37?
- Сборник
- Рыцарский турнир нульмерного хентая (2020)
Заведенная много лет назад привычка снова дала о себе знать. Тридцать седьмая. Значит, до неё было ещё тридцать шесть— и все как одна… Вы не подумайте, никаких преувеличений, к тому же на моем месте я посмотрел на вас, вы бы сказали, что таких от силы было четверо. На четвертой я был ещё семнадцатилетний юнец, нас познакомил мой старший брат— как мы переругались после этого, казалось, ещё долгие годы он не обронит со мной ни слова. На восьмой он всё понял может быть даже лучше меня, и только он один меня понял.
Как я ни пытался по-разному себя вести. Без смеха не могу вспомнить историю с Настей— с ней я был настоящим джентльменом, надевал свой выпускной костюм, лакировал туфли, покупал ей самые лучшие розы в нашем городке, водил в ресторан, на который занимал у друга, и даже спиздил люксовые духи с респектабельного бутика, она тогда сказала, что я пахну как Роберт Де Ниро из Однажды в Америке, знать бы кто это такой. Каких только девушек у меня не было: разумеется, и блондинки, и брюнетки, и рыжие, была даже лысая марксистка в кино на Джокере; много азиаток, арабка и даже негритянка во время чемпионата мира по футболу. Женщин тянет ко мне, наверное, даже больше чем меня к ним. Обычно они первые заводят со мной знакомство, я не стыжусь такой пассивной роли, до поры всё идёт своим чередом и всех всё устраивает. Я думал, может быть, загвоздка в том, что происходит какая-то химия, когда я их трахаю. Не скрываю, я многое повидал в своей жизни, и тогда без излишних размышлений я позволил им трахать меня. Знали бы вы как может оттрахать хрупкая девушка. Ни один мужчина на такое неспособен, будь хоть перед ним такой же мужчина. Наверное, тогда я понял феминисток. Вековая злоба кипит в их жилах, при малейшей возможности они готовы вывалить весь груз обид, который каждая женщина несёт под гнётом патриархата. Я позволял им не только трахать себя, но и измываться над собой, они били меня, ссали на меня, а одна даже обидела меня, назвав мудаком. Всё оказалось без толку.
И каждый раз,стоит мне только закончить, как женщина заливается слезами, тихо матерится и как можно быстрее убегает, либо же прогоняет меня. Потом бежит плакаться подруге, маме, да всем подряд— только мне никогда и никто не откроет, что эти девушки про меня рассказывают. Мне больно тогда смотреть в их глаза, я не знаю, видел ли на Земле кто-то настолько бессильной, глубокой злости. Именно бессильной— ни одна, даже та, кто поливала меня горящей смолой давя яйца каблуками, не подняла на меня руку, не попыталась причинить мне никакого вреда. Кажется, это и есть самое обидное, и почти каждый раз я обещаю больше не иметь дел с женщинами.
Наверное, вы думаете, может я такой подонок, что меня никто не может вынести? Но я и в мыслях часто не преследую найти женщину на один раз. Однажды я даже женился! Она была мусульманкой, я ,право, хотел серьезных отношений, так чтобы никакого секса до свадьбы— мы поженились на следующий день после Ораза байрама. Торжественность первой брачной ночи сменилась уже привычным разочарованиям. Даже имам согласился, что для ситуации Садаат нет таких сунн, запрещающих ей развод и аборт...
Размазав сперму по её животу, честно, за столько попыток мне стало абсолютно неважно: обижу ли я этим девушку, закончится всегда одним и тем же, меня уже тошнит от их слёз, я пошёл курить на балкон надеясь, что вернувшись её не окажется в квартире. Город только сильнее нагнал серую тоску пейзажем промзоны. Кто та девушка в спальне, и зачем ей вновь заставлять меня ощутить гнетущую обиду за себя — надеюсь, уйдёт без лишних истерик.
Докурил, зашел в спальню, а там— всё ещё она и смеётся. Стало жутко, руки ощутимо затряслись, а на губах застыло «no homo...». Может я ещё тот мудак, и не раз переходил черту, но чтоб такое... Её тёмные локоны спускались по плечам, она не торопилась одеваться и будто заливала светом своей улыбки всю комнату. Мне не о чем было её спрашивать, я стыдился рассказывать ей о тех госпожах, про которых я рассказал вам, а без этого никто мне не поверит. Она не плакала, и даже наоборот, а я уже не понимал, тридцать седьмая ли она?