Хлуйдни Кох
- Сборник
- Новогодний конкурс (2024–2025)
Bwytith y cyfan y llwydni coch melltigedig,
Ond ni sylw'r Saeson, a bydd yn bleser iddynt.
Книга рифмованных проклятий Уэльса
(издание четвёртое, издательский дом «Оуайн и сыновья», Кардифф, 1997 год)
Для Лилибет время давно остановилось. Мир так долго был рыжим и пушистым, что она едва помнила что-то ещё. Она знала, что находится во дворце; что за его стенами бьются сердца миллионов её подданных, чья любовь питает её власть и поддерживает теплый свет, который так нужен Дуки, Сюзан, Медку, Сахарку, Виски, Шерри, Пчёлке… Она мысленно перечислила имена всех своих корги – вот уж что она никогда бы не забыла – и безмолвно удивилась их количеству. Тридцать четыре! Надо же, как много! Но это значит, что она на протяжении всех этих десятилетий делала всё верно: её рыжий друг хорошо кушал и рос. Лилибет принимала правильные решения – и эта нежность, льющаяся на неё из-за окон дворца, лучшее тому доказательство.
Вдоль ноги Лилибет нежно скользнул пушистый мех: это подошёл Дуки и коротко лизнул её коленку.
***
А началось всё в августе 1933 года, который Лилибет провела у Тиннов. Конечно, не одна; она приехала в Лонглит вместе с мамой, папой и даже маленькой Маргарет, которой предстояло отметить свой третий день рождения в этом большом поместье на границе Вилтшира и Сомерсета. Впрочем, Лилибет ни капли не сомневалась, что могла бы добраться до Лонглита и сама – ей уже семь лет, она умеет читать расписания поездов от «Брэдшоу» и схемы железнодорожных путей. Сначала надо попасть в Лондон… да, обычно их возит Реджинальд, но можно же дойти до Виндзора, и сесть на поезд, следующий до самого Чаринг Кросса, откуда, по словам папы, можно попасть в любое место мира. Конечно, Лилибет сумела бы сесть на поезд до Варминстера, что в этом сложного? Правда, ещё нужно купить билеты – вот это, пожалуй, будет посложнее, чем найти верную платформу и правильный поезд. Размышляя о гипотетическом самостоятельном путешествии, Лилибет обнаружила, что не знает, сколько стоил бы билет до Варминстера. Денег у неё было немного: соверен с портретом дедушки, который ей подарил на Пасху дядя Джорджи, да несколько шиллингов. Хватит ли этих монеток на билет? Папа как-то сказал, что дядя Генри потерял двести гиней на прошлых скачках. Насколько паровоз может быть дороже лошадей?
- Папа, а сколько стоят наши билеты? - спросила Лилибет, когда «Алиса в стране чудес» была дочитана, а пейзажи Уэссекса за окном всё ещё никак не заканчивались.
Тот удивленно опустил газету.
- Четыре фунта с чем-то, милая. Я точно не знаю, их покупал Реджинальд. А что такое?
И Лилибет охотно изложила свою идею о самостоятельном путешествии из Виндзора в Варминстер, которое продемонстрировало всем и каждому, насколько она уже взрослая и самостоятельная. Мама неодобрительно качала головой, зато папа её неожиданно похвалил, найдя лишь два недочёта в её плане: во-первых, Лилибет опять перепутала шиллинги и флорины…
- …а во-вторых, было бы неосмотрительно использовать золотой соверен всего лишь для покупки билетов, Лилибет. Их больше не выпускают. Это наша память об ушедших временах. Памятью платят лишь в исключительных случаях; для каникул в Лонглите вполне хватит чека.
Несмотря на сдержанные протесты мамы, папа пообещал, что устроит в Лонглите для Лилибет её собственное самостоятельное приключение.
***
Пребывание в Лонглите оказалось вовсе не таким интересным, как ожидала Лилибет. Поместье Тиннов под Варминстером было намного больше, чем её дом; и первые несколько дней она не без удовольствия исследовала его бесконечные коридоры, анфилады комнат, лестницы и ниши. Потом ей надоело, к тому же Юджин, мажордом Тиннов – удивительно похожий на их камердинера Реджинальда – отчитал её за неуместный интерес к помещениям и переходам для прислуги. Владелец Лонглита – Томас Тинн, маркиз Бат – был скучным усатым стариком, целый день дымившим трубкой. Папе с ним было интересно. Они могли целый день говорить про парламент и Уайтхолл, Индию и Россию, Германию и Ирландию, чугун, сталь и пушки. Мама занималась маленькой Маргарет. А Лилибет проводила время сама с собой между садом и библиотекой.
Всё изменилось к концу недели, когда в поместье прибыли дочери маркиза Бата – леди Элис и леди Мэри. Они приехали с детьми, так что уже скоро по саду и дому бегало с полдюжины ровесников и ровесниц Лилибет; и даже объединенные усилия Юджина и Реджинальда не могли привести их к порядку.
Впрочем, через несколько дней Лонглит потерял для детей своё едва обретенное очарование – он стал слишком привычен и обыден. Ситуацию спасло предложение леди Мэри отправиться на прогулку по окрестностям. Каждый день женская половина вместе с детьми и парой слуг устраивали то, что уважаемая папой Лилибет часть Континента называла la promenade, а презираемая – die Wanderung; то есть, они гуляли по полям и холмам, устраивая пикники с живописным видом на деревни или у диковатых ручейков, а потом возвращались домой усталые, но полные впечатлений. Девочки несли букеты полевых цветов, мальчики хвастались пойманными жуками и бабочками; маленький Бен – сын леди Мэри и будущий четвёртый барон Нанбёрнхольм – как-то принёс домой жуткого вида кость, найденную им в лесу. Лилибет и её подруги визжали (не столько от ужаса, сколько следуя приличиям), леди Мэри распорядилась немедленно выкинуть «эту мерзость», а проходивший мимо маркиз Бат, не выпуская трубки, буркнул:
- Лисья челюсть. Пора мальца на охоту брать…
Прогулки становились всё продолжительные; затем в схему добавился автомобиль, потому что кто-то предложил добраться до Бристольского залива и прогуляться у моря; а дальше экспансия Лонглита замахнулась на Уэльс – на одну из пятниц была запланировано путешествие в Гвент, по другую сторону залива. Лилибет уже предвкушала посещение удивительной страны зеленых холмов, овец, фей и языка без гласных, но за день до поездки мама объявила, что не сможет в ней участвовать: её продуло на заливе. А это означало, что дома останутся и маленькая Маргарет и, конечно, сама Лилибет.
Прежде чем Лилибет успела выбрать между трагической слезой, укоризненно скатывающейся по щеке на тарелку с бланманже, и драматическим плачем, папа неожиданно сказал:
- Пусть Лилибет едет сама. Леди Элис и леди Мэри за ней присмотрят.
- Берти, я не думаю, что это хорошая идея… - попыталась возразить мама.
- Она справится, - уверенно ответил папа и перевел взгляд на Лилибет, - Ты ведь справишься? На тебя можно положиться?
Лилибет энергично закивала.
***
Как это ни грустно было признавать, но Лилибет не справилась. Самое обидное, что она никак не могла понять, что она сделала не так. Они обогнули залив на автомобиле и, оставив его где-то под Ньюпортом, отправились смотреть старинные руины замка Грифидов. Взбираясь на очередной холм, Лилибет чуть отстала от остальных, потому что увидела в траве что-то необычное: рыжее, пушистое, переливающееся бликами. Она сошла с тропы, а дальше мир перевернулся вверх тормашками, потемнел, ободрал Лилибет отличное прогулочное платье и под конец больно ударил по коленкам.
Она стояла в полной темноте, беспомощно водя в ней руками.
- Леди Элис! Леди Мэри! - неуверенно позвала она. С каждой секундой её голос звучал всё громче и отчаяннее, - Кто-нибудь! Это Лилибет, я куда-то упала! Помогите! Помогите!
Крики Лилибет уходили во мрак, как камни в глубокий колодец. Никто ей не отвечал, но в какой-то момент она поняла, что её слышат. Что-то живое, обитавшее в этой пещере, внимательно изучало её, впитывало её запах и даже, кажется, несколько раз пощекотало пухом под коленками.
Лилибет представила себе, как бы повел себя на её месте дедушка. Вот он точно никого и ничего не боялся; наоборот, все боялись его. Он вдохнула и дрожащим голосом произнесла:
- Я вас… тебя… не боюсь! Я дочь герцога Йоркского и внучка короля этой страны. Властью, данной мне…, - тут Лилибет совсем сбилась и перешла на шёпот, - приказываю… вам появиться!
Пещера будто только и ждала этих слов. Пространство вокруг зажглось теплым оранжевым светом, и Лилибет увидела, что стоит по колено в тонких рыжих нитях, синхронно колеблющихся, будто луговая трава под ветром. Каждая из них светилась, как крохотная свечка; но этих нитей были миллионы, они свешивались со сводов пещеры и росли из её стен, освещая всё вокруг не хуже газовых ламп. Лилибет подумалось, что она стоит в центре свернутого в рулон рыжего ковра со святящимся ворсом, и эта ситуация была странной, нелепой, удивительной – но никак не страшной. Ужас покинул пещеру вместе с темнотой. И даже когда переливающийся свечным огнем мех вокруг стал вытягиваться, расти и обнимать её, Лилибет не испугалась – это наоборот было приятно и тепло, словно ласка пушистого домашнего зверька, ищущего внимания хозяина. Да этот рыжий ворс и был таким зверьком, только хозяин его давно оставил – но он только что нашел себе нового. Лилибет всё это поняла за секунду до того, как растворилась в рыжей вспышке.
Затем свет погас – но не полностью. Снизу, где-то у ободранных коленок Лилибет, дрожал теплый оранжевый огонек. Лилибет чувствовала его нетерпение, готовность помочь и пригодиться. Она осторожно пошла вперед, и огонек поскакал дальше, указывая ей путь. Через несколько минут колеблющийся мрак пещеры сменился глубокой синевой вечернего неба.
Лилибет стояла у подножия холма среди густых валлийских трав. Оказывается, уже вечерело. С востока наступала ночь, которую ещё с полчаса могли отсрочить последние лучи отступившего за горизонт солнца. Лилибет лихорадочно пыталась понять, что же ей теперь делать, как вдруг её размышления прервало влажное прикосновение чего-то теплого и чуть-чуть шершавого. Она опустила глаза и увидела рядом с собой вместо пещерного огонька собачку – пушистую, светло-рыжую, с вытянутыми треугольными ушками и короткими лапками. Из-за удивительного сочетания черного контура вокруг глаз и пасти, казалось, что та улыбается. Лилибет никогда не видела ничего подобного.
И ещё она каким-то образом знала, что собачка – часть той рыжей и пушистой силы из пещеры.
- Ты теперь будешь со мной? – спросила Лилибет, осторожно гладя мягкий мех между чутких ушей.
Собачка лизнула её руку и продолжила широко улыбаться.
- Тогда пошли скорей! Нам нужно найти вокзал. Представляю, как волнуются мама и папа. Мы должны как можно скорее вернуться в Лонглит!
Лилибет не знала, где тут ближайший вокзал, но вот собачка уверенно пошла от холма на север, и Лилибет, конечно, последовала за ней. Через двадцать минут они стояли на небольшом полустанке с названием из частокола согласных, а еще через четверть часа пришёл поезд на Бристоль, и Лилибет, обнимая нового друга, храбро шагнула в вагон, мысленно готовясь к сложным объяснениям с кондуктором – ведь билета у неё не было.
К её удивлению, старик в фуражке, чьи стальные очки так строго блестели, даже и не подумал спросить у неё билет. Радостно улыбаясь – совсем как её рыжий спутник – он проводил её на место у окна, уточнил, где она собирается выходить и даже помог пересесть в Бристоле на правильный поезд до Варминстера. В этом поезде ситуация повторилась: очередной кондуктор при виде Лилибет просиял улыбкой и стал предупредителен, как водитель лондонского кэба. Когда Лилибет смущенно объяснила ему, что ей дальше нужно добраться в Лонглит – а она не представляет, как это сделать без автомобиля – тот по прибытию в Бристоль вверил её вокзальному констеблю, который с уже знакомым Лилибет выражением нежности на лице отвел её в участок и сделал телефонный звонок. Через десять минут в двери стоял невозмутимый Реджинальд и страшно перепуганные мама с папой.
Замерев на заднем сидении автомобиля, Лилибет перебирала рыжий мех и размышляла, что всё-таки она была права и ездить на поездах одной совсем не сложно.
***
В конце сентября Лилибет вместе с родителями отправилась в Балморал. Осенью дедушка любил в компании своих сыновей охотиться на оленей, и это естественным образом превращалось в семейную встречу. Лилибет, правда, гостить в Балморале не любила – никто из её дядюшек детей пока не завёл, поэтому обычно пребывание там ей быстро наскучивало. Но в этот раз всё вышло иначе – ведь с ней рядом был Дуки. Так она назвала своего друга из валлийской пещеры.
Дуки оказался невероятно умным и верным спутником; он сопровождал Лилибет повсюду, даже спал в её комнате. Её родители к рыжему компаньону сначала отнеслись с сомнением – и даже подозрением, но – убедившись, что у Дуки нет ни блох, ни дурной привычки грызть мебель – всё же разрешили ему остаться. Папу, правда, смущало, что он не мог определить его породу (дворнягой Дуки совершенно очевидно быть не мог, это понимал каждый, кто его видел); и, отчаявшись, найти место для Дуки в справочнике пород, он вписал его туда сам. В англо-валлийском словаре нашёлся термин для «маленькой собаки» – «корги».
Но Дуки был не простой собакой, Лилибет это понимала. С его появлением мир изменился, и особенно отчетливо она это видела сейчас, прокравшись к двери в Ореховый салон, куда дедушка после обеда пригласил её папу и дядюшек. Обычно лакей у входа, заметив приближающуюся Лилибет, строго поднимал палец и прогонял её одним движением лица. Но в этот раз он лишь благодушно улыбнулся и пропустил Лилибет вместе с Дуки внутрь. Совершенно не ожидая такого же гостеприимства от дедушки или дядя Дэвида – старшего брата её папы – она бесшумно скользнула вдоль стены и укрылась за высоким креслом викторианской эпохи. Оттуда открывался отличный вид на овальный стол, за которым сидело пять фигур: дедушка и его сыновья.
После августовского приключения, некоторые вещи вокруг Лилибет стали выглядеть иначе. Например, каждый из собравшихся за столом был окутан удивительным сиянием – не мягким оранжевым, как тогда в пещере – а холодным и белым, похожим на свет полной луны ноябрьской ночью. Кто-то, как дядя Джорджи и дядя Генри, светился неярко. Папин свет был сильнее, ещё ярче сиял дядя Дэвид. А вот дедушка горел, словно прожектор маяка в полночь – излучаемое им сияние было столь густым и плотным, что Лилибет даже не могла разглядеть его лица или покрой пиджака. Эта бесконечная вспышка магния вокруг дедушки резала глаза, поэтому Лилибет устроилась так, чтобы между ней и светом была спинка кресла.
Не все люди были окутаны этим сиянием. Чуть-чуть светилась мама – намного слабее папы. Некоторое время назад в полумраке можно было разглядеть тонкий лунный блеск у малышки Маргарет. Некоторое свечение Лилибет видела у маркиза Бата и части его гостей. И, что интересно, Дуки проявлял самый живой интерес к таким персонам. Он с удовольствием облизывал Маргарет на протяжении недель (несмотря на её протесты), пока белое свечение почти не исчезло. Он бегал за маркизом Батом и остальными; маркиз потом жаловался, что «проклятая собака украла ленту от ордена Бани». Лилибет Дуки тоже облизывал, но очень редко, почти что неохотно. А сейчас его, вне всякого сомнения, крайне заинтересовали пять сияющих фигур. Прижав уши, Дуки бесшумно поплыл по ореховому паркету к столу.
- Дуки! – одними губами прошептала Лилибет, с ужасом представив, что случится, когда их заметит дедушка. Но пёс её не слушал. Он забрался под стол и с интересом закрутил головой.
А по иную сторону полированной столешницы продолжался разговор. Говорил дедушка:
- … и вот еще что. Я получил странные вести от молодого герцога Бофорта. Ваш кузен утверждает, что его монмутширские крестьяне нашли могилу Глиндура.
- Па, при всём уважении – кузен Генри тот ещё фантазёр, - махнул рукой дядя Дэвид, - Как-то раз он с совершенно серьёзным лицом рассказывал мне о восьминогой лошади, взявшей приз в Сент-Леджер. Потом выяснилось, что это был розыгрыш, который устроили Гасси и Кит из «Трутней». Они взяли мотоцикл и костюм лошади из…
- Дэвид, ради бога, сейчас не место для твоих нелепых историй! Помолчи и послушай, это касается и тебя лично. Я уверен, что это могила Глиндура. Я там был, вместе со своим астрологом. Он тоже уверен. Могила Глиндура открыта. Опять.
Сидевший под столом Дуки тем временем потянулся к дедушке, но тут же отскочил. Он тоже видел исходившее от него сияние, и даже, наверное, ощущал – как жар кузнечного горна или паровозной топки. Он хотел до него дотронуться, но понимал, что неизбежно обожжется. Лилибет яростно замотала головой, надеясь, что Дуки заметит, как она недовольна.
После небольшой паузы заговорил папа. Лилибет с сочувствием заметила, что он опять заикается. Он всегда говорил легко и свободно с ней, с Маргарет, с мамой – но при общении с остальными в его словах появлялись запинки и повторения. А уж перед дедушкой его речь дрожала и подпрыгивала, как спущенная с холма телега.
- Н-но ведь мо-могила Глиндура, да и с-сам Гли… Гли-индур…
- Берти, что ты там опять мямлишь?, - раздраженно прервал его дедушка, - Слава богу, меня сменишь не ты. Добрый британский народ не заслужил слушать это кудахтанье. Соберись и говори нормально!
Папа глубоко вздохнул и с явным усилием произнёс:
- Это…это миф. Глиндур – миф. Его мо-огила – тоже м-миф.
Дуки лизнул штанину дядя Дэвида и, тихо взвизгнув, отпрыгнул в сторону. К счастью, его никто не заметил. Свет дяди Дэвида тоже был слишком сильным для корги, он обжигал и ослеплял. Коротко обнюхав папины ботинки, Дуки занял позицию между тускло мерцающими дядей Генри и дядей Джорджи.
В это время дедушка раздраженно сделал раздраженное движение рукой. Из-за сияния не было видно, что именно – кажется, снял и протер очки.
- Дэвид, ты у нас принц Уэльский. Будь любезен, объясни своему младшему брату, чем отличается миф от исторического факта.
- Но я тоже очень слабо представляю, о чем идет речь, - с удивлением отозвался Дэвид, - Оуайн Глиндур точно был. Это лидер валлийского восстания против Короны в XV веке. А могила Глиндура… ну, видимо, он там похоронен? По-моему, никто не знает, где он умер. Так что могила вполне может быть и мифом. Кстати, Эдди из «Гуся и противня» как-то рассказывал…
Дедушка жестом велел ему замолчать.
- Это очень скверно, что вы так плохо знаете историю этой страны. Ладно Берти – корона, к счастью, достанется не ему. Милует Господь Англию от тряпки на троне. Но ты, Дэвид! Я ведь оставлю всё тебе, а ты так легкомыслен.
- Так может быть ты нас просветишь? – поинтересовался дядя Дэвид.
- Обойдётесь. Самое ценное знание – то, которое получено самостоятельно. Генри! – обратился он к третьему сыну, - Ты здесь самый надёжный. Подними Монмутширский инженерный полк и отдай им распоряжение выполнить Оранжевый приказ. Они должны знать, о чем идёт речь. Они его уже выполняли, почти триста лет назад.
Дядя Дэвид потряс головой.
- И что же это?
- Запечатывание могилы, конечно, - устало ответил дедушка, - она должна оставаться закрытой. Иначе нам всегда будет грозить опасность. Проклятье Глиндура уже уничтожило одну династию, нельзя допустить, чтобы наша стала следующей.
Его слова прервал металлический звон. Молчавший до этого дядя Джорджи, чью штанину беззвучно жевал Дуки последние несколько минут, вдруг воскликнул:
- Ах, проклятье!
- Что такое? – раздраженно отозвался дедушка.
- Мой Викторианский орден! Открепился и упал под стол… Ничего не понимаю, - забормотал дядя Джорджи, сложившись на стуле вдвое и шаря по полу руками.
- Кому я оставляю страну, Господи Иисусе, - вздохнул дедушка, - Теперь ещё ты, Джорджи. Так сложно правильно прикрепить железку к…?
- Эй! А ну-ка отдай! – воскликнул дядя Джорджи. – Тут собака, она его жует! Фу! Брось!
Лилибет не выдержала:
- Дуки! Дуки, ко мне!
Сияющий гигант во главе стола повернулся к ней.
- Что ты здесь делаешь, Лилибет? Это твоя собака?
Лилибет и раньше побаивалась дедушку: высокого, строгого, повелевавшего четвертью мира и лично уничтожившего три великих империи. Сейчас же, когда так изменился и больше походил на архангела Михаила с церковного витража, Лилибет была совершенно не в силах держать перед ним ответ. Пискнув что-то невнятное, она схватила Дуки в охапку и побежала что есть сил, прочь, прочь, как можно дальше!
Она пришла в себя в дальнем углу какой-то нежилой комнаты, заставленной мебелью под белыми чехлами. Довольно улыбающийся Дуки всё еще держал в зубах украденный орден.
- Боже мой, Дуки! Думаю, дядя Джорджи изрядно расстроится. Надо его вернуть.
Лилибет протянула руку, чтобы вынуть награду из маленькой пасти, как вдруг заметила, что орден тоже светится – едва заметно, даже слабее, чем сам дядя Джорджи. Дуки же, зажав его между лап, с огромным удовольствием облизывал белый крест. А потом без особого труда откусил от него, словно орден был сделан не из металла, а из сыра. Лилибет не верила своим глазам. Нужно будет обязательно показать Дуки ветеринару. Это же неправильно, если пёс ест металлические вещи. Он испортит зубы и желудок!
Дуки доел орден и счастливо улыбнулся. Ни зубы, ни желудок его совершенно точно не беспокоили.
***
Тогда, в августе, вернувшись из загадочной пещеры, Лилибет не стала углубляться в подробности своего неожиданного приключения. Она хорошо понимала, что история о светящейся рыжей пещере звучала бы странно – как и признание, что ей теперь видится сияние вокруг некоторых людей. Но после поездки в Балморал к ней зашёл папа – серьёзный, с непривычной морщинкой поперёк лба – и попросил рассказать всё. И Лилибет честно рассказала.
Папа велел ей ни о чем не волноваться, никуда не отпускать Дуки одного – как будто он хоть раз куда-то убегал от неё! – и, поручив её маме, куда-то срочно уехал. Вернулся он без малого через неделю и сразу же засел в библиотеке. Он проводил там целые дни, Лилибет почти его не видела, а проходя мимо, слышала лишь скрип кресла да шуршание страниц. Но однажды до неё донесся разговор – к папе пришёл гость. Замерев у двери в обнимку с Дуки, Лилибет внимательно прислушалась. Говорил незнакомец:
- … боюсь, выше королевское высочество, вы совершенно правы. Опознать могилу уже не получится: монмутширцы запечатали вход – но рассказ вашей дочери исчерпывающ. Я уверен, что это проклятье Глиндура. Его валлийское название звучит как «хлуйдни кох».
- Что нас ждёт?
- Сложно сказать. Проклятье породил не мятежник Глиндур, а валлийские жрецы, но сам Уэльс тогда давно был в упадке. Их летописи свидетельствуют об утрате знаний и многих навыков. Да и сами жрецы, вероятно, не знали, чего они хотят. По их замыслу, хлуйдни кох должен уничтожать английские королевские династии: «как ржа грызёт железо, как мох сжирает тёс», - с чувством явно откуда-то процитировал гость, - По всей видимости, Глиндур рассчитывал, что Ланкастеры, потревожив его могилу, получат последний удар от уже мёртвого королевства Уэльса.
- Вы не ответили на мой вопрос, Хершель, - с нажимом отозвался папа. Из его речи почти пропали запинки, - К чему нам готовится?
- Но я действительно не знаю! Ваш отец прав, могила доселе вскрывалась лишь один раз, почти триста лет назад. Как и сейчас, это сделала юная принцесса: Мария, старшая дочь несчастного короля Карла. Возможно, хлуйдни кох питает сродство к принцессам королевской крови, а может быть…
До Лилибет донеслось, как папа взволнованно ударил по столу.
- Хершель, понимаете ли вы, что говорите? Подлая казнь монарха, гражданская война, узурпатор Кромвель и оранжевый потоп из Нидерландов – это всё валлийское проклятье, разбуженное маленькой принцессой? Нас ждёт это? Мы погибнем, как еретики Стюарты?
Скрипнул стул. Тот, кого папа называл Хершелем, зашуршал бумагой и после небольшой паузы ответил:
- Трагедия Англии XVII века, без сомнения, вызвана хлуйдни кохом. Но уцелевшие валлийские манускрипты описывают хлуйдни коха так: это живой организм, наподобие разумной грибницы. С одной стороны, он питается королевской английской властью. Именно королевской и именно английской. Чем больше он её употребит, тем сильнее станет – чтобы поглотить ещё больше.
- И эта рыжая собачка у Лилибет… Она, получается….
- По всей видимости, такова зримая манифестация хлуйдни коха у вашей дочери. У принцессы Марии это выглядело иначе; во всяком случае, её лейб-медик Ливесей не упоминал никаких собак, - Хершель вдруг коротко усмехнулся, - Простите, ваше королевское высочество.
- Продолжайте.
- Так вот, а с другой стороны, хлуйдни кох, по всей видимости, может так же манипулировать королевской властью, отнимая её у владельца – но не поглощая самостоятельно. По крайней мере, целиком.
- Что это значит?
Хершель шумно выдохнул. Лилибет почувствовала, как тот задумался.
- Представьте себе, - медленно начал он, - представьте себе стакан воды. Вы без труда можете его осушить – достаточно протянуть руку и сделать несколько глотков. Выпить воду из ведра – допустим, у вас нет кружки, и вы столь же незнакомы с техникой питья из горсти, как Диоген Синопский – уже сложнее. А теперь вообразите, что перед вами железнодорожная цистерна с водой. Но при этом, вы достаточно сильны, чтобы сорвать кран или пробить дыру в её корпусе. Цистерна прохудится и больше не сможет удерживать воду, которая попросту разольется. Хотя и вам достанется несколько глотков.
- Но королевская власть – не вода, - задумчиво произнес папа.
- Именно! - воскликнул Хершель, - Власть, вытекшая из цистерны, которую пробил хлуйдни кох, не разольется по земле. Она перетечёт в другую цистерну, стоящую ближе всего…
- … по линии наследования.
На несколько мгновений повисла настолько пронзительная тишина, что Лилибет показалось, будто она слышит, как трутся друг о друга шерстинки на спинке Дуки.
Молчание нарушил папа:
- Никто. Не должен. Узнать, - тихо, но отчётливо произнёс он, - Вы дали мне слово, Хершель.
- И я его сдержу! – торопливо ответил тот, - Я чту наш договор. Для меня будет большой честь стать личным астрологом Его Величества, как когда-то мой дед. Вы можете полностью положиться на меня!
- Отлично. Когда я обсуждал ситуацию с Лилибет, она рассказала, что не может управлять собакой. Если собака – проявление этой… сущности; а она, как считаете вы, разумна, есть ли способ общаться с ней? Лилибет должна донести до неё, что меня трогать нельзя.
Лилибет задумчиво потрепала ушки Дуки, вытянувшегося у двери библиотеки так, что было видно чёрные подушечки на задних лапах. Конечно, папа, прав – последнее время Дуки проявляет к нему всё больше интереса. Наверное, потому, что в Маргарет и маме свечения уже не осталось. И Дуки действительно может быть очень непослушным.
- Я читал о валлийском ритуале сродства. Возможно, он позволит наладить контакт между вашей дочерью и хлуйдни кохом. Но…, - тут голос Хершеля дрогнул, - насколько я понял из его описания, речь идет о слиянии двух душ в одну… Если мы когда-нибудь захотим избавить принцессу от этого неприятного соседства, то лучше воздержаться от подобной процедуры. Я не уверен, что смогу их разъединить…
Конец фразы Хершель произнёс едва различным шёпотом. Так же тих и неразборчив был ответ папы. Подобный поворот беседы Лилибет категорически не понравился. Взяв Дуки на руки – чтобы тот не беспокоил папу – она решительно вошла в библиотеку.
Папа сидел за столом, обложившись книгами; рядом с ним, склонившись, стоял гость, которого он называл Хершелем: пожилой, высокий, с выбритыми висками и шапочкой седых волос на макушке; близоруко щурясь темно-зелёными глазами, он поправлял пенсне. Лилибет разглядела вокруг него легкое свечение – хотя и несравнимое с папиным. Дуки тоже его заметил и заинтересованно зашевелил ушами.
- Что ты здесь делаешь? – спросил папа, не без тревоги глядя на широко улыбающегося Дуки у неё на груди.
- Я никому не отдам Дуки, - твёрдо сказала Лилибет, - Никаких «разъединить». Я никому его не отдам. Ясно?
- Никто не собирается у тебя его забирать, - улыбнулся папа, - Наоборот, мы хотим тебе помочь лучше заботиться о нём. Сэр Джон Хершель знает один метод, он как раз мне о нём рассказывал.
- Да-да, это так, - протянул Хершель, - Правда, я должен буду ещё раз уточнить…
- Вот и отлично, - перебил его папа, - Лилибет, а теперь расскажи сэру Джону, как ты тогда в августе вернулась домой…
Больше всего Хершеля в рассказе Лилибет заинтересовали эпизоды общения с кондукторами и полисменом.
- Теперь я абсолютно уверен, что это хлуйдни кох, - возбужденно бормотал он, меряя шагами библиотеку, - Одним из обязательных свойств любого живого организма является метаболизм, то есть энергетический обмен. Хлуйдни кох питается властью, но что он выделяет? Мой валлийский источник говорит, что это зависит от его реципиента. В случае принцессы Лилибет это, очевидно, вибрации эфира, вызывающие любовь и нежность! Отсюда столь живое участие и готовность помочь со стороны незнакомцев. А вот хлуйдни кох принцессы Марии, бедного дитя жестокого семнадцатого столетия, порождал страх и ненависть, Господь его знает почему…
Папа сомневался:
- Отчего же эта нежность проявляется так избирательно? И вы, и я, ведем себя как обычно.
- Вы – королевское высочество, а я – баронет, - здесь Дуки на коленях Лилибет облизнулся, - У нас хлуйдни кох может лишь забирать, но не давать.
Лилибет тихо обмирала от восторга в кресле вместе с Дуки. Как всё это удивительно! Она теперь настоящая сказочная принцесса, с невероятным волшебным псом!
- Что ж, - произнёс папа, - Хершель, начните подготовку к ритуалу. Я не против домашних животных, но они должны слушаться хозяев.
Он подошёл к креслу с Лилибет и Дуки и протянул руку к носу корги. Дуки высунул розовый язык, но тут же убрал его обратно, замотав головой, словно перед ним был миска со слишком горячим супом.
- Пока что вы в безопасности, ваше королевское высочество, - прокомментировал Хершель, - Он недостаточно силён, чтобы взаимодействовать с вашей властью.
Папа улыбнулся.
- Вот именно поэтому нам нужно будет откормить этот рыжий половичок. Мне нужно, чтобы он не боялся самого короля.
***
В декабре 1936 года папа остановил автомобиль у ворот Букингемского дворца. Сидевшая на заднем сидении Лилибет открыла дверь и спрыгнула на занесённый снегом тротуар у высокой ограды. За ней из салона, как пушистые мячики выпрыгнули Дуки, Сюзан, Сахарок и Медок. Лилибет обернулась к машине – заросшей за последние три года густым рыжим мехом, знакомо мерцавшим в вечернем полумраке. Сидевший за рулем папа одним губами произнёс «Удачи».
Да, минувшие три года изменили многое. И в первую очередь, саму Лилибет.
Ритуал, проведенный Хершелем, из памяти почти стёрся. В голове Лилибет остались лишь отдельные воспоминания, вроде обрывков сна, который пытаешься вспомнить после пробуждения, спускаясь завтракать: ночь, свет луны на древних руинах, стыдная нагота, горький валлийский эликсир, вой Дуки… Но мир после него изменился даже сильнее, чем по возвращению из той пещеры в Гвенте.
С одной стороны, Дуки стал не просто компаньоном, а частью Лилибет: такой же, как её рука или нога. Она буквально могла им двигать – или оставлять на месте, если это требовалось. Вдобавок ко всему, Лилибет каким-то образом видела его глазами, слышала его ушами и ощущала гладкую прохладу паркета или шершавость гравия на парковых дорожках его лапками.
Королевская власть, чей свет Лилибет начала видеть после пещеры, теперь была не просто сиянием, а потребностью. Лилибет всегда, каждую минуту хотела коснуться её, взять себе кусочек, а потом ещё один, и ещё. Каждый раз, когда она видела папу, у неё пересыхало в горле – так ей хотелось вобрать в себя его свет. Папа сделал верный вывод и сократил личные встречи до необходимого минимума.
А ещё Лилибет теперь видела рыжий мех. Он вырастал везде, где проходила. Стоило заночевать в новом месте – и на следующее утро спальня напоминала пещеру Глиндура, такую же рыжую, пушистую, мерцающую. Лилибет чувствовала, что этот невидимый прочим мех, и есть живущий в ней хлуйдни кох, питающийся властью и выбрасывающий нежность. Именно последнее позволяло ей хотя бы немного держать себя в руках: слившись с хлуйдни кохом, Лилибет теперь ощущала народную любовь, вызванную шёпотом и шелестом огненных ворсинок, расползающихся по Англии. Это было необыкновенно приятно. И давало ей собственную власть; Лилибет ощущала, как нежность бежит по рыжим нитям и согревает теплым светом их всех: её, Дуки, и тот урчащий пук меха, поселившийся внутри после падения в ту пещеру.
Поток любви усиливался с каждым днём: последние три года её рыжая и пушистая половина становилась всё сильнее, впитывая свет власти тут и там. Папа и Хершель подготовили план: она начала с депутатов парламента, мерцавших тусклыми искрами отраженной власти Короны, потом точечно подъедала мелких аристократов в разных частях королевства. В один из моментов она утратила контроль и всё же бросилась на Хершеля: Дуки слизал его неяркий свет за какие-то полминуты. Но дворянством дело не ограничивалось, в ход шли любые символы королевской власти: ордена, медали, печати, ритуальные предметы гардероба, документы на гербовой бумаге – всё, что можно было достать и скормить Дуки, не привлекая внимания. Рыжесть и пушистость внутри Лилибет росла, но ей всегда хотелось ещё; поэтому она втайне подъела свет младших дядюшек, двоюродных бабушек, старой русской княгини из Фрогмор-хауса… Кого-то ещё, всех Лилибет не запомнила. Да и зачем? Они были лишь оболочками, упаковками, сосудами со столь нужным для Дуки светом.
Хорошее питание пошло хлуйдни коху на пользу. Незримый рыжий ковер, питавший Лилибет нежностью простолюдинов, рос; в некоторых его местах мех сплёлся в плотные пульсирующие колтуны. Один из них однажды раскрылся и из него выпрыгнул новый корги. Хохочущая от восторга Лилибет назвала её Сюзан – чтобы у Дуки была подружка. Следующей зимой за ней последовали Сахарок и Медок.
Летом 1935 года папа и Хершель провели эксперимент, чтобы посмотреть, насколько продвинулась Лилибет. Её пригласили на встречу с премьер-министром: нездорово выглядящим усатым старичком. Лилибет подвела Дуки и Сюзан поближе – и уже на следующий день газеты писали об уходе премьер-министра в отставку; его сменил высоколобый джентльмен без усов, но с ямочкой на подбородке.
Месяца за три до десятого дня рождения Лилибет, родители привезли ей в Сандригем – проститься с дедушкой. Тот лежал под балдахином, захлебываясь кашлем; лейб-медик шепнул отцу, что счёт пошёл на часы. Лилибет стоило больших усилий, стоя в мерцающей толпе родственников, держать Дуки и остальную банду в узде. Тогда же она поняла, почему Дуки в первый раз побоялся подходить к дедушке – даже сейчас, на смертном одре, он сиял так, что у Лилибет на глазах выступили вполне уместные слёзы. Ничего поделать с этим светом было нельзя: он обжигал, кусал за язык и сдирал рыжий мех.
Но так же Лилибет видела, как жаркий дедушкин свет плывёт по комнате и входит в дядю Дэвида, который сияет всё ярче – словно лампочка торшера, когда постепенно выкручиваешь регулятор до самого конца. Папа бросил на Лилибет вопрошающий взгляд. Она покачала головой: не сейчас. Пока что она не может.
На следующий день лакированный радиоприемник в гостиной объявил о смерти дедушки. На престол вступил дядя Дэвид. К морщинке поперёк папиного лба добавилась пульсирующая жилка у виска.
1936 год прошёл в отчаянных сборах силы для хлуйдни коха. Лилибет колесила по стране, подъедая аристократов по спискам, подготовленным папой и Хершелем – те состояли преимущественно из нижних ярусов феодального мезонина, чье пресечение и вымирание не вызвало бы шума.
И вот, настал декабрь. Лилибет сочли готовой.
Она прошла мимо гвардейцев у входа: стоя по колено в незримом огненном меху, они, при виде Лилибет, лишь нежно улыбнулись. Их любовь грела её, как глоток рождественского пунша.
Дядя был на втором этаже дворца, в рабочем кабинете: Лилибет чувствовала окружавшее того сияние сквозь стены и двери; оно звало; оно пульсировало; оно тянуло к себе гибкие ворсинки встрепенувшегося хлуйдни коха. Всё сильнее колотилось сердце, ступени парадной лестницы гулко били по пяткам и расцветали оранжевым газоном.
Лакей в коридоре – наверняка имевший строгую инструкцию от дяди никого не пускать – встретил Лилибет теплой улыбкой и с поклоном растворил двери кабинета. Дядя Дэвид стоял у окна.
Впервые за многие дни у Лилибет в груди шевельнулось сомнение: свет дяди всё ещё был слишком силен. Рыжие хвостики и ушки за её спиной нерешительно поникли. Что, если они даже сейчас пока не готовы пробить дядюшкино право на трон, выбросив поток серебристой власти вниз, к автомобилю, в котором Лилибет ждал папа? Лилибет неуверенно сделала шаг назад и немедленно споткнулась об упитанное рыжее тельце; кажется, это была Сюзан. Из кармана, спрятанного среди складок юбки, выкатился солнечно блестящий кругляш. «Соверен с дедушкой», вспомнила Лилибет. «Конечно, он ведь тоже имеет в себе сколько-то королевской власти». На отчеканенный в золоте дедушкин профиль опустились четыре носа, растащившие его так же быстро, как какую-нибудь галету к чаю.
- Лилибет? Что это значит?
Сияющая лунным серебром фигура отошла от вечернего окна и сейчас нависала над Лилибет. Свет всё еще слепил, но уже не пугал так сильно, поэтому она всеми шестнадцатью лапками, восьмью ушками и четырьмя пастюшками – маленькими, но полными острых зубов – бросилась прямо на него. Дядя, сбитый пушистыми молниями, упал на расписной джайпурский ковер, стремительно покрывавшийся густым рыжим мехом.
Хрустели на зубах ордена, трещал шёлк лент, по ковру разлетались клочья мундира. Под истошный вой и хрип дяди Дэвида, свет утекал к окну и бурным водопадом падал в сад, стекая в незримую воронку, которая сидела за рулем автомобиля у ворот дворца. Корги весело носились в бурлящем потоке света, трепля оторванные погоны и слизывая перламутровое сияние.
- Гастингс! Гастингс, на помощь! – кричал дядя. В кабинет неторопливо вплыл давнишний лакей, - Гастингс, зови охрану! Срочно, охрану!
Лакей умильно улыбнулся.
- Вы так трогательно играете со своей юной племянницей и её собачками. Просто очаровательно.
Когда поток света иссяк, Лилибет и её корги покинули кабинет.
***
- … я должен им доказать, и я им докажу. Я всегда был достоин этого престола. Отец называл меня недостойным слабаком. А в чём его величие? В том, что он выиграл Великую войну? Так я выиграю свою; если понадобиться, я её развяжу – и всё равно выиграю. Отец уничтожил континентальные империи? Я снесу ту же Германию до основания, там будет одно большое картофельное поле. Старшинство – чушь, Дэвид никогда не был достойнее меня. В чем достоинство родиться на год раньше? Я уже доказал каждому из них, что я сильнее. Трон предназначен мне! Дай мне двадцать, ладно пятнадцать лет, чтобы я показал себя, чтобы меня запомнили, чтобы в истории Британии появилась новая глава… Дальше будешь ты – и делай, что хочешь. Тебе простят что угодно, тебя же все обожают. Корми своих корги премьер-министрами, пей власть из мужа и детей, скорми валлийскому чудовищу колонии и доминионы, преврати Лондон в грибницу – и мне, и им будет наплевать. Просто дай мне мои заслуженные два десятилетия власти…
Лилибет слышала этот спич много раз, так что слова проходили мимо её ушей. Перед ней был сосуд со светом, который мог стать её – достаточно лишь потянуться, бросить рыжие молнии вперёд, вцепиться зубами в пиджак, пробить сияющую стену и утонуть в лунном блеске… Ждать двадцать лет? Но зачем? Для чего? Хлуйдни кох хочет кушать. Ему нужно расти. А ей нужно больше нежности.
Она посмотрела на Дуки.
- Буйтис э кыван э хлуйдни кох мэлхтигедиг, - кивнул тот.
- Он ни сылур Сайсон, а быс эн блесэр идынт, - шевельнула ушками сидевшая слева от него Сюзан.
И Лилибет не стала ждать. По рукам и щеками скользнула пушистая шёрстка, и чей-то вопль растаял в серебряной вспышке
***
От Плимута до Керкуолла, от Норвича до Глостера раскинулось невидимое обычному глазу поле рыжего меха. Шестьдесят миллионов подданных, утопая в этом ворсе, питают свою любимую королеву восхищением и нежностью, которые по миллиарду огненных нитей сбегаются в тронный зал Букингемского дворца. Там, среди густейшей рыжины, на пушистом троне из солнечного меха, спит девочка – и сладко улыбается во сне. Собранная незримой шерсткой любовь горит внутри неё ярчайшей апельсиновой звездой, теплым фонарём королевской власти, освещающим целый остров во мраке мира, лишенного таких чудес. Вокруг трона возится стая коротконогих собачек с вытянутыми ушками. Иногда одна из них, улыбаясь, подходит к девочке и облизывает ей коленку.