Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Симфония девятого месяца

Сборник
Девчачий конкурс (2026)

К.Деткин

Симфония девятого месяца

Глава 1.

На девятом месяце ты уже не ходишь — ты перекатываешься, как гружёный лесовоз на раздолбанной грунтовке.

К тридцать шестой неделе мой живот превратился в огромный, тугой арбуз, который жил своей собственной, абсолютно автономной жизнью.

Малыш внутри весил уже под три килограмма и, судя по ощущениям, круглосуточно занимался там джиу-джитсу, регулярно пробивая мне печень и упираясь пятками прямо под рёбра.

Каждое утро начиналось одинаково. Я сползала с кровати через бок, тяжело опираясь на отёкшие, похожие на брёвна лодыжки.

Ступни за ночь наливались так, что домашние тапочки-чуни натягивались со скрипом. Первым делом — взвешивание и замер давления.

Электронный тонометр безжалостно выдавал 135 на 85, а весы упрямо фиксировали плюс шестнадцать килограммов от добеременного веса.

Настоящий, суровый реализм поздних сроков: пигментная полоса через весь живот, изжога даже от глотка тёплой воды, вечная одышка и бандаж, который врезался в кожу под пупком, оставляя багровые, зудящие следы.

Я устроилась на ортопедической подушке перед огромным тридцатидвухдюймовым монитором. Работа на удалёнке была моим единственным спасением и проклятием одновременно.

Будучи ведущим бэкенд-разработчиком, я могла часами не выходить из своей однокомнатной брежневки, созерцая, как строчки кода на Python сменяют друг друга.

Мой мозг, затуманенный гормональным коктейлем и бесконечным приёмом магния Б6, утрожестана и фолиевой кислоты, со скрипом, но ворочал логическими цепочками.

Делать ЭКО в тридцать два года, будучи абсолютно одинокой — то ещё приключение.

Из близких у меня осталась только мама, которая жила на другом конце города и раз в три дня присылала в Max открытки с котиками и рецептами гипоаллергенных супов.

Всё. Больше никого. С отцом ребёнка мы расстались восемь месяцев назад, прямо перед моим вторым, победным переносом эмбриона.

Мой бывший муж, Серёжа, был профессиональным футболистом. Ну как футболистом — когда-то подавал надежды во второй лиге, но после тяжёлой травмы мениска с большим спортом завязал.

Впрочем, пристроили его неплохо: он числился «главным скаутом по молодёжному направлению» в одном местном подшефном клубе, который спонсировал какой-то нефтеперерабатывающий завод.

Работы там было — кот наплакал, зато платили Серёженьке регулярно и очень прилично, контракт капал исправно. Из-за этой непыльной работы у него образовалась куча свободного времени.

Обычно Серёжа сутками пропадал на окраине района, в гаражах — у своего приятеля Пашки, который держал там автосервис в тройном боксе.

Но в тот душный июльский день на город налетел жуткий шквальный ливень с градом. Непогода ломала тополя, заливала смотровые ямы, и работать в боксе стало невозможно.

И они с Серёжей решили переместиться в Пашкину квартиру на девятом этаже нашего же подъезда — просто попить пиваса, переждать грозу и посмотреть старые матчи.

— Маш, ну мы просто пиво пьём, пацанские разборы, — лениво отмахнулся Серёжа по телефону, когда ливень уже стих. — Посидим у Пахи на кухне, поболтаем. Кто, если не я?

Я верила. Ну а почему нет? Два физрука нашли друг друга, пьют «Жигулёвское», смотрят Лигу Чемпионов под чипсы.

Обычное мужское братство спальных районов. Пока мне срочно не понадобился оригинал СНИЛСа Сережи — нужно было подавать документы на очередную квоту в клинику репродукции, а у меня поджимали часы приёма.

Телефон мужа, как назло, был вне зоны.

Паспорт и телефон сунула в глубокий карман халата, натянула шлёпанцы, поднялась на лифте на девятый этаж и подошла к Пашкиной квартире.

Изнутри донёсся какой-то глухой, неритмичный стук и приглушённое, судорожное дыхание. Словно кто-то тяжело тренировался.

Я дёрнула ручку — дверь оказалась незапертой, замок просто щёлкнул, и створка мягко отошла в сторону.

— Серёж? — тихо позвала я, переступая порог.

Звуки доносились из глубины квартиры, из спальни. Это не было похоже на разговор двух пьяных мужиков. Это были хлёсткие, влажные хлопки, перемежающиеся с хриплыми, гортанными стонами.

Любопытство, смешанное с нехорошим предчувствием, заставило меня идти тихо, почти не дыша, придерживая рукой полы халата.

Двать в спальню Пашки была приоткрыта настежь. Из окна, сквозь дешёвые пластиковые жалюзи, падали ровные, раскалённые полосы июльского света, разрезая полумрак комнаты на аккуратные дольки.

На огромной двухспальной кровати, среди скомканных простыней в леопардовый рисунок, происходило то, что мой мозг отказывался обрабатывать.

Там были они. Мой муж, бывший нападающий Сережа, и автомеханик Паша.

Серёжа, абсолютно голый, широкоплечий, со своим рельефным футбольным торсом и шрамом на левой ноге, стоял на коленях, тяжело упершись мощными руками в спинку кровати так, что побелели костяшки пальцев.

На его пояснице крупными каплями блестел пот. А Пашка, крепкий, жилистый, с татуировкой трассы Нюрбургринг на лопатке, ритмично и яростно вколачивал в него всю свою рабочую силу.

Он хватал Серёжу за бедра своими мозолистыми, вечно забитыми мазутом пальцами, оставляя на бледной коже мужа тёмные, грязные следы.

Серёжа при каждом толчке откидывал голову назад, шумно, со свистом втягивая воздух сквозь зубы, и тихо, умоляюще шептал: «Пах… сильнее, Пах… давай».

На прикроватной тумбочке среди пустых банок из-под пива стоял открытый тюбик импортной силиконовой смазки, которую Пашка обычно приносил из автосервиса для резиновых уплотнителей.

Мир схлопнулся. Я застыла в дверях, глядя, как полоса света падает на ритмично двигающиеся, переплетенные мужские тела, как лоснится от пота Сережкина спина, которую я ещё утром мазала фастум-гелем.

Меня не затошнило, нет. Внутри просто выключили звук и свет. Я бесшумно попятилась по коридору, вышла в тамбур и аккуратно, до щелчка, прикрыла за собой дверь.

В тот же вечер Серёжа собрал свои брендовые спортивные сумки и съехал. Больше мы не виделись, общаясь только через юриста.

...Монитор моргнул, вырывая меня из воспоминаний. Я тяжело вздохнула, положив ладонь на острый, ходящий ходуном живот.

— Ничего, малыш, — прошептала я в пустоту душной комнаты. — Прорвёмся. Мы вдвоём.

Часы в углу монитора показывали два часа ночи.

Июльская ночь дышала в открытое окно тяжелым, душным зноем, пахло прибитой дневным ливнем пылью и перегретым бетоном. Спальные районы вокруг давно вымерли.

И тут моё внимание привлёк старый уличный фонарь-кобра, установленный на ржавой металлической ноге прямо напротив моего четвертого этажа.

Вообще-то я уже не раз наблюдала эту картину за последние месяцы: старая советская железяка периодически барахлила.

Но сегодня соседний фонарь на углу дома полностью погас. Из-за этого судорожное, ритмичное мигание Кобры в кромешной темноте двора стало неестественно резким, мертвенно-желтым.

Оно так яростно бросалось в глаза, что игнорировать его было невозможно. Каждая вспышка пробивала щели в жалюзи и рваными кусками кромсала полумрак моей комнаты, падая прямо на клавиатуру и отражаясь в мониторе.

Глава 2.

Строчки кода на экране лениво ползли вниз. error_code: 504. Gateway Timeout. Сервер упорно не хотел отдавать ответ. Я подпёрла подбородок рукой, чувствуя странную, свинцовую тяжесть в затылке.

В ушах тонко, на одной ноте звенело. Тошнило уже третий час подряд — обычное дело для моего зашкаливающего прогестерона, но в эту ночь к тошноте добавился какой-то странный, едва уловимый привкус железа на языке.

Глаза резало, а мысли ворочались медленно, словно продирались сквозь густой кисель.

За окном в абсолютной темноте двора судорожно дёргался фонарь. Вспышка. Вспышка. Пауза. Вспышка.

Рваный жёлтый свет бил по глазам, отражался от глянцевого пластика монитора и падал прямо на мою левую руку. Пальцы лежали на корпусе клавиатуры.

Я поймала себя на том, что механически, абсолютно бездумно покачиваю указательным пальцем в такт этому свету. Тап. Тап. Пауза. Тап.

Так бывает, когда зависаешь над сложной задачей: мозг отключается, и ты начинаешь совершать дурацкие, циклические действия. Барабанишь по столу, крутишь ручку, качаешь ногой.

Я заставила себя сосредоточиться на мониторе, но палец продолжал жить своей жизнью, послушно копируя ритм мертвенно-жёлтого плафона. И тут до меня дошло. Вспышки не просто барахлили. У них была структура.

Одни были совсем короткими — яркий, резкий укол света, едва успеваешь моргнуть. Другие тянулись дольше, словно старая советская релюшка внутри Кобры залипала и никак не могла разомкнуть цепь. Длинный свет. Короткий свет.

— Ну точно, — прошептала я в пустую комнату, и мой собственный голос показался мне каким-то глухим, будто я сидела под водой.

В голове всплыла глупая, детская ассоциация. Чисто по фану, чтобы хоть как-то отвлечься от душной тошноты и зависшего сервера, я открыла новую вкладку в браузере.

Пальцы со скрипом набили в поисковой строке: азбука морзе декодер онлайн. Наверное, беременный мозг окончательно размяк от гормонов.

Это как в лесу кукушку спрашиваешь, сколько лет тебе жить осталось — абсолютно бессмысленное, весёлое дурачество посреди глухой ночи.

Я вывела декодер на левую половину экрана, а правую оставила под окно с кодом.

Фонарь за окном на секунду погас полностью, словно давая мне время приготовиться. А потом выдал плотную, уверенную серию.

Я уставилась на Кобру, ловя глазами ритм и вручную вбивая точки и тире в текстовое поле декодера. Точка. Тире. Точка. Точка.

Экран мигнул. Декодер выдал первую букву: Л.

У меня пересохло во рту. Я сделала судорожный глоток остывшей воды, но тошнота только сильнее подкатила к горлу, заставив сердце бешено заколотиться где-то в районе ключиц.

Фонарь продолжал упорно пробивать жалюзи. Тире. Точка. Тире. Точка.

На экране появилась вторая буква: Ё.

— Да ну, бред, — забормотала я, чувствуя, как по спине пробежал странный, ледяной холодок, совершенно не вяжущийся с духотой в комнате. Ладони мгновенно стали липкими.

Я хотела закрыть вкладку, но глаза словно приклеились к этому жёлтому плафону за стеклом. Он мигал с какой-то гипнотической, непреодолимой силой. Каждая вспышка отзывалась странным, глухим стуком у меня в висках. Я послушно, как автомат, продолжала вбивать символы. Ритм становился быстрее, чётче, словно кто-то на том конце злился, что я не успеваю.

Буквы одна за другой лезли на экран, складываясь в слова. Строчка удлинялась, и когда декодер наконец затих, я прочитала текст целиком.

Л Ё В А С П О Р Т И В Н Ы Е Ш Т А Н Ы

У меня перехватило дыхание. Живот мгновенно стал каменным от тонуса, малыш внутри судорожно и больно пнул меня под рёбра, словно тоже почувствовал этот дикий, первобытный ужас.

Лёва. Мой синий плюшевый лев со сломанным пластмассовым носом. И мои первые спортивные штаны с тремя белыми полосками, которые мама с огромным трудом достала мне через каких-то знакомых к первому классу.

В сентябре восемьдесят девятого года, когда трещал по швам Советский Союз, я пошла в них на свою самую первую линейку, а Лёва остался сидеть на подоконнике нашей старой хрущёвки.

Это было моё советское детство, осколки которого давно стёрлись из памяти. Об этих штанах и игрушке не знал вообще никто в мире.

Даже мама, наверное, уже тридцать раз забыла, куда выбросила этого льва перед дефолтами и переездами.

А старый советский фонарь за окном знал.

Экран монитора внезапно пошёл мелкой, радужной рябью. Звук в ушах усилился, превратившись в плотный, гудящий гул работающего трансформатора.

Кобра за окном снова качнулась на своей ржавой ноге, и до меня донёсся отчётливый, металлический щелчок.

Глава 3.

Гул в ушах сделался настолько плотным, что я перестала слышать собственное дыхание.

Зато малейший звук внутри тела отзывался оглушительным эхом: я слышала, как с сухим шелестом закрываются клапаны моего бешено колотящегося сердца, как густая кровь с трудом толкается по венам.

Металлический привкус на языке превратился в чистую, едкую кислоту, от которой сводило челюсть.

Тошнота накатывала уже не волнами, а стояла неподвижным, маслянистым комом прямо в горле. Кожа на лице онемела, покрывшись ледяным потом, а кончики пальцев кололо так, словно по ним пустили слабый ток.

Малыш внутри затих, сжавшись в тугой, каменный комок, и этот тяжёлый груз внизу живота тянул меня к полу свинцовой силой.

Фонарь на улице выдал яростную, пулемётную серию вспышек, и онлайн-декодер послушно выплюнул финальную строчку:

З А Й Д И Н А С А Й Т Ф О Н А Р Ь Т О Ч К А Р У

Я тупо уставилась на экран. Рука с мышкой дрожала так, что курсор прыгал по рабочему столу.

В голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Всё, Маша, приплыли. Здравствуй, постродовой психоз на опережение. Гормоны окончательно выжгли тебе мозг, ты сходишь с ума».

Больным, безумным усилием воли я попыталась заставить себя закрыть все вкладки, выключить компьютер и просто лечь в кровать. Но пальцы, словно ведомые чужой невидимой нитью, упрямо вбили адрес в поисковую строку.

Экран на секунду почернел, а потом вспыхнул ровным, ослепительно-жёлтым светом. Весь интерфейс исчез. Монитор начал пульсировать — синхронно, герц в герц с Коброй за окном.

Жёлтый взрыв на экране — жёлтый удар из окна. Вспышка — вспышка.

Этот безумный стробоскоп поймал меня в петлю. Я не могла моргнуть, не могла отвести взгляд. Монитор зашивал в мой мозг какую-то чужеродную подпрограмму, взламывая сознание, как дешёвый скрипт.

Глазное дно обожгло дикой болью, изнутри черепа словно завертелись ржавые шестерёнки. И вдруг декодер стал не нужен. Рваный гул в ушах распался на чёткие, вибрирующие звуки.

Фонарь заговорил со мной напрямую. Его голос был металлическим, скрипучим, соткавшимся из скрежета ржавого железа.

— Я знаю, что ты мне не веришь, — проскрипел фонарь прямо у меня в голове, угадывая панический страх. — Думаешь, у тебя едет крыша? Проверим.

— Прямо сейчас старый Семеныч из квартиры снизу проснется, поплетется в туалет и спросонья со всей дури хлопнет дверью. Считай до пяти.

Я замерла, вцепившись ногтями в край стола. Мозг судорожно цеплялся за остатки рациональности. «Это галлюцинация, — твердила я себе. — Фонарь не может говорить, соседи спят, сейчас ничего не произойдёт…»

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Снизу, через вентиляционную отдушину и трубы стояка, донесся тяжелый, отчетливый шаркающий шаг. А через секунду в тишине ночи грохнуло так, что у меня чашка на столе звякнула.

Старая деревянная дверь внизу с размаху захлопнулась, и Семеныч глухо, простуженно закашлялся на весь стояк.

Я осела на ортопедическую подушку, ловя ртом воздух. Внутри всё заледенело от дичайшего, абсолютного ахуя.

Логика, здравый смысл, тридцать два года трезвой жизни — всё это рассыпалось в прах. Мои сомнения сгорели.

Этот кашель и грохот снизу доказали: это не бред. Неужели это реальность? Всё, что происходило — происходило на самом деле.

«Убедилась? — вкрадчиво проскрипел железный голос Кобры, и ржавые сочленения плафона над асфальтом выдали короткий, торжествующий скрежет.

— А теперь слушай меня. Они идут, Маша. Адская псарня спустила своих пылающих гончих. Они близко. Твоя коробка больше не защитит тебя. Возьми сталь. Иди под мой свет. Только там спасёшься».

Глава 4.

Я поднялась. Живот тянуло вниз так, что пришлось согнуться пополам, придерживая рукой полы халата. Шагая как во сне, я доковыляла до тёмной кухни.

Рука сама, без малейшего колебания, нащупала на магнитной ленте самый большой шеф-нож — тяжёлый, с тридцатисантиметровым стальным лезвием.

Холод металла на мгновение отрезвил ладонь, но пульсирующий жёлтый свет из окна, пробивающийся сквозь жалюзи, неумолимо звал, сигнализируя о надвигающейся катострофе.

Тяжело дыша, волоча отёкшие ноги в домашних шлёпанцах, я вышла в подъезд. Лифт, как назло, стоял мёртвым грузом где-то наверху — видимо, реле окончательно выбило после дневного шторма.

Я спускалась по бетонным ступеням пешком с четвертого этажа, держась свободной рукой за склизкие, холодные перила.

Каждый шаг отзывался в пояснице тупой, режущей болью, а малыш внутри словно замер, ожидая, чем закончится это безумие.

Я вывалилась из подъезда во двор. Воздух на улице после ливня был неподвижным, густым и душным. Прямо посреди двора, разрезая тьму, горел единственный круг жёлтого света.

Я шагнула в него и встала ровно под плафон. Кобра над моей головой натужно зашипела, качнулась на своей ржавой ноге, и её голос прогрохотал прямо у меня в черепе:

«Теперь твой клинок заряжен древней силой Тёмных Недр. Рази без пощады».

Я посмотрела на кухонный нож в своей руке. Сталь внезапно потеряла свой будничный вид: лезвие пошло хищными волнообразными узорами, вытянулось и превратилось в тяжёлый, обоюдоострый магический кинжал.

Из самого центра рукояти, прямо между моих пальцев, вырвалось холодное голубое пламя, окутав сталь призрачным, гудящим сиянием. Кинжал был ледяным, но гудела горела, словно я схватилась за оголённый провод.

И тут из густой темноты детской площадки вышли они.

Это были адские гончие. Огромные, поджарые твари с облезлой, словно опалённой в огне шкурой и горящими, окровавленными пастями.

Из их пастей крупными каплями капала светящаяся ядовитая слюна. Стая мгновенно окружила кольцо света, глухо, утробно рыча и припадая к земле.

Мой живот свело жуткой, болезненной судорогой от страха, ребёнок внутри отчаянно забился, но отступать было некуда — за границей круга стояла непроглядная, мёртвая тьма.

Вожак стаи, щеря гнилые клыки, прыгнул первым.

Я перехватила поудобнее рукоять, рванулась навстречу, превозмогая дикую тяжесть внизу живота, и с размаху вогнала пылающий кинжал твари прямо в шею. Раздался влажный, костяной хруст.

Голубое пламя шибануло в стороны, выжигая шерсть зверя. Вторая гончая тут же вцепилась мне в подол ситцевого халата, пытаясь повалить на асфальт.

Я закричала, каким-то чудом устояла на ватных ногах и обратным ударом сверху вниз рассекла чудовищу морду. Брызнула тёмная, густая жидкость.

Остальные три твари, скуля и поджав хвосты, с визгом ломанулись обратно в темноту кустов.

«Это лишь разминка, Маша, — Кобра надо мной замигала, её свет стал неровным, прерывистым. — Приближается Хозяйка Тьмы. Самое серьезное испытание».

Воздух над двором внезапно закрутился холодным вихрем. Поднялась сухая пыль, зашелестели изломанные днём тополиные ветки.

Из темноты, плавно паря в полуметре над землёй, выплыла Ведьма. Её лицо было сморщенным, безумным, обтянутым пергаментной кожей, а из разинутого рта вылетали страшные, шипящие проклятия.

Она встала строго за границей жёлтого круга, вне досягаемости моего клинка, и начала бешено взмахивать скрюченными руками.

Я в панике прижала руку к животу. Я чётко знала — наружу выходить нельзя, там Тьма, она сожрёт меня и моего ребёнка за секунду.

Но Ведьма выкрикивала заклинания всё громче, и я почувствовала, как Кобра надо мной начинает слабеть. Жёлтый круг света сужался, сжимался под натиском темноты, как удавка.

Ещё чуть-чуть — и Ведьма дочитает своё заклятие, фонарь погаснет, а тьма сожрёт нас. Хтонический ужас сковал мне горло, лёгкие горели, я задыхалась, не в силах даже поднять кинжал.

«Я дарую тебе Дыхание Огня! — взревел фонарь в последний раз, выдав мощнейшую вспышку. — Выжги её!»

Внутри меня, прямо из желудка, поднялся невыносимый, адский жар. Горло обожгло огнём. Я широко разинула рот и со всей силой, какая оставалась в моих измученных лёгких, выдохнула вперёд.

Из моего рта вырвался колоссальный, ревущий столб яростного пламени. Огненный поток ударил Ведьме прямо в лицо.

Она страшно, истошно закричала, моментально вспыхнула, как сухая солома, и, бешено сбивая с себя пламя руками, с визгом отбежала глубоко во тьму.

Силы мгновенно оставили меня. Кинжал выпал из ослабевших, дрожащих пальцев, глухо звякнув о камни. Ноги подкосились, и я рухнула на колени, а затем — лицом прямо на жёсткий асфальт.

Я лежала, тяжело, со свистом хватая ртом воздух. Губы горели. Изнутри, прямо из глубин пересохшего горла, всё ещё вырывались последние, рваные остатки голубого призрачного пламени.

Они толкались наружу короткими, угасающими вспышками, но с каждым разом этот огонь становился всё слабее, бледнее, пока окончательно не превратился в обычные, тягучие человеческие слюни с жутким вкусом желудочного сока и желчи.

С угасанием этих призрачных искр свинцовая пелена с хрустом спала с моего мозга. Словно в темноте резко щёлкнули выключателем.

Интоксикация отступила, магия растаяла за долю секунды, и реальный мир с размаху ударил по моим глазам во всей своей уродливой, зловещей наготе.

Я стояла на четвереньках посреди ночного двора брежневки. Никакого волшебного пламени не было и в помине. Вокруг пахло тухлятиной и дешёвым кошачьим кормом.

Прямо передо мной в луже тёмной крови лежали два окровавленных трупа крупных бродячих псов, которых я только что в беспамятстве искромсала обычным кухонным шеф-ножом.

Чуть дальше, на асфальте, завывала и каталась со стороны в сторону заблеванная, безумная старуха — та самая баба Катя с первого этажа, которая каждую ночь выносила сюда обрезки мяса для калечной стаи.

Моё «живое пламя», которым я только что выжигала Ведьму, капало с нее на асфальт. Мощнейший рвотный рефлекс прилетел прямо в лицо сумасшедшей бабке, когда та подошла слишком близко.

Из подъездов уже выбегали испуганные соседи в домашних халатах.

Кто-то истошно орал на весь двор про милицию и скорую, а Семёныч из квартиры снизу уже бежал ко мне, размахивая руками и крича на ходу: «Машка, Ты чего натворила-то, девка?!»

Я попыталась опереться на ладони, чтобы отползти от собачьих туш, но в этот момент внутри моего живота что-то громко, отчётливо хрустнуло. Будто лопнул натянутый до предела водяной пузырь.

И в ту же секунду по моим голым ногам из-под ситцевого халата горячим, хлынувшим потоком потекло что-то тёплое. Хлынуло много, заливая шлёпанцы и мгновенно смывая кровь и грязь с асфальта.

Воды. У меня отошли воды на тридцать шестой неделе посреди двора, усеянного трупами собак. Сознание, не выдержав дикого болевого шока, страха и гормонального взрыва, стремительно поплыло.

Я окончательно вырубилась, проваливаясь в спасительную, глухую темноту июльской ночи под крики сбегающихся соседей и далёкий сирен колыхающейся на горизонте скорой.

Глава 5.

Холодный, резкий запах нашатыря с размаху ударил в нос, вышибая из обморока. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от слепящего казенного света люминесцентных ламп.

Потолок медленно вращался. Я лежала на каталке, завернутая в жесткую, пахнущую прачечной простыню. Вокруг грохотали колеса, звенели железные утки, кто-то громко переговаривался на ходу. Родблок. Центральный роддом.

И тут сквозь этот казенный больничный шум до меня донесся въедливый, до боли знакомый звук. Звонко заливался рингтон — песня группы «Браво» «Дорога в облака».

Веселенькие, беззаботные гитарные аккорды в этих кафельных стенах звучали как изощренное издевательство.

Меня от этой слащавой музыки сейчас просто наизнанку воротило.

Серёжа ведь был повёрнут на этой стиляжной эстетике, фанател от «Браво» и Сюткина всю жизнь, не пропускал ни одного концерта в городе и вечно скупал их винил, а я эту приторную попсу всегда терпеть не могла.

Я повернула голову на звук и только тогда увидела его. Рядом с каталкой, быстрым шагом подстраиваясь под движение санитаров, шел Серёжа.

Мой бывший. Видимо, Семёныч успел вызвонить его, пока меня, бесчувственную, грузили в скорую прямо с асфальта во дворе.

На нём была дурацкая больничная накидка поверх брендовой спортивной куртки, лицо бледное, растерянное.

Он крепко, до боли, схватил меня за холодную, липкую от пота ладонь, а свободной рукой лихорадочно вытащил из кармана трубку, сбросил звонок и виновато посмотрел на меня.

— Маш… Машенька, держись, я тут, — забормотал он.

Стиснув зубы от очередной вспышки боли, я дернула руку со всей силой, какая оставалась. Вырвала ладонь из его пальцев. Видеть его после того было физически тошно.

Но Серёжа даже глазом не повел. Он снова упрямо перехватил мою руку, сжимая пальцы. Ему, видимо, казалось, что он сейчас выполняет свой главный «мужской долг» — присутствует на родах, как в красивом кино.

Живот скрутило такой лютой, разрывающей изнутри судорогой, что я дугой изогнулась на клеенке.

Схватки шли одна за другой, практически без перерыва, сливаясь в один сплошной, огненный ад.

Из-под простыни торчали мои голые, отекшие ноги, покрытые разводами подсохшей дворовой грязи, которую санитарки в приемном покое даже не успели толком смыть.

Тридцать шестая неделя. Экстренное родоразрешение на фоне тяжелейшего предродового гестоза, интоксикации и шока.

Каталку с размаху завезли в предродовую. Меня кое-как перевалили на высокое кресло-трансформер. Ноги закинули на холодные металлические подставки, закрепили ремнями. Вокруг замелькали зеленые хирургические халаты.

— Так, мамочка, раскрытие полное! — крикнула пожилая акушерка с толстыми пальцами, натягивая латексные перчатки. — Давай, голова уже на выходе. Сама пойдешь, без кесарева! Тужься! Тужься, давай!

Я попробовала набрать воздух в легкие, но грудную клетку словно сдавило железным обручем. Голова раскалывалась, остатки токсинов и дикая гормональная буря все еще бродили по венам, вышибая сознание.

Меня начало неудержимо вырубать. Голоса врачей отдалялись, превращаясь в невнятное глухое эхо под потолком. Я погружалась в серую вату.

И тут над самым моим ухом раздался Серёжин голос. Тот самый мерзкий, ленивый, гнусавый голос, которым он всегда отмахивался от меня после своих ночных посиделок у Пашки.

— Давай, Маш, тужься. Слышишь, что врач говорит? Тужься, тужься давай! — канючил он, наклоняясь к моему лицу. Его дыхание пахло мятной жвачкой, которой он пытался заглушить перегар.

Эта гнусавая настойчивость подействовала лучше любого нашатыря. Меня накрыла такая дикая, бешеная волна злости и омерзения, что я снова вынырнула из беспамятства.

Схватка навалилась с новой силой, разрывая таз. Мне хотелось только одного — чтобы этот кошмар, эти роды, этот роддом и, главное, этот мерзкий Сережин голос над ухом прекратились раз и навсегда.

— В живот тужься! — прикрикнула докторша, заглядывая мне между ног. — Как будто какаешь, Маша! Сильнее! Тужься так, как будто какаешь! Прижми подбородок к груди!

Я зажмурилась так, что из глаз потекли слезы, мертвой хваткой вцепилась в поручни кресла и выдавила из себя остатки всех сил.

Вся накопленная за день желчь, предродовая интоксикация, галлюцинации с фонарем, Пашка, Серёжа — всё это спрессовалось внутри меня в один мощный, дикий толчок.

— Пошел, пошел, голова пошла! — радостно прикрикнула акушерка. — Отлично, мамочка! Папаша, идите сюда, посмотрите, волосики темные! Поднимите голову, посмотрите!

Серёжа, преисполненный важности момента, с готовностью шагнул вперед.

Он обошел кресло, доверчиво заглянул прямо туда, в самый эпицентр, низко пододвинув свое бледное лицо к акушерке, почти вплотную к моим раздвинутым, дрожащим бедрам.

— Тужься! Не останавливайся, еще раз! — в последний раз гаркнула докторша.

Я набрала полную грудь воздуха и выдала финальный, сокрушительный, победный толчок. Но отравленный, вывернутый наизнанку кишечник, измученный сильнейшей интоксикацией и мощнейшей рвотой во дворе, не выдержал такого давления.

Вместе с плечиками ребенка, прямо в тот момент, когда Серёжа максимально близко приблизил свое лицо, из меня с громким, свистящим хлопком вырвался колоссальный, безудержный поток жидкого, горячего поноса.

Горячая коричневая струя под диким давлением ударила Серёже прямо в лоб, залила глаза, нос и потекла по щекам, застревая в его щетине и капая на стерильную накидку.

Серёжа замер, так и оставшись стоять в полуприсяде. Глаза его были дико округлены, а изо рта, который он успел вовремя захлопнуть, вырвался глухой, задушенный горловой звук.

— О господи… — выдохнула акушерка, быстро утирая лицо рукавом. — Ну, дело житейское. Зато родила!

В ту же секунду акушерка подхватила скользкое, мокрое тельце, и тишину родблока прорезал тонкий, заливистый, совершенно чистый младенческий крик. Мой ребенок закричал.

Я обессиленно откинула голову на кожаный подголовник.

Свинцовая тяжесть из живота ушла, оставив после себя звенящую, абсолютную пустоту.

По лицу Сережи все еще стекала коричневая жижа, он медленно пятился к раковине, а я смотрела на маленькое фиолетовое существо, которое акушерка уже обтирала пеленкой, и понимала: всё.

Этот суровый, грязный и абсолютно реальный мир наконец-то вернулся. И магии в нем больше не было.