Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Вернись, …, вернись

Сборник
Весенний романтический конкурс (2021)

Пусть человек как смерть и камень,

безмолвно смотрит на песок.

цветок тоскует лепестками

и мысль нисходит на цветок.

А.И.Введенский.

    После многодневного сна она проснулась в разорванном и так давно разошедшемся по швам состоянии, уставшая от бездействия, с ощущением раздавленных и стёртых в уличную пыль костей в теле-тюрьме, из которой с каждым днём стремительно желало унестись что-то живущее внутри, но стенки внутренней клетки сжимались всё сильнее, уродуя прекрасное неведомое создание, рубцуя и разрывая его.

    Бархатная солёная ночь с напутствием оставляла своё место привыкшему к волнению утру, что, почти машинально распуская свои яркие листики, покрывающие выспавшиеся головы, спешил наблюдать окрас облаков, (если те вообще появлялись) их оттенки, стальные слёзы, проливаемые тучами — небо в его полном многообразии. 

    За окном, под набегающим заревом, провожали друг друга лужи — одна, высохшая от льдистого дыхания запыхавшегося вихря грубо отражала только клочья вязов, разбухших от широких и мерцающих листьев и заплатку молочного, чуть детского неба, уходящего снизу вверх, другая, продолговатый долгожитель, уже вмещала в свои объятья июльское беспощадное солнце (своего же убийцу), тысячерукие деревья в роскошном саване из таких же листьев, какими обладала первая лужа, осталось приглядеться, и вот меж деревьев притаилась розовато-жёлтая вереница дряхлого обрубленного здания.

    В его полуживую комнату, почти врываясь, вбегал ранний зов, съедаемый осунувшимися неглаженными, потемневшими от мерного стука времени и всесжигающего солнца шторами, оседающими ржавыми гвоздями до самого пола, старательные акварельные узоры были не любимы, оставлены, а утешенный летним ветром воздух, как лоскутное одеяло самого жёлтого на свете дня, прижимался щекой к и незаправленной постели и потрескавшейся от сухости и холода коже.                         

    Только опомнившись от всего, она бралась за бумагу и принималась писать письма вечно дрожащими руками. Превратившееся в липкую рутину занятие ничуть не раздражало, напротив, зачастую придавало силы открывать глаза, а в бессонные ночи неприкрыто отсчитывало и разгрызало секунды, скидывая их с кровати. Только после каждого аккуратно выведенного слова и знака нечто великое торжествовало в ней, позже, почему-то, уходя незаметно и бесследно, словно следы эти зарыла метель, да и не оставлял их никто и никогда — следов, да и не было этого никогда вовсе.

    Тогда от осознания проделанного всё пронизывалось унылой дрожью, глаза сами хотели ослепнуть, а в груди при каждом движении и мысли разрасталась тягучие тяжесть и тревога, погружающие разум в бездонное пространство.                                                             

    Приближался август,                                                                                             

Несчастный месяц, пахнущий мёртвыми стрекозами и уже готовящимися к бездетной старости листьями, наполненный чёрными птицами, летящими в ту сторону, в которой всегда висит шёлковое солнце, но за секунду до, казалось, неминуемого столкновения, они отворачивались, оставаясь нетронутыми и живыми. Последний летний зев до которого не достать кончиком языка-времени, не дотянуться до куцего хвоста.

    Она всё продолжала писать, в течение времени не хватало только бумаги и карандашей, тогда, выпрашивая новые, она бралась за своё колоссальное дело вновь.

Практически всегда кто-то пел по соседству с ней, но никто и не реагировал, обличая это в норму и принимая как слепую данность в равной степени, как и печальную девушку, что находила незыблемый тусклый покой в письмах. И после каждого создания нечаянно живого она отдавала новорождённые рукописи людям, которых считала ответственными за всё происходящее здесь, которым по-детски верила.

    Они бережно забирали истерзанные поля боя графита и бумаги, уносили, и больше никогда не видели их.

    В последний из июльских дней, исписав последний лист бумаги и переломив жизнь коротенького карандаша, единственным оставшимся для неё занятием стал счёт мертвых насекомых в створках окон; когда реснитчатые мохнатые мухи от усталой безысходности переставали стучаться о преграду, и в бесцельных попытках выбраться не было ничего кроме сожаления, сдавливающего их крылышки и лапки, покалеченные в неравной битве со стеклом, они, обессиленные, в скором времени умирали, оставляя всякие попытки сбежать.

    Умирали от сомнения, от самих себя в этих облезлых рамах, чья белая краска комьями отваливалась, как по стуку часов, обнажая прежнюю древесную плоть. Без движения и с тихим гулом внутри они уходили, превращаясь в эхо, и служа обратным кенотафом, свалившись в нагромождение чёрных точек — напоминание только попавшим сюда.

    Процесс тления жизни прервал знакомый ей когда-то человек, он, осмотрев глубину лабиринта без стен, незаметно проплыл вдоль комнаты и нежно прильнул к старому скрипящему стулу, стоящему рядом с кроватью. В этот момент всё в комнате замерло, затаилось — исчез шум, исходящий от мух, пропало пение, а свистящий ветер-прохожий, остановился у окна — посмотреть на происходящее внутри.

    Они безучастно молчали, словно после оживлённой беседы — не расточая слов понапрасну, очарованные до слёз и горечи, любящие, встретившиеся после долгой разлуки, но не способные даже дотронуться друг друга во имя акта самой интенсивной нежности — неприкосновенности.

    Посетитель поправил и расставил ворох мыслей с которыми пришёл, из спутанной связки выбрал нужные ключи, заведомо зная — чего ни скажи, всё будет мучительно-непоправимо. Тогда, согласившись на губительную сделку с собой, он невзначай посмотрел на неё, и чувство попранного счастья пронеслось от ребра до ребра, ему хотелось утешить, но он не знал как, хотелось взглянуть на все те обрывки памяти и связать нить, что оборвалась в случайный миг в пустоте, но он не мог, хоть в этом и не было больше нужды.

    После долгого молчания, казалось, длившегося эпохами, она вдруг тихо заговорила, очень аккуратно и осторожно, словно каждое слово рождалось острейшим лезвием и ранило её связки и горло, но истязало оно что-то живое внутри.

    — Когда я сплю, мне снится дорога до дома, она, с виду, кажется короткой, всего несколько шагов, только когда я иду по ней — начинает так растягиваться, мгновениями, минутами, часами, и не кончается. И мне хочется вернуться туда, в место это, в дом, найти там свою жизнь, отыскать прежнее. Но я боюсь, мне очень больно. Не найти там этой, прежней жизни, больно оказаться не в том месте, не в то время, что я знала, мне трудно от этого, невыносимо. Я часто слышу твои шаги, сминающие осенние листья на широкой дороге, тяжёлое дыхание надежды, разбившейся о чёрные волны серых улиц города, твои слёзы, что стали моими, моя кровь, что стала твоей. И только во сне, утопая в слезах, я наконец пытаюсь сжать ладонь, но даже этого не выходит, я хочу научиться перестать напоминать себе, что тебя больше нет. Перестать заставлять себя чувствовать это и видеть в каждом предмете и вещи твою тень.

    Она, ломая руки, пыталась во что бы то ни стало доказать себе обратное, но слова, пущенные в пустоту, и так не имеют значения. Становилось всё холоднее, за окно расходились последние нити тоскливого света — смутное жадное жужжание разреженного ветра разбивалось о здание, впуская лишь сирую часть его осколков.

Вдруг глаза её застыли, и, направившись к скованному свинцом шершавому небу, нижние части век загорелись ослепительно-блестящей влагой. В этот момент она попыталась улыбнуться, хоть и выглядело это чересчур музейно; вокруг летала лишь немыслимая надежда, и последние жгучие лучики приглаживали её чёрные шелковистые волосы, касаясь ладонями длинных ресниц, защищающих маняще-сонные близорукие глаза.

    — Я даже сейчас представляю, что ты рядом...

    Раскланявшись, две гвоздики, тихо разделённые озерком пионов, словно противоположно заряженные шарики на нитях, подвязанные для эксперимента, под припадочным наплывом дрожи оконного ветра обронили свои личики друг на дружку, вдыхая бесследно уходящий аромат, изредка вздрагивая, будто прощаясь под звоном цимбал.

                                                                          ***

    — У нашего грядущего пути не будет конца, — выдохнул он. — Всё станет одним растущим, таким мятежным и безумным единым порывом, пронизанным любовью верность и восторгом, ты только верь...

Как бы мне хотелось, чтоб ты была рядом, там, где прекрасное небо высматривает блики на глади. Только представь, я видел, как от неё каждое утро отскакивают солнечные зайчики и находят дом внутри, — Он приоткрыл глаза и показал на них — Они отсчитывают время и вливаются внутрь, оставаясь там навсегда. 

Сейчас тебя нет со мной, но по лунной дороге, там, где смерти не существует, мы пройдёмся, как ходит стрелка по циферблату, где цветы ворочаются от нежных прикосновений к ним и вздыхают хрупкими венчиками, где жизнь приветливее чем здесь.

    Молчание сменилось шорохом крыльев улетающих птиц, почувствовавших себя лишними.

    — Если бы я знала слова, слова которыми могу выразить это, но не знаю я таких. Нет, просто слов ещё нет, которые я могла бы полюбить больше, чем тебя. Я пыталась забыть, пыталась вытравить эту память, но нет. Нет. Нет. Нельзя, сколько не рань себя — не достанешь, это самый большой кинопоказ на свете длинной в историю, где ты сидишь в первом ряду, и по ту сторону экрана жизнь моя и жизни других. Пройдёт время, и на твоё место сядет кто-то другой, кто-то ещё, а ты уйдёшь.

Но ведь для меня ты был там однажды, был однажды, а значит будешь навсегда.

    Её было нечего сказать, как и адресату, спешно покинувшему её сквозь скромные приотворённые створки на путь к пылающим звёздам, покрывающим горизонт золотой канвой, и даже ветру — случайному сопутнику, который, казалось, в своём свисте всегда подбирает верные слова. 

    Она пронзала пышную листву и вглядывалась в пригнувшийся закат со всей мозаикой его пожарища: Клочьями рыжевато-розовых облаков, разделёнными каймой прощающихся лучей-угольков, покрытыми бордовыми венами, а чуть выше, в чернильном пятне уже разрастались плевочки-звёзды — что было древесиной несчастья постепенно истлевало, обращаясь золой самой светлой мысли дуновения воздуха, — "ты только верь."

    В тот же вечер, в последние часы ссутулившегося июльского штиля, один из врачей вынес из стационара бумажные комья и выкинул их в ближайшую урну.

Среди здорового сугроба из случайного мусора разрослось огромное безразличное серое пятно покрытое морщинами, с едва различимым на всей области растрёпанным словосочетанием — "Вернись, Любимый, вернись."