Самхейн
- Сборник
- Праздник урожая (2021)
Лязг. Щелчок.
Элайджа боком сидел на скрипучем, потертом седле припаркованного харлея. На спине кожаной куртки — надпись “Сыны Нимрода”. Его невидящий взгляд был направлен вдаль, туда, где чернота ночного неба сталкивалась с плоскостью пустынной равнины. Даже сквозь толстые подошвы ковбойских сапог, он чувствовал упрямое тепло асфальта, еще не успевшего остыть после заката. Время от времени, он встряхивал правой рукой, вскидывая крышку старой бензиновой зажигалки и, вслед за этим, другим резким движением захлопывал ее. Лязг. Щелчок.
Ему каждый раз тяжело давались эти долгие минуты предвкушения. Нечего было делать, кроме как пытаться занять чем-то нетерпеливые руки. “Для праздных рук найдет занятье Сатана”, так говорила его мать. Но вряд ли это относилось к подобному короткому отдых между праведными делами.
— Преподобный? — Элайджа, еще до того как обернулся, по голосу узнал говорящего. Молодой рыжий парнишка, который вечно сутулился. Джейкоб, кажется?..
— Да, сын мой?
— Пора.
Расправляясь, жалобно застонали рессоры подвески, лишившись веса седока. Элайджа шел за послушником не торопясь, все его нетерпение вмиг исчезло, уступив место желанию растягивать, смаковать момент. Вряд ли до следующего Самхейна попадется настолько богатый улов. Вместе они вышли к краю круга из гладко укатанной, расчищенной земли, .
Огромный костер в центре круга казался зияющей раной на теле ночи. Ему слабо вторили умирающие, красные языки пламени в почти полностью выгоревшем Фольксвагене Комби. На грубом каменном алтаре лежал черный козел с перерезанным горлом, помутневшие глаза его были полузакрыты, из рта бессильно вывалился посиневший язык. Высохший водопад козлиной крови катился по алтарю.
Всюду на земле лежали скорчившиеся, обнаженные женские тела, изрешеченные пулями. Элайджа брезгливо поджал губы. Он ведь приказывал брать живьем всех. Теперь эти души останутся неспасенными, вечными прислужницами владыки тьмы. Пожалуй нужно будет проучить нескольких особенно ретивых прихожан, чтобы предостеречь остальных против подобного непослушания. Но это будет потом. Сейчас же его ждали неотложные дела.
Еще живые ведьмы, связанные, были брошены в наскоро выкопанную траншею. Чтобы уберечься от их проклятий, члены паствы вырезали им языки. Обезумевшие от ярости и боли, ведьмы могли только хрипеть, захлебываясь кровью и бешено вращать глазами. Элайджа поднял одну из них за волосы. Низкорослая, худая, не старше двадцати лет на вид. Жадным языком он прочертил влажную дорожку от острого розового соска, вверх, через ключицу, по тонкой шее.
— Блудница! — прорычал он. — Я чувствую на тебе отвратное семя сатаны. Неужели ты думала, что можешь безнаказанно быть шлюхой дьявола в стране основанной добропорядочными христианами? Настал час возмездия, тварь.
Перед тем как бросить ее обратно в яму, он проверил узлы на веревках. Они были завязаны мастерски, стараниями Джейкоба, который время от времени оказывался не таким уж бесполезным. Теперь ни одна из невест Сатаны не сможет уйти от очищающего пламени.
Преподобный взял протянутую ему канистру. Церемонно, размеренно, он выплескивал бензин на извивающиеся белые тела, будто окропляя их святой водой. Когда первая канистра опустела, он принял из рук Джейкоба вторую. Затем третью. Этого, пожалуй, должно было хватить.
Лязг.
Элайджа встал на колено, прочитал быструю молитву. Ребристое колесико зажигалки повернулось под большим пальцем, высекая из кремня тугой сноп искр. Бензиновая дорожка воспламенилась с тихим хлопком, волна голубого пламени бежала по маслянистой поверхности. Достигнув траншеи огонь взвился на высоту человеческого роста, поднимая сноп искр. С треском горели волосы, лопалась обугленная кожа, обнажая кровоточащую плоть, глаза взрывались, кипящая жидкость выплескивалась из них, стекала по обгоревшим щеками густыми мутными слезами. Лишенные языков, женщины не могли кричать, только глухо звучал хоровой надсадный стон.
Щелчок.
Как всегда после богоудного свершения, Элайджа чувствовал себя на вершине мира. Ему хотелось залиться яростным хохотом, хотелось крушить, в кровавую топтать всех отступников. “Я ненавижу врагов твоих, Господи. Я ненавижу их совершенной ненавистью”. Эта строчка из псалмов всегда напоминала ему о том, что он на правильном пути, на светлой стороне. Не в силах справиться с избытком чувств, он до упора повернул ручку газа. Двигатель харлея взревел, дорога быстрее бросилась ему навстречу. За спиной Сыны Нимрода тоже прибавили скорости. Армия господа на земле мчалась сквозь ночь, рассекая мрак светом фар.
Краем глаза, преподобный увидел отражение в зеркале заднего вида. Его лицо, исказившееся в подобие какого-то монстра — тусклые желтые глаза, широкий, до ушей, разрез пасти, полной игольчатых зубов, провалившаяся яма на месте носа. Элайджа тряхнул головой и наваждение пропало, превратилось в обычное, честное лицо простого техасского парня. Привидится же. Это все от недосыпа — прошлой ночью он не мог спать, только ворочался, в ожидании близкой охоты.
Когда вдалеке показался свет окон придорожной закусочной, Элайджа махнул рукой, давая сигнал к привалу. Утомленные праведными делами байкеры свернули на стоянку. Остановились, сняли шлемы, пинками опустили опорные стойки.
Закусочная называлась “У Мириам”. Приветливая женщина лет сорока, с блокнотом в руке, возможно сама Мириам, радушно встретила их.
— Добро пожаловать в мое скромное заведение. У нас есть бургеры, пироги, содовая, кофе, пиво. Чего желаете?
— Мясной пирог и пиво звучат замечательно, Мириам. — Элайджа улыбнулся ей.
— Извините парни, мясной я вам предложить не могу. — Мириам покачала карандашом, зажатым между пальцев. — Мой кок взял выходной, а одна я с ними не справляюсь. Но у нас есть лимонный и яблочный.
— В таком случае нас устроят бургеры, пиво и настоящий американский яблочный пирог. — он обернулся к своему воинству — Правильно я говорю, парни?
Парни мычанием выразили свое согласие.
— Какое пиво? У нас есть хайнекен…
— Хайнекен? Нет, им только сапоги мыть. — перебил хозяйку Элайджа. — Пабст Блю Риббон, если ты будешь так любезна.
— Окей, подождите минут двадцать.
Поздний ужин прошел в молчании. Слова были не нужны Сынам Нимрода. Только встречались взгляды горящих глаз, и обменивались сдержанными улыбками посвященные.
Через час Элайджа высыпал на стол горсть смятых купюр. Здесь было все, что причиталось и щедрые чаевые сверху. В это время по окнам скользнул свет фар подъезжающей машины. Элайджа встал, поблагодарил хозяйку. Она улыбнулась.
— Я много разных историй слышала про байкеров, да и сама кое-что видела. Но вы... Вы вполне порядочные ребята.
— Приятно слышать. Спасибо еще раз, Мириам.
Преподобный, все еще с улыбкой на губах, отправился к выходу. Но не успел взяться за ручку, как дверь резко открылась, ушибив ему плечо. Входящий — лысеющий человек похожий на неудачливого коммивояжера — прошел мимо, буркнув в сторону Элайджи:
— Смотри, куда идешь.
Стряхнув с себя несколько рук, пытающихся его удержать, преподобный ударом в ухо повалил мужчины на гладкий пол. Сел на него сверху и, взяв за голову, несколько раз с силой ударил его затылком о кафель, после чего железной хваткой сдавил его горло. За пульсирующим шумом в ушах, где-то вдалеке он услышал женский крик. Коммивояжер булькал, высунув язык, безуспешно пытался разжать пальцы Элайджи. Его ноги со скрипом елозили по полу.
Еще минуту после того как обидчик затих, байкер не отпускал его горло. Наконец Элайджа встал, оглянулся на хозяйку, которая застыла, с глазами полного ужаса. У ее ног растекалась темная лужа кофе из разбитого кофейник. Преподобный посмотрел на нее с грустью.
— Ах, Мириам. Жаль, что все именно так обернулось.
Женщина бросилась бежать. Но не смогла обогнать пущенную в спину пулю. Повалившись на пол, Мириам поползла, волоча парализованные ноги. С кольтом в руке, Элайджа приблизился к ней.
— Да, по-настоящему жаль.
Отдача толкнула руку. Брызги крови и ошметки мозга расплескали по белому полу, украшая его подобие картины Поллока.
Преподобный обратился к помрачневшим Сынам Нимрода:
— Vamonos, пока мимо не проехал патруль.
Скоро он остался один. Было решено разделиться, и на каждом ответвлении трассы байкеры, небольшими группами и поодиночке, сворачивали с основной дороги. Хорошее настроение Элайджи померкло. Но не слишком. Его рука была рукой Господа, и если тот, в своей непостижимой мудрости, решил покарать тех, чьи грехи преподобному были неизвестным, то так тому и быть. Ночной ветер всегда может унести еще один крик.
Бесконечная дорога в никуда простиралась перед ним. Сеть путей, раскинувшаяся по величайшей стране в мире, от побережья до побережья. Напоминание, всем богоотступникам, оставленное Эйзенхауэром, техасцем, земляком — “вот чего может достигнуть сильный, глубоко верующий лидер”. Да, при Дуайте в стране был порядок, комми и еретики знали свое место… Правда он любил ниггеров, но что поделать, у всякого великого человека есть свои недостатки. А что дал Штатам этот хиппи Кеннеди? Хаос, проигранную войну и реальную угрозу всемирной ядерной войны. Освальду стоило дать медаль за меткую стрельбу, а не арестовывать. А Никсон? Несмотря на все его…
Преподобный скорее почувствовал, чем увидел темную громаду Доджа Мустанга позади. Черный, сливающийся с чернотой ночи, двигающийся в жутковатой тишине, с выключенными фарами, неосвещенным салоном, он был не более чем смутной тенью в зеркале заднего вида. Он появился будто из ниоткуда, соткался из терпкого техасского воздуха — Элайдже готов был поклясться, что его не было еще секунду назад. Проделки дьявола.
Машина следовала за харлеем неотступно. Элайджа начинал чувствовать себя неуютно. Будто у него на спине была нарисована мишень и кто-то уже взял ружье наизготовку. Волосы у него на затылке шевелились. Нет, так не пойдет. Он прибавил скорости.
Фары Доджа вспыхнули ослепительным, адским огнем. Жесткий свет залил пустыню, рядом с каждым чахлым пучком придорожной травы легла резкая, словно вырезанная из черной бумаги тень. Взвизгнули, пробуксовывая, шины авто, зарычал безмолвный до этого двигатель. Додж стремительно приближался. В последнюю секунду перед столкновением, Эладжа круто свернул на обочину.
Он почти успел.
Бампер машины касанием задел заднее колесо байка. Оставляя на асфальте черный росчерк жженой резины, оно сорвалось, потеряло сцепление. Харлей взбрыкнул, выбрасывая преподобного из седла. В полете, странно спокойный, он отмечал отдельные детали, как неподвижные кадры в кино — мотоцикл, который скользил по трассе, увлекая за собой огненный след высеченных искр, звездной небо, летящую навстречу землю и, наконец, абсолютную темноту.
Элайджа медленно открыл глаза. Низкий свод неземного, фиолетового неба, неба цвета свежего синяка, нависал над ним. Безоблачное, лишенное солнца, луны или звезд, оно как будто светилось все сразу тусклым, давящим светом. Не чувствуя собственного тела, он перевернулся на живот, попытался подняться на ноги. Ему удалось только встать на колени.
Раскинувшийся перед ним ландшафт не был привычной, бежевой техасской прерией. До самого горизонта тянулось темно-зеленое поле, густо усеянное белыми точками. Элайджа опустил глаза, рассмотрел внимательнее одно из ближайших белых пятен. Оно оказалось бледным, пятиконечным цветком датуры.
Когда он поднял взгляд, на прежде пустом пейзаже высилась исполинская фигура. Длинные, невозможно тонкие конечности, крошечная круглая голова, грузное тело. Существо стояло к нему спиной. Медленно поднимая и опуская, оно переставляло свои ноги-спицы. То, как оно двигалось, напомнило преподобному парад в честь дня независимости, когда по главной улице города шли на ходулях мужчины изображающие дядю Сэма. Опущенная голова монстра поворочивалась из стороны в сторону. Он искало что-то. Или кого-то. Ледяной ужас сковал Элайджу. Преподобный распластался по земле, как учили его в армии, мысленно моля Бога о спасении, вжимаясь лицом в теплую ароматную почву. Свет вокруг мерк, странное небо наполнялось чернотой, пока наконец не погасло окончательно.
Элайджа медленно открыл глаза. Небо — привычное, родное — подмигивало ему мерцающими звездами. Потусторонняя тишина больше не давила на барабанные перепонки, уступив место мерному гудению тысяч насекомых, дождавшихся ночной прохлады. Обычная глинистая земля под ногами, асфальтовая лента трассы неподалеку, опрокинутый мотоцикл на ней, его колеса еще продолжают лениво поворачиваться. Наваждение рассеялось. Но преподобный медлил. Видение явилось ему неспроста. Бог что-то хотел сказать ему. Что? Что могло настолько важным, что Господь решил напрямую связаться со своим верным слугой? Преподобный подумал. Эта ночь не была обычной. В эту ночь ведьмы слетаются на шабаш, мертвые встают из могил, нечистая сила бродит по земле. Шабаш… Они ведь не успели остановить ритуал. Догадка озарила Элайджу. Кого призвали те ведьмы? Вдруг сам архикорень зла сегодня явился из преисподней, на этот темный карнавал, чтобы собрать урожай душ?
Решительным шагом Элайджа направился к харлею. Он не слишком пострадал — на правой стороне был содран хром, погнута выхлопная труба, да заднее колесо заметно ходило восьмеркой. Но на нем вполне можно было добраться домой.
Захлебнувшийся двигатель всхлипнул, не завелся. Проповедник несколько раз резко пнул педаль стартера и мотоцикл вернулся к жизни. Перед тем как ехать, Элайджа прислушался к собственному состоянию. Удивительным образом все кости были целы, но в голове угнездилась ноющая боль, половина лица распухла и горела, и даже не глядя он мог догадаться что весь правый бок превратился в один огромный кровоподтек, который напоминал о себе при каждом неосторожном движении. И все же, Господь его уберег, все могло обернуться намного хуже.
Повернув ручку газа, преподобный отправился в путь.
Окна его дома были единственными на всей улице, где еще горел свет. Шери Мун не ложилась спать, дожидаясь брата с удачной охоты. Элайджа загнал харлей в гараж, оставил между пикапом и вторым мотоциклом. Когда ключи зазвенели в замке, с другой стороны двери послышался приглушенный голос:
— Мэтью?
Элайджа вытер ноги, вошел, повесил на крюк куртку. Подошел к старухе, сидевшей в кресле-качалке в центре гостиной. Та посмотрела не него настороженным, неузнавающим взглядом.
— Мэтью? — снова окликнула она.
— Нет, мама. Это я, Элайджа, твой сын.
— Врешь. Элайдже десять лет, он сейчас спит в своей комнате. Кто ты? Зачем явился? Я сейчас позову мужа. Мэтью!
Вздохнув, преподобный погладил старуху по жидким седым волосам, несмотря на то, что она продолжала голосить. Она снова забыла его, забыла что отец ушел туда, откуда не возвращаются. В один из этих дней, он собирался вывести ее подальше за город и там избавить от страданий. Но не сегодня.
Он поднялся наверх, в спальню. Шери Мун, услышав шаги и голоса, вышла ему навстречу. На ней была только тонкая ночная рубашка. Элайджа не мог не залюбоваться ею. Спелая, тугая грудь, качающиеся широкие бедра, тонкая талия, сияющие зеленые глаза. Любовь всей его жизни, неразлучная с ним с самого их зачатия, созданная для него. Они вышли из одной утробы и однажды вместе сойдут в могилу. Она улыбалась, но когда она увидела синяки и ссадины у него на лице, улыбка слетела с лица, глаза расширились.
— Что случилось? — легким касанием кончиков пальцев она провела по распухшей щеке. Даже этого хватило чтобы преподобный поморщился.
— Ничего страшного, просто упал с байка.
— Тебе больно?
— Немного. Но как говорил мой сержант, боль — это только слабость покидающая тело.
Новая улыбка на лице Шери Мун, теперь уже улыбка искусительницы.
— Да? Ну, я знаю что сделать чтобы тебе стало лучше. — с этими словами она положила ладонь ему на ширинку, поглаживая набухающий член сквозь толстую джинсовую ткань.
— Нет, Шери Мун, пока не могу. — нехотя, он отстранил ее руку. — Мне нужно позвонить бойцам. Господь послал мне видение. Дьявол бродит среди нас. И мы должны отправить его обратно в ад.
Сестра недовольно сморщила нос, презрительно хмыкнула, но все же отошла. Элайджа сел на кровать, переставил телефон с тумбочки к себе на колени и начал набирать номера, надеясь что хотя бы некоторые из Сынов еще не успели набраться до бессознательного состояния.
— И как ты предлагаешь его искать?
Шериф Вилкинс, был единственным кто мог позволить себе подобный тон с Элайджей. Он как всегда держал руку на кобуре. Обрюзгшее тело, водянистые глаза и усы шевроном делали его похожим на чьего-то безобидного дядюшку, но преподобный видел, как шериф однажды застрелил койота на расстоянии не меньше ста ярдов — в долю секунду выхватив пистолет из кобуры и вернув его обратно, еще до того как животное успело упасть. Вилкинс не принимал участия в разорении ковена — отговорился желанием посмотреть игру “Спюрс” против “Пэйсерс”. Но теперь был одним из троих, кто явился на зов Элайджи.
— Бог укажет нам путь, Джек. Или ты сомневаешься в силе Господа?
— Скорее сомневаюсь верно ли ты толкуешь его волю.
Несколько секунд мужчины смотрели друг другу в глаза. Шериф первым отвел взгляд, примирительно поднял ладони.
— Но если кто-то попытался тебя сбить, его все равно нужно найти и наказать, даже если это не, — он хмыкнул, — сам Сатана. Хорошие парни должны помогать друг другу. Просто хочу сказать, что может не стоит слишком рассчитывать, что нам это удастся.
На самом деле преподобный и сам не был уверен, как собирается искать одну призрачную машину на бескрайней равнине. Но знал, что нельзя показывать перед паствой слабость или сомнение. И в самом деле, оставалось уповать на господа. С его помощью они найдут дьявола.
“Или дьявол найдет нас”, сказал неприятный, чужой голос в голове. Но Элайджа отогнал эту мысль.
— Я верю в вас, Преподобный. — сказал, после некоторой паузы, Джейкоб.
“Жаль я в тебя не верю, сопляк”, подумал Элайджа, но вслух сказал:
— Я не подведу тебя, сын мой.
Хог, кто до сих пор ничего не говорил, и теперь не нашел что добавить. Но едва ли он мог бы выговорить что-то связное — массивный бородач, со следами свежей блевоты на груди, едва стоял на ногах, покачиваясь, словно дерево на ветру, глядя прямо перед собой осоловелым взглядом.
Осмотрев свое могучее воинство, преподобный впервые усомнился — разумно ли задуманное им? Но снова одернул себя. Нельзя было позволить кому-либо запугать его, правую руку Бога на земле, даже самому дьяволу. Сатана не добил его, когда мог, не закончил начатое. Возможно посчитал, что простого падения хватит чтобы убить преподобного, может потому, что просто хотел запугать его, сбить с истинного пути, сделать своей пешкой. Так или иначе, он проявил слабость, глупость, неосмотрительность. Если преподобный был в чем-то уверен, так это в том, что слабость всегда должна быть наказана.
Звездно-полосатые флаги на флагштоках, приваренных к рамам харлеев, полоскались в холодном встречном ветре. Четыре всадника на стальных конях, четыре современных рыцаря, летели сквозь мрак глубокой осенней ночи. После двух часов бесплодной езды, шериф был мрачен, Хог успел почти протрезветь и тоже растерять праведный пыл, и только Джейкоб продолжал преданно, по-собачьи смотреть на Элайджу.
“Господи, подай мне знак.”
Все чаще и чаще он повторял мысленно эти слова, беззвучно шевеля губами. Но не звучал громоподобный голос с небес, смешиваясь с гудением моторов, не раскрывал над ними крылья ангел с указующим перстом, не вспыхивала над ними путеводная звезда. Бог оставил его. Дальнейшие поиски были бессмысленными. Он уже оторвал руку от руля, чтобы дать сигнал остановится, как вдалеке, почти на самом горизонте, вспыхнули две булавочные головки света. Автомобиль поздних путешественников, или очередной грузовик. Но был и шанс, что это все же тот, кого они искали, враг рода человеческого, отец лжи. Преподобный взмахнул рукой в их сторону.
Далекая машина двигалась вдоль плавного изгиба трассы, гнала перед собой конус света. Скоро уже можно было рассмотреть ее силуэт — широкий, приземистый, аэродинамичный. Черный. Додж Мустанг мчался навстречу охотникам.
Но вдруг, так же внезапно, как появились, фары погасли. В свете восходящей над горизонтом молодой луны, было видно что и сам автомобиль исчез, просто растворился в воздухе. Мурашки пробежали по спине Элайджи, волосы на затылке поднялись…
— Сзади! — крикнул он, насколько хватило мощи легких.
Преподобный повернул руль, бросив тело вправо, наклоняя мотоцикл почти до самой земли. Ширины трассы едва хватило ему для того, чтобы закончить поворот на сто восемьдесят. Он занял какие-то секунды, но много успело произойти за это время.
Черный Додж вырос из-под земли за их спинами, слепящие фары его были подобны глазам хищника, взглядом гипнотизирующего жертву. Хог и Шериф, то ли услышав команду, то ли среагировав на резкий поворот ведущего, тоже попытались развернуться. Они ехали вдоль противоположных обочин, и свернули навстречу друг другу. Элайджа видел надвигающуюся катастрофу, но никак не мог ее предотвратить. Мотоциклы столкнулись на середине трассы, вилки и рули сцепились, переплелись, завязались в узел. Скорость была не такой уж большой, и оба байкера удержались в седле. Но они уже были обречены. Мустанг, несущийся с чудовищной, дьявольской скоростью, врезался в них, поднимая в воздух град мелких обломков, подбрасывая изломанные, безжизненные тела. Бензин из баков разлился по его капоту и ветровому стеклу, вспыхнул упрямым, неугасимым огнем. Языки пламени трепетали на ветру, но Сатана продолжал неумолимо приближаться.
Джейкобу повезло чуть больше. От погибших его отделяла добрых две сотни ярдов. Легкий спортивный мотоцикл, за который остальные называли его “принцессой”, быстро и легко справился с крутым разворотом. Каким-то непостижимым образом он даже успел снять висящую на руле цепь, замахнуться, и, в момент когда они пересеклись в пространстве, с силой опустить ее на горящее ветровое стекло. Раздался треск слышный даже за ревом моторов, десятки трещин паутиной расползлись по стеклу. Но молодой байкер не рассчитал расстояния. Его рука оказалась на пути летящей черной пули. Конечность хлестнула по стеклу как плеть и с хрустом вывернулась из сустава, связки и кожа лопнули. Наполовину оторванная, рука повисла не нескольких уцелевших мускулах. Силы оставшейся руки не хватило, чтобы удержать руль. Он вырвался, мотаясь из стороны в сторону, пока наконец мотоцикл не опрокинулся набок, заскользил по асфальту, оставляя за собой широкий кровавый след там, где асфальт до костей стесывал человеческую плоть.
Кольт будто сам прыгнул в руку Элайджи. Ускоряясь навстречу Доджу, он раз за разом жал на спусковой крючок. На лобовом стекле возникали новые и новые отверстия, окруженные сетью трещин. Но если он и попал в водителя, это никак не замедлило хода машины. Додж неумолимо приближался. Свернуть с его пути не было времени. Оставалось одно.
Бросив назад вес всего тела, в самый последний момент, преподобный оторвал от земли переднее колесо харлея. Когда оно повисло над капотом авто, он снова переместил вес, теперь уже вперед. Слишком поздно. Страшная сила сжал его тело как пружину, подбросила. Элайджа на мгновение повис в воздухе, невесомый, отчаянно цепляясь за руль. Но притяжение скоро опомнилось, привлекло его к земле. Переднее колесо снова первым встретило удар, но подвеска не выдержала, смялась, как пустая пивная банка. Переброшенный через руль, преподобный с разгону ударился спиной о жесткую землю. Приземление выбило из него все дыхание, он почувствовал как треснули его кости. В порыве горячего воздуха, всего в нескольких дюймах над его лицом, пролетел кувыркающийся харлей. Позади кричали тормоза, Додж вылетел с трассы, поднимая клубы пыли ушел в занос, остановился и затих.
Преподобный поднялся с земли. Он знал, что не должен был остаться в живых после такого падения, не говоря уже о том, чтобы ходить. Но какая-то внутренняя сила, несгибаемый стержень воли и веры, не давал ему сдаться, не давал остановиться. И все же столкновение не оставило его невредимым. С каждым шагом он чувствовал как с невыносимым сухим звуком трутся друг о друга осколки кости в его ноге. Но, хромая, продолжал шагать. Нажал кнопку на кольте, вытряхнул пустой магазин, достал из кармана новый. Тот с трудом вошел в пистолет, затвор уперся во что-то, оставаясь в промежуточном положении и только несколько сильных рывков позволили загнать патрон в ствол.
Дверца Доджа распахнулась. Водитель вышел не спеша, беззаботно, будто просто приехал сюда на пикник. Он был молод, насколько можно было судить по гладкому лицу, чем-то похож на Джеймса Дина. На тонких губах застыла презрительная усмешка, взърошенные волосы были черным как крыло ворона. Глаза скрыты за солнцезащитными очками-авиаторами.
Но с первого взгляда можно было понять что он не был человеком. Бледная кожа лица и черная кожа одежды светились и бросали блики, будто он купался в свете незримых прожекторов. В очках расплывались и кружились, постоянно изменяя форму, странные, ни на что не похожие отражения. Сомнений не могло быть — это сам Светоносец.
Дрожащей рукой Элайджа направил на него ствол, нажал спусковой крючок. Лязг, щелчок. Осечка. Он продолжал нажимать, с отчаянием слушая сухие щелчки. Зарычав, он заново передернул затвор, выбрасывая негодный патрон, снова вскинул пистолет и, на этот раз, выстрелил.
Молниеносным, неуловимым движением, Люцифер отмахнулся от пули, словно от назойливого комара. Раскаленная спица насквозь прошила тело Эладжи, внизу, в районе живота. Ноги отказались служить ему. Он рухнул на колени, опрокинулся на спину. Дышать вдруг стало невероятно тяжело, все силы, которые у него остались у преподобного, уходили на каждый следующий судорожный вдох. Небо над ним ощерилось звездами, похожими на мириады направленных в него стрел.
— Пули, пожалуй, стоило освятить. — голос Дьявола был тихим, угрожающим мурлыканьем кота, который играл с пойманной мышью. — Это бы не помогло, но по крайней мере ты мог бы сказать себе, что сделал все, что мог.
Бледно лицо вторглось в поле зрения Элайджи. Сатана смотрел на него сверху вниз.
— Я знаю, что ты думаешь. Да, я знаю тебя, Элайджа Стоун. Знал тебя всю твою короткую, никчемную жизнь. Я всегда был рядом. И сейчас ты думаешь, “победа воина господа над самим Люцифером почти была в моих руках!..”. Но, понимаешь, это не правда, даже не близко. Правда в том, что победить меня невозможно. Правда в том, что твой бог давно уже оставил земные царства, оставил вас на мою милость. Правда в том, что ты всего лишь марионетка для одного из моих излишне амбициозных... — он остановился, подыскивая слово, — ...одного из моих подчиненных.
Люцифер достал из нагрудного кармана пачку Мальборо, закурил — лязг, щелчок — от старой, потертой бензиновой зажигалки, затянулся густым белым дымом.
— Ты не воин, Элайджа Стоун. Ты заблудший агнец. А я… — лицо его стало серьезным, ухмылка исчезла. Сатана посмотрел куда-то в сторону, будто услышал чей-то зов, или прислушивался к своим мыслям, перед тем как направить скрытый очками взгляд прямо в глаза преподобному. — Я в эти дни пытаюсь быть пастырем.
Он развернулся, исчез за границей зримого. Послышался звук удаляющихся шагов.
“Спасибо тебе, Господи”. Он остался в живых. Он встретился с самим Сатаной, и остался в живых. Рана — пустяки, заживет как на собаке. Рассвет уже совсем скоро, если не патруль, то какие-нибудь туристы проедут мимо, подберут, доставят в госпиталь…
Хлопнул закрывшийся багажник. Приближающиеся шаги хрустели по каменистой почве. Удушающая, резко пахнущая жидкость плеснула Элайдже в лицо. Тогда он все понял. Ему не хватало воздуха чтобы рыдать, но слезы, смешиваясь с бензином текли по его щекам.
Лязг.