тому пути, где состоялась удивительная встреча. Кручу головой, всматриваясь глазами в окружающую серую действительность с жалкой надеждой увидеть тот самый силуэт, но вижу только идущих по своим делам людей, от чего внутри в мрачной пустоте скребёт разочарование. И на что я надеялся?

В голову приходит мысль — а вдруг, если я завтрашним утром пойду по тому же тротуару в то же самое время, я снова встречу её? Разумеется, ерунда, не может быть таких совпадений, но вдруг? Ждать, что она и возвращаться будет тем же путём, в то же самое время, что и я, совсем уж глупо. А вот утром…

Надежда на это не отпускает меня до самого вечера. Образ незнакомки застрял в моей голове удивительно сильно.

Я нередко встречаю девушек, которые производят на меня впечатление, но забываю их через несколько часов. С этой было иначе; она не выходила у меня из головы, и её образ был столь же ярок, как если бы я увидел её минуту назад.

Дома разогрел купленный по пути полуфабрикат и бездумно попялился в сериал. Ночью долго ворочался в постели, снова и снова прокручивая в голове картину утренней встречи.

Проснулся разбитым. Но самое гнетущее — с пробуждением ничего не изменилось. Я остался собой, и моя пустая жизнь тоже ею осталась. Начался новый цикл бессмысленной рутины, в котором я на автомате собираюсь на работу и отсиживаю там мучительные часы. День за днём.  

В полудрёме доезжаю до нужной остановки и, выйдя, обнаруживаю, что и сегодня идёт дождь. Снова. А я снова не взял зонт. Идиот.

Одно оживляет — надежда. Разумом понимаю, что никого не встречу, и уже готовлюсь к разочарованию, но иррационально уповаю на чудо.

Сердце нетерпеливо бьётся. Выключаю звук в наушниках и иду ровно по тому тротуару, на котором вчера увидел прекрасную незнакомку.

Замедляю шаг, смотрю на время. Восемь тридцать девять. С надеждой вглядываюсь и в людях впереди не узнаю знакомую фигуру. Чувствую, как всё внутри сжимается. Неужели не увижу её? Неужели упустил?

Наивно было думать, что я встречу её снова. Дурак. Но нет. За одним из людей, идущих впереди, вижу стройный силуэт. Восемь сорок. Минута в минуту.

Это точно она. Та же походка, бирюзовый зонт! Я с трудом сдерживаю эмоции. Всё кажется чудесным сном.

Иду навстречу и посматриваю на неё, стараясь делать это ненавязчиво, а как бы походя. По мере сближения я чувствую нарастающее тепло, словно меня, по ночи замёрзшего, отогревает восходящее солнце. Когда мы равняемся, меня вновь пронзает то самое светлое чувство, вызывающее трепет во всём теле.

Время точно замедлилось, и всё вокруг исчезло, оставив лишь яркий силуэт, словно старательно прорисованный искусной рукой художника.

Встречаемся взглядами — и снова эта невесомая полуулыбка. Кажется, незнакомка узнала меня!

Расходимся. Я опять не заговорил с ней, но на этот раз уже не корю себя за это; внутреннего хищника вытеснила уверенность, что раз я встретил её во второй раз, то встречу и в третий.

Паутина страха разорвана. Я внимателен, собран, вежлив с коллегами и другими работниками. И я особенно чуток к подопечным. Я вникаю в их истории болезней, биографию, изучаю их привычки, узнаю о том, что им нравится. Быть может, я смогу подарить им ощущение своей нужности пусть на какие-то считанные часы.

Даже заполнение документов и ужасающей АИС вызывает у меня некоторое чувство удовлетворения, похожее на выбивание достижений в играх. Я словно хочу проявить рвение в своей вере к божеству!

В релаксационную комнату сегодня привожу Юлю. На медицинском языке у неё умеренная умственная отсталость. Юля дееспособна, социализирована и даже работает за пределами учреждения уборщицей. У этой женщины с гидроцефалией сложный, ворчливый характер. Многие подопечные жалуются на неё, но ко мне она благосклонна.

Мы немного беседуем, прежде чем приступить к простеньким заданиям. Она интересуется, как мне здесь работается и не хотел бы я стать директором учреждения, на что я отвечаю, что не хотел бы. Она недоумевает от моего ответа, и вид у неё такой, будто я сказал нечто совершенно глупое. Она уверенно заявляет, что хотела бы, ведь все нормальные люди хотят им стать. Я лишь улыбаюсь и говорю, что это большая ответственность.

Раскладываю картинки с животными на столе и прошу Юлю внимательно посмотреть на них и запомнить. Она тыкает в изображение собаки и говорит:

— Ненавижу собак!

— Почему? — интересуюсь я.

— Они злые и страшные. Такая может жопу откусить, извините за выражение.

После упражнения на память, я даю ей рассмотреть рисунок, где изображены детские зимние гуляния. Ей нужно определить, в чём странности и несоответствия на рисунке. Например, один мальчик катается на одном коньке, а на второй ноге у него ролик.

Юля внимательно смотрит на рисунок, жилка на её выступающем вперёд лбу дрожит.

— Ох, тяжёлые у вас задания, Дмитрий Александрович.

— Вот, посмотри, что с этой девочкой не так? — указываю я на девочку в летнем платье.

— Она в платье зимой! Ну даёт! — поражённо догадывается Юля.

В конце концов, с моими подсказками подопечная находит все несоответствия. Больше всего на неё производит впечатление мальчик с одним роликом.

— Ролики вместо коньков! Как это можно!? Бывают же люди глупее нас! — изрекает она мудро.

И я в очередной раз поражаюсь тому, что некоторые из реабилитантов при всех своих проблемах со здоровьем, а главное, патологиях интеллекта обладают самоиронией, какая подчас недоступна здоровым людям.

В конце Юля жалуется на Риту, мол, та постоянно придирается к ней и вообще жирная и злая дура. Рита — подопечная из той же палаты, что и Юля. Они часто ругаются. Рита тоже дееспособна и тоже работает, но швеёй, и палец ей в рот не клади. Однажды, когда я хотел взять её на занятие, она сказала, чтобы я отстал от неё и не подходил, и на очередную мою попытку наладить контакт поразила своим заявлением: «Не нужны мне ваши занятия! Навязывать их… Неэтично!».

Коллега на обеде вошла в раж от прослушивания радио.

— Эти-то, сволочи! Слышишь, слышишь, Дима, что говорят? Этим сволочам прямо на фронт целые партии кокаина из стран коллективного Запада поставляют, ты представляешь? Тоннами! Наши спецслужбы подслушали разговор премьер-министра немецкого, этого, как его… — пылкая женщина смеётся, пытаясь вспомнить обидное прозвище, данное премьер-министру истеричным телевизионным пропагандистом. Я терпеливо киваю.

Она тут же впадает в гнев и продолжает:

— Мало им лабораторий и грязных бомб! Так они кокаином обдалбываются, как их кровавый клоун, и воюют!

Эта темпераментная тётенька, когда мы общаемся о подопечных, многих из которых она знает здесь уже второй десяток лет, время от времени рассуждает: «Многие думают, что у нас тут за дверями учреждения сплошные психи. А на самом деле это они там, за дверями, психи. Такую чушь иногда творят и говорят, никаким нашим подопечным не снилось!».

И правда.

Сегодня я возвращаюсь домой в приподнятом настроении. Сил у меня осталось столько же, сколько было в первую половину дня.

Дома вместо полуфабриката решаю приготовить что-нибудь поинтереснее. Нахожу остатки продуктов ещё пригодных к употреблению и варганю болоньезе. Получается на удивление вкусно, и я, довольный собой, даю себе зарок готовить нормальную еду хотя бы через день-два.

Новый день. Просыпаюсь с полными силами и трачу их на приготовление плотного завтрака, который с наслаждением уплетаю, пролистывая без интереса, по привычке новости.

В автобусе ловлю себя на мысли, что всматриваюсь в лица окружающих меня работяг и с удивлением замечаю, что не такие уж они и мрачные, просто полны забот о дне грядущем.

Меня охватывает знакомый, тёплый трепет, когда я выхожу на своей остановке. На улице, наконец, солнечно. Я иду привычным маршрутом и вижу вокруг себя уютные панельки и тоненькие дворовые кустики и деревья, на которых яркими пятнами появляется первая зелень.

Лёгкий страх касается меня, когда я бросаю взгляд на тротуар, ожидая не увидеть знакомый силуэт незнакомки под косым фонарём. Но я вижу его, и моя радость от встречи не менее сильна, чем вчера и позавчера.

Да, теперь я точно знаю. Она каждый день ходит по тому же пути, что и я. Ровно в восемь сорок. 

Когда мы проходим мимо друг друга, я уже в третий раз испытываю волну вдохновляющего тепла. Уверен, именно она и есть источник сегодняшней солнечной погоды. Это она принесла весну.

Весь день я чувствую уверенность в себе и радость. Периодически думаю о том, что нужно всё-таки познакомиться с ней, но отговариваю себя. Мне кажется, этим я могу всё испортить. Рискую неосторожным действием  навредить этому нежному, хрупкому цветку.

Я готовлю и в этот вечер. Звоню родственникам, справляюсь об их делах, интересуюсь, не нужно ли им что-нибудь. Убираюсь в комнате, возвращаюсь к чтению давно заброшенной книги.

Так проходит день за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Переняв её пунктуальность, я каждый будний день встречаю незнакомку и каждый день смакую эту встречу: мягкие черты лица, тёплый взгляд. Этот взгляд мне кажется родным. Пожалуй, я и с работы не ухожу только благодаря ей.

Весна сменяется летом, а курточка девушки лёгким платьем. Каждая встреча — как новый, едва уловимый мазок художника, добавляющий деталей и красок в её образ.

Я чувствую, что я знаю её очень давно и очень близко, словно мы старые, добрые друзья, но несмотря на отчётливое ощущение родства, личность незнакомки скрыта от меня за тонкой, почти мистической вуалью.

Я гадаю, чем она занимается и кем работает. Может быть, врачом? Кого она лечит — взрослых, детей или животных? Социальным работником, таким же, как я, помогает отверженным людям? Это было бы интересное совпадение. Подобные профессии ей к лицу. Гораздо больше, чем мне.

А может, она художница? Или писательница? Архитектор или модельер? Она, должно быть, очень заботливая, умная и творческая. Наверняка у неё есть пара. Даже муж. И ему чертовски повезло.

А если нет? Я снова размышляю о том, что нужно попытаться с ней познакомиться. Если обстоятельства сложились столь удачно, что я встречаю её всегда в одно и то же время, почему бы им не сложиться так, что она окажется свободной?

Что, если я нравлюсь ей? И она давно ждёт от меня первого шага, простого и тёплого «привет»?

Я представляю, как говорю ей это, как она радостно улыбается, а в тёплых глазах сверкают озорные искорки. Она нетерпеливо восклицает в ответ «привет», но робко ждёт от меня дальнейших слов. Я приглашаю её встретиться после работы…

…Но в реальности снова и снова откладываю попытку, довольствуясь встречами, взглядами, догадками и фантазиями.

Наступает осень. Не сказочная жёлтая осень, как пишут в стихах. Листья словно минули промежуточную стадию и сразу превратились в серые иссохшие воспоминания о былой весне, готовые от малейшего ветра превратиться в прах. Мои отношения с незнакомкой тоже изменились. Я вдруг замечаю, что она больше не смотрит на меня, когда мы проходим мимо. Её лицо остаётся равнодушным и отстранённым. Словно и нет между нами никакой дружбы. Никакого родства. День за днём всё ближе подкрадываются холода.

А может, никогда и не было? Может, я всё это выдумал, как герой русской классики? «Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень» — вспоминаются мне начальные строки великого романа. Так похоже на мою жалкую жизнь.

Я злюсь на незнакомку. На людей вокруг. На себя. На работу. На весь мир.

Лица в автобусе снова превратились в рожи. На пропускном пункте я буркаю сухому охраннику. Практически отпинываю швабру опостылевшей уборщицы, а в журнале санитарки у входа в отделение ставлю жирную кляксу вместо подписи с самым мстительным видом, на какой только способен, и со злорадным удовлетворением отмечаю её испуганное лицо.

На обеде, когда коллега завела политический разговор про мерзкий Запад, я, с нетерпением дожидавшийся этого, срывающимся голосом восклицаю:

— Да вы знаете! Ваш президент… убийца, вор и подлец!

— Ах вот как… — и пока вспыльчивая тётка, скорая на расправу, неуклюже подбоченивается на стуле, я, распыляясь, теряя всякое чувство самосохранения, не даю ей опомниться и бью на упреждение:

— Там люди умирают! И чужие, и наши! Не жалко чужих, так пожалейте же своих! Нет врага хуже для нашей страны, чем наша поганая, насквозь прогнившая, коррумпированная власть, бредящая имперским величием! И вообще… — я набираю воздух в грудь, и готовлюсь отправить в полёт последний, добивающий, патрон: — гавно ваш президент, Людмила Михайловна!

— А ты… ты вообще… либерал! Паразит! — с удивительной прытью для своей комплекции женщина вскакивает и убирается прочь в самых разгневанных чувствах. Я знаю: будет обсуждать меня с другими тётками. Наверняка пожалуется старшей жрице.

Я не боюсь. И не потому что наша руководительница — весьма демократична в отношении конфликтов между подчинёнными, несмотря на стальной характер касаемо исправного проведения ритуалов во имя тёмного божества. Просто мне плевать.

Уволят, так уволят.

Когда я иду к пропускному пункту по двору учреждения, меня нагоняет подопечный. Молодой парень Саша. Диагноз у него — психический инфантилизм со всеми вытекающими.

В свои двадцать три Саша ведёт себя, как капризный ребёнок, который не знает личных границ и норм поведения. Но зато у него относительно нормальный интеллект, поэтому на отделении мы бывало разговаривали про компьютерные игры, интернет-мемы и другие вещи, популярные у молодёжи. Он рассказывал похабные стишки и жуткие страшилки, ёрничал, кривлялся и лез обниматься к санитаркам

— Дима, Дима! Стой! Привет! У меня через три дня день рождения… Что ты мне подаришь? Может, планшет? Когда у тебя день рождения, а? 22 января, кажется? — нетерпеливо засыпает он меня вопросами.

Остановившись, я мрачно смотрю на него.

— Во-первых, не Дима, а Дмитрий Александрович, во-вторых, ты забыл «здравствуйте».

Саша опешил. Я никогда не вёл себя так с ним.

— Ну, здравствуйте, — поникшим, обиженным тоном говорит парень.

— Во-вторых, я уже говорил, что мы не можем вам ничего дарить, — это правда. Мы не должны делать подарков подопечным, потому что они воспринимают это как акт близости и ждут новых подарков, а мы должны пресекать любые отношения, кроме профессиональных. Но всё-таки я говорю это зло. Не как профессионал.

— Но… Я собирался подарить курочку-гриль… — его голос звучит совсем расстроено.

— Мне не нужна твоя курица, мы не принимаем подарки, — холодно говорю я и ухожу прочь. Подарки от подопечных мы принимать тоже не должны.

Дома я нахожусь в самых расстроенных чувствах. Ужинаю пельменями трёхдневной давности, в постели ворочаюсь и мучаюсь вселенской обидой на проклятую незнакомку, пока, наконец, сон не одолевает меня.

Я иду по тротуару, залитому солнцем. Небо похоже на голубое море, на нём ни облачка. На панельках радостно сверкают солнечные зайчики. Впереди она.

— Привет.

— Привет, — отвечает девушка с мягкой, доброй улыбкой. Её голос чудесно переливается, как колокольчик от лёгкого ветра.

— Давай познакомимся? Я так давно хотел сделать это…

— Давай! Я так долго ждала, что ты предложишь! Нас ждёт другой, новый мир, — отвечает она, и мы берёмся за руки и начинаем кружиться. Смеёмся и рассказываем друг другу истории о жизни, о себе.

Мы любим. Она превращается в яркое, сверкающее пятнышко, озаряющее мир. Этот лучезарный свет разливается во мне, делая похожим на неё. Я слышу удивительную музыку и чувствую, что мы танцуем вместе с солнечными зайчиками на стене панельки. Мы и сами как два солнечных зайчика, слившихся в единой радости. 

Я проснулся, согреваемый счастьем изнутри. Осознание того, что это был сон, вызвал грусть, но я понял; во мне что-то изменилось.

Я полон жизни. Я благодарен этой незнакомке, которая продолжает встречать меня теперь уже зимой. Дурак, я ведь почти предал её. Предал свою любовь и дружбу. Себя.

Я налаживаю отношения на работе, прошу прощения у коллег, работников, подопечных, которые стали жертвами моего эгоизма. Мысленно я прошу прощения и у незнакомки. Я думаю о том, что для Саши курица гриль — настоящее сокровище, и то, что он хотел подарить мне её, купленную на крохотную пенсию, на день рождения — великий дар. Я извиняюсь перед ним и благодарю за его предложение в тот вечер.  

Тридцатого декабря во втором крыле женского отделения встречаю Риту, переминающуюся нервно с ноги на ногу и растирающую ладонями лицо. Она сдерживает слёзы.

— Что случилось, Рита?

Она отмахивается, пытаясь не разреветься.

— Ну, что ты? Завтра же Новый год, будет ёлка, подарки! — недоумеваю я, пытаясь приободрить подопечную весёлым голосом.

— По телевизору будет выступать президент, — женщина, обычно недружелюбная ко мне, ищет во мне утешения.

— И что же?

— Санитарки заставят нас всё выключить в палате, потому что будет поздно! Потому что так положено! — подопечная начинает рыдать.

«Так положено». Два простых слова, и сколько в них тяжести. Давящей, жестокой, бессмысленной. Положено не роптать на казённую дешёвую баланду в столовой, положено не сомневаться в эффективности бюрократической машины, решениях государства, бездушных, как големы, чиновников, депутатов, президента. В справедливости войны и выключенного после десяти телевизора. Потому что так положено.

— Я поговорю с санитарками и врачами. Обещаю, они меня выслушают и позволят вам посмотреть телевизор после десяти, — утешаю я Риту, подавляя свой негатив к первому лицу государства. Я твёрд в своём намерении, и я правда сделаю всё, чтобы ей и другим подопечным в палате позволили насладиться новогодней программой.

Рита успокаивается, на постаревшем лице разглаживаются морщины от улыбки.

На следующий день я снова пересекаюсь с незнакомкой Мы встречаемся взглядами. Она слегка виновато улыбается, а я улыбаюсь ей в ответ, словно желая извиниться за свою глупую обиду. В её взгляде читается прощение, и в то же время грусть.

Я понимаю, что всё то время, пока мы встречались, мы без слов рассказывали друг другу о своих чувствах, мыслях, делах, о работе и жизни. И вот теперь я осознаю, что она прощается со мной. Это последний раз, когда я вижу её. Но я не испытываю боли или разочарования, не появляется у меня и желания попытаться использовать этот, последний шанс, для знакомства.

Вероятно, я не добьюсь больших высот в жизни. Не тронет до глубины души и множество людей моя история. Но какая разница, если я получил нечто большее: осмысленность и радость бытия, с которыми я войду в новый год.

Мы минуем друг друга. Я иду на работу. Я люблю её. Ту девушку, голос которой никогда не слышал, ту, которой никогда не касался, и ту, которую больше никогда не увижу. И всё же, я люблю её, быть может, больше кого-либо из тех, с кем был знаком.

И я навсегда запомню её, ведь она подарила мне счастье.