Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Твёрдая классика

Сборник
Июльский конкурс /izd/ (2024)

                    Расскажу я вам, пожалуй, о памятном случае, после которого не могу сдержать нервный смешок каждый раз, как слышу словосочетание «Твёрдая классика». Случай этот дал мне изрядную порцию пищи для размышлений о людях, российской литературе и деловом этикете. Несмотря на то, что сложившаяся ситуация обернулась для меня сплошными проблемами, все минусы остались в бытовой плоскости, а вот в плоскости философской я открыл для себя много нового, приобрел важный опыт.

                    Начнем по порядку. В школе я очень любил читать, читал много, читал жадно, читал с удовольствием. Всю школьную программу на будущий год я проглатывал за лето, а в течение года читал то, с чем никогда бы не познакомили на уроках литературы, где замшелая советская Марьиванна талдычила одно и то же по плесневелым методичкам, написанным еще при поздних генсеках. Не важно, была ли это зарубежная фантастика или наша российская контркультурная писанина, я поглощал всё, словно голодный Шай-Хулуд. Ветер свободомыслия начисто выдул из моей головы все шаблонные представления о книгах. Я воспринимал книги, как авторское высказывание, как призыв к диалогу, а самих авторов, как собеседников, равных мне. Не важно, в какой эпохе они жили, и насколько велик был разрыв в социальном статусе между мной, старшеклассником из начала нулевых, и дворянами золотого века литературы. В этой самой литературе, как мне хотелось верить, равны все.

                     Опьяненный сладким туманом либерализма, я начал спорить с Марьиванной. Чаще потому что мне до дрожи в пальцах противно было писать те же сочинения, что уже были написаны сотни раз, и хотелось внести в этот механический конвейерный процесс нотку новизны. А порой просто от скуки и от желания поглядеть, как училка злобно поджимает губы, когда я в очередной раз доказательно и обоснованно говорю то, что ей, избалованной многими поколениями покорных школьников, никогда ранее слышать не приходилось. Всем вам, думаю, знаком этот беззубый подростковый бунт. Губы озлобленной учительницы сжимались в тонкую полосу, но больше мне почему-то запомнились ее несуразные рисованные брови, приходившие в движение и ломающиеся, как спина лошади под Вронским, когда Марьиванна хмурилась, услышав мой очередной нагловатый ответ, расходящийся с официальным курсом школьной программы.

                    Тогда я был молод и не понимал, какие последствия меня ожидают. А последствия были весьма предсказуемы и очевидны. Учительница профессионально и умело завалила меня на экзамене, не поведя и примечательной бровью, которую я так запомнил. Так ловко, что и не подкопаешься. С еле как полученной тройкой по литературе я уже не мог поступать в литинститут, об учёбе в котором я тогда грезил и не представлял иначе своё будущее. Эта тройка вкупе с невысокими средним балом (другие школьные предметы были мне не особо интересны) закрыла для меня двери в мир академической литературы.

                    Оставалось лишь ждать год и пытаться зачислиться со следующим потоком абитуриентов, сдав вступительный с более высоким результатом, который перекроет экзаменационную отметку "удовлетворительно", прилетевшую мне от Марьиванны, как звонкая отрезвляющая оплеуха.

                    А бездельничать до следующего года и становиться для родителей нахлебником я не собирался. Поэтому, блеснув своими литературными познаниями на собеседовании и очаровав уже не молодую директрису модного московского книжного магазина «Снарк», который находится рядом со станцией метро «Восстания», я стал продавцом-консультантом в книжном.

                    Примерно в то же время я проникся любовью к классике. Дело в том, что мне, как продавцу, приходилось неплохо представлять, о чем пишут современные авторы, чтобы не посоветовать эстетствующему любителю возвышенного какой-нибудь мерзкой чернухи, и уж упаси боже, не совершить обратного. Отъявленный любитель какого-нибудь Радова или Масодова оскорбился бы не меньше, подсунь я ему томик, в котором никто не пробивает четвёртую стену, не издевается над моралью, не идет против системы и не занимается эпатажными провокациями.

                    И на моём столе лежали тома, авторами которых были все эти Сорокины, Мамлеевы, Радовы и Масодовы. Последний, кстати, является суммой первых трех. Это отчетливо видно по фамилии Масодов, сложенной из букв первых трех фамилий. Но для меня дерьмо, сложенное из трех порций дерьма, никаким особо новым свойством не обладало и оставалось тем же дерьмом. Вот такая вот литературная алхимия.

                    Мне полюбилась классика. Хорошая, добрая, светлая. Иногда мрачная, но мрачная лишь для того, чтобы показать людям самую тёмную тьму, на фоне которой ярко выделялся любой Гончаровский «Луч света в тёмном царстве». Но люди не разделяли моей любви и чаще покупали какие-то дешевые женские детективы, плоские (в стилистическо-смысловом плане) любовные романы и мерзкую маргинальную контркультуру.

                     Нет, любители классики тоже были, но и они вызывали у меня разочарование. То и дело, они заходили в магазин и спрашивали, где находится «твёрдая классика». Так называлась классическая литература в твёрдой обложке. Стоила она дороже изданий с мягкой обложкой, и покупали такое в начале нулевых либо очень богатые, либо те, кто в жизни приобрел от силы одну две книги и ничего больше не читал. Вот эти-то люди и вызывали во мне тоску. Ну как можно ничего не читать? Это ещё хуже, чем читать одно дерьмо вроде современных контркультурных постмодернистов.

                    В памятный день в наш небольшой магазин вошли двое. Женщина лет тридцати, натуральная блондинка, чья вымученная фальшивая улыбка вызывала лишь отвращение, а ее нарисованные брови, точь-в-точь, как у моей училки по литературе, вызвали такие флешбеки, которые испытывает разве что ветеран Вьетнама, услышавший громкий шелест ветвей дерева над своей головой. Одним словом, женщина сразу мне не понравилась.

                    А вслед за ней вошёл статный мужчина, чей возраст было сложно определить. Выглядел он уверенным в себе господином, умудренным годами, но морщины почти не тронули его лицо, лишь коснулись уголков губ и уголков глаз, показывая, что человек часто улыбается. Его волосы имели мышиный цвет, в котором так сложно увидеть седину, и спадали со лба двумя пышными волнами. В то же время в элегантно постриженной бороде виднелась небольшая проседь. Так я и не понял, то ли ему сорок, то ли шестьдесят.

                     - Где у вас твёрдая классика? – не здороваясь спросила женщина. Мужчина же тем временем окинул зал заинтересованным взором, а затем скользнул по моему лицу тем же дружелюбным взглядом, вызвав во мне приязнь в противовес своей спутнице.

                     - Вон там, - я указал пальцем на отдел классики. Наплевав на деловой этикет, я тоже не стал здороваться. Во мне начала закипать какая-то необъяснимая злость. – А что конкретно ищете?

                     - Сорокина, Лёд.

                     И вновь в моей душе произошла чудесная алхимическая реакция, потому как лёд породил пламя. Я, задыхаясь от внезапной обиды, начал говорить, что Сорокин – никакой не классик, пусть продажные журналисты и рекламщики издательств и называют его современным классиком. Я начал быстро тараторить, что понятие «современный классик» вообще не имеет никакого смысла, потому как классиком можно признать человека лишь через несколько десятилетий после того, как уйдёт его эпоха. Потому как невозможно выяснить, останется ли его слово в умах людей на долгие годы, как душевный шрам, или выветрится через несколько лет, словно китчевая отрыжка. Я уговаривал блондинку не покупать «Лёд», ведь это отъявленная чернуха, где ледяными молотами людям пробивают грудь, где насилие, нацизм, безумные культы и прочий бред. Мне очень не хотелось, чтобы единственной книгой, которую эта женщина прочитает в нынешнем году (я уже убедил себя, что она из тех, кто покупает две-три книги за жизнь) стал роман Сорокина. Я хотел воспитать читательский вкус, чтобы к успеху приходили лишь достойные по моему мнению писатели.

                     - Не читайте это дерьмо! – я уже сорвался на крик и сам удивился тому, что слетело с моих губ. Уж не знаю, что именно вывело меня из себя. То ли душное помещение магазина с сильным запахом всех видов типографской краски, то ли московская жара, приправленная тонким ароматом от чадивших на границе города торфяников.

                    А может и едва уловимое внешнее сходство блондинки с моей школьной училкой литературы заставило меня вступить в спор.

                     И лишь потом я посмотрел на седобородого спутника клиентки. Он не пытался вступить в диалог, лишь загадочно улыбался. Улыбался даже сильнее, чем за минуту до того. В его глазах я читал одобрение, будто он сам хотел сказать: «Да, парень! Я согласен с тобой! Сорокин – это дерьмо, я полностью на твоей стороне баррикад. Но не буду же я ссориться со своей женщиной из-за какой-то книжки»

                     - Да как вы можете! – теперь на крик в свою очередь перешла блондинка. – Владимир Георгиевич гений!

                     Но я вспомнил уроки литературы и то, как дискутировал со своей учительницей. Побеждать в споре всегда легко, если у тебя есть аргументы, если веришь в свою правоту. Мой голос выровнялся, я медленно спокойно и уверенно заговорил.

                     - Творчество Сорокина – редкостная куча дерьма и псевдофилософии. Он псих. Вот, если хотите фантастики, возьмите лучше Лукьяненко, он хотя бы без пошлой чернухи.

                     Я радовался, что в магазине не было директорши, и она не стала свидетельницей моей истерики. Впрочем, рано радовался.

                     Седобородый мужчина тем временем прошелся вдоль полок с современными авторами, быстро нашёл там «Лёд» Сорокина и принёс на кассу. Я понял, что он пытается свести на нет скандал, и проникся к нему ещё большим уважением. Но тут, к моему удивлению, он вытащил из кармана дорогущую авторучку – я узнал самый крутой «Паркер», о котором вчерашний школьник вроде меня даже не мог и мечтать. Мужчина открыл книгу и начал писать что-то на развороте, а затем протянул книгу мне.

                     Сначала я подумал, что он в отместку за оскорбление его пассии портит наши товары, но потом прочитал надпись.

                     «Моей многоуважаемой и пылкой читательнице Татьяне, которая способна разглядеть светлую авторскую мысль даже в куче дерьма и псевдофилософии, как бы сильно не прятал её там писатель-псих»

                    А снизу была подпись. Владимир Сорокин.

                     - Книгу пробей, - впервые заговорил мужчина. В голосе его звучало пренебрежение. Лишь сейчас я понял, что он дал мне книгу только для того, чтобы я отбил её на кассе, а я бесцеремонно начал читать его автограф, возомнив о себе лишнего и решив, что текст предназначен для меня. Перевернув том, я увидел на задней стороне фото автора – статного мужчины с волнистыми волосами мышиного цвета и седоватой бородкой. Я взглянул на клиента и после короткой процедуры сличения убедился, что именно он сейчас стоял передо мной.

                     Ледяными от стыда и страха руками я отдал женщине «Лёд» и чек, но она ещё минуту стояла передо мной, кричала и жестикулировала с оживленной воинственностью. Сорокин же неторопливо пошел в сторону выхода, будто бы потеряв интерес ко мне, моему магазину, собственной книге с автографом, да и вообще любой книге, лежащей на полках "Снарка". До сих пор думаю, что Владимир Георгиевич живёт на другом, нематериальном уровне бытия, а сюда к нам выныривает лишь по праздникам, либо от скуки - посмотреть насколько мы тут все охуели с того, как реальность филигранно повторяет его мрачные литературные предсказания. И такие мелкие склоки – словно круги на воде от опавшего с дерева листка. Незаметно появляются и также незаметно исчезают.

                     А из магазина меня через день уволили. Настучала на меня та самая блондинка, как мне кажется. Сорокин не стал бы вредить так мелко, прозаично и безыдейно. Впрочем, до сих пор слегка очарованная мной директриса позволила горе-продавцу написать заявление «по собственному желанию». И я честно проработал ещё две недели.

                     Но самое постмодернистское событие случилось в последний мой рабочий день. Я стоял у выхода из магазина, мягкий желтый свет от пыльных потолочных плафонов с трудом пробивался сквозь витринное стекло и падал на крыльцо, покрытое волнистой плиткой. В магазине было уютно, я с грустью думал о том, как мой длинный язык лишил меня этой приятной работы. До закрытия было минут двадцать, в такое время никто никогда не приходит, и я уже потихоньку собирался домой, как вдруг к моему удивлению с тротуара свернул мужчина и пошел к крыльцу. За пару секунд я не успел даже подумать, чего вдруг покупателя принесло так поздно, какая книга ему внезапно понадобилась.

                    Подумать об этом я не успел, потому как разглядел лицо посетителя. Хитрые глаза, волнистые волосы мышиного цвета, седая бородка. Я удивился и подумал, зачем Сорокин пришёл сюда снова? Что он скажет, когда войдёт? Извинится за свою даму, начнёт читать нравоучения? Но Сорокин существовал на другом уровне бытия, и ничего из этого не случилось, Владимир Георгиевич не вошёл.

                    Прямо перед дверью он развернулся ко мне спиной, звякнул пряжкой дорогого ремня, снял штаны, обнажив тощую бледную жопу и накачанные ноги, затем присел на корточки и насрал, выдавив классическую твёрдую колбаску. Затем подтёрся заранее припасённой страницей из какой-то книги и ушёл.

                     Вот такой твёрдой классики навалил мне Сорокин. И я даже не виню его, надо было мне держать язык за зубами. Конечно, пришлось убирать, чтобы директорша не подумала, что это я насрал на прощание, обиженный увольнением. Спасибо, что Сорокинская колбаска была твёрдой, убирать её было легко, и крыльцо отмывать не пришлось. Именно эту светлую мысль я разглядел в куче дерьма, как и учил меня сам Владимир Георгиевич в цитате-автографе, предназначенной не для меня.

                    Уже убрав с крыльца, я заметил отнесенную ветром в сторону бумажку, использованную Сорокиным для подтирки. Это была страница, вырванная из книги. Мне не пришлось даже брать её в руки, чтобы понять по крупному тексту со словами "Завулон, Городецкий, Сумрак", что страница эта небрежно вырвана из самого популярного романа Лукьяненко. Тем самым, не сказав ничего, Владимир Георгиевич сказал всё. И то, что классику он выдает исключительно твёрдую, и то, что он невысокого мнения о моих литературных рекомендациях.

                    Пусть даже встреча с писателем обернулась для меня сиюминутными неприятностями, годы спустя она до сих пор промелькивает в моей памяти. Сорокин гений, конечно. Пусть даже творчество его - говно, говно это твёрдое и не тонет, но плывет вперёд по течению в реке времени, реке в которой сливаются миллионы судеб и сознаний Россиян. Осмелюсь зайти в своих выводах ещё дальше: Сорокин, неотделимый от своего творчества, - метафизическое говно, не просто плывущее по реке, но неосознанно определяющее направление течения потока российской истории.