Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

БОЖЕСТВА

Сборник
Весенний конкурс (2022)

Все то время, что я сидел в аудитории, почти не слушая звуки внешнего мира, я думал о том человеке, что олицетворял город. Я очень часто видел его. Конечно, я бы даже не усомнился в том, что человек этот – некая предназначенная только для меня иллюзия, но ведь его видели и другие. Он покупал еду в маленьком магазине на углу, и продавщицы боялись его. Они очень осторожно протягивали ему сдачу, буквально с трепетом, всячески стараясь избежать малейшего прикосновения. Когда он сидел на лавке, рядом с ним никого не было. Конечно же, он был реальным. Хотя, такой реальности, как у него, не позавидуешь. Он напоминал мне об умершем цветке в горшке. О всей той неуютной прослойке между стеклами, вставленными в оконную раму, что состоит из пыли и трупиков насекомых. Он напоминал что-то из страшной сказки… пациента лепрозория... хотя, нет, это было что-то совершенно другое – это его состояние; наверное, оно исчислялось определенным набором терминов и диагнозов, но мне все эти слова, даже если бы их кто-то мне зачитал, были ни к чему, мне достаточно было того, что я его довольно часто видел.

Я думал о нем в аудитории. Думал, когда пришла моя очередь заполнять карточку с темой работы. Рассеяно выведя слово БОЖЕСТВА, я передал лист дальше – и продолжил думать. Думал, выходя из аудитории. Думал, сидя на ступенях перед зданием лектория.

А сидеть на бетонных ступенях было, к слову, холодно и неудобно. Это только со стороны выглядит этакой вальяжной пренебрежительностью к себе: мне и холод ваш нипочем, мне и неудобства ваши нипочем. А на деле эта первородная бетонная стылость забирается все глубже. Я почти чувствовал, как превращаюсь в продолжение этой лестницы, в некую статую. Я мог представить себе этот процесс едва ли не изнутри: мягкие ткани заменяются стремительно твердеющими сгустками бетона, ну а кости... а что кости, они и так твердые. Кости – это и так почти что камни. Изменится лишь структура. Кальций окончательно переродится в породу.

Где-то внизу зеленеет парк. Парк зажат в бетонные кольца города. А если поднять глаза, можно увидеть где-то вдалеке еще один, побольше. Природа побеждена. Городские зеленые насаждения, равно как и внезапно пролегающие между случайными многоквартирными домами лужайки и травянистые поля, смотрятся чудовищно неуместно с этой точки обзора. Мне хочется выжечь эти жалкие зеленые островки. Подарить этому пейзажу столь желанное единообразие, потому что здесь не должно быть ничего, кроме бетона, стандарта, стекла и запутанных паутин полимерных волокон, пронизывающих изнутри конгломераты бетона, стандарта, стекла. Череп природы здесь был размозжен камнем в недрогнувшей руке нового, молодого бога. Поверженная, она умирала, испуская – год за годом, сезон за сезоном,  – истошные овеществленные вопли в форме кривых стволов, чахлых кустарников, красной листвы. И смерть эта длилась слишком долго, никак не прекращалась, не желала, более того, прекращаться ни на секунду. Сам процесс бережно поддерживали и воспевали, а я всего лишь хотел поставить здесь хоть какую-то точку, положить последнюю ленточку, одарить это все логичным завершением – и идти дальше, в завтрашний день, в новый мир, хоть куда-нибудь прочь от этого дрожания воздуха, от этой статичной тризны.

Понимая, что замерзаю, я встаю и спускаюсь вниз. Меня останавливает какой-то сокурсник. Я его едва ли знаю, но он почему-то предлагает подвезти меня до дома.

- Сегодня ты заслужил, – говорит он, а я его совершенно не понимаю. Вроде бы сегодня я ни перед кем не выслуживался. Просто обозначил тему работы, как и все.

- Спасибо, на метро проедусь, – отвечаю я предельно доброжелательным голосом.

- И охота же тебе в лоховозке тереться, – с улыбкой говорит он мне. Я прикидываю в уме это его интересное словечко, лоховозка. Разбираю на составляющие, на буковки. Ну и ну.

- Сегодня – лучше уж так, чем иначе, – отвечаю я и ухожу прочь, думая о пациенте лепрозория, который ждет не дождется меня в метро. Впрочем, когда вечером в экстренных новостях покажут репортаж про крупную и довольно-таки неприятную в вопросе жертв и последствий аварию на объездной, из-за которой определенная часть города, конечно же, снова встала, я позволю себе невольную тень улыбки: ну и кто теперь лох.

Дело ведь даже не в том, что этот человек напоминает мне о чем-то важном, чего моей работе как раз-таки не хватает. Дело в том, что у меня из головы никак не идет разговор, подслушанный однажды в метро. Не в тот вечер... в другой, когда огни на улицах были оранжевые-оранжевые. Там была такая интересная компания – все сплошь какие-то джазовые музыканты, или что-то вроде того. Я различал их, впрочем, только по цвету чемоданов – в остальном они были довольно похожи, эти мужчины преклонных лет. Может быть, это была профессура. Лекторий открылся недавно, им нужны были новые люди. Да, определенно профессура. Готов поспорить, кого-то из них я позже видел в запутанных коридорах лектория, в которых вечно терялся. Вообще, кого в этих коридорах я только не видел. До сих пор гадаю, что нужно было той девушке с цветными ленточками в волосах, которая уверяла, что где-то на третьем этаже должен был быть зал для проявки фотографий. Никакого зала отродясь не было, да и зачем он там.

- Слушайте все, – уверенно говорил один из. Из-за тусклого освещения, царившего в вагоне метро, его лицо казалось вылепленным из муки. – До сих пор нет четкого ответа на вопрос, что такое сознание, как оно связано с материальными процессами, является ли их результатом или просто сопровождает материальный мир, позволяя сложным биологическим механизмам осознавать себя.

- А психология у нас что, не дает ответа на подобные вопросы? – встрял кто-то еще из них, старавшийся держаться еще увереннее, чем остальные.

- Этот вопрос – не психология, – отрезал мучнистый. – Этот вопрос – биология, и только. Психология делает вид, что занимается механизмами работы мозга и личности. Допустим, сознанием обладает не только человеческий мозг, а вообще вся материя. Только человеческий мозг может упорядочивать сознание в осознающее себя существо со своей субъективной реальностью, а камень – не может. Камень существует в размытом состоянии. Тогда давайте все представим, что субъективно происходит с сознанием трупа, который только что был человеком с упорядоченным сознанием. Во-первых, останавливается время, поскольку процессы в мозге больше не идут. Отключаются органы чувств. Но остаётся присутствие, запертое в этой тюрьме. Состояние замороженного ужаса. Материя трупа разлагается, поэтому застывшая реальность сознания мертвой материи превращается во всё более уродливое и искаженное нечто. Процесс продолжается несколько лет, пока разлагается труп, и со временем органика растекается по окружающей среде, становясь частью растений и окаменелостей. Вероятно, длительное пребывание в форме трупа так стабилизирует сознание, что даже в полуразобранном на молекулы виде ощущение присутствия остаётся и даже устойчиво сливается с сознанием растений...

Его слова, думаю я. Вот вроде бы все эти слова должны что-то значить, но для меня они – как закручивающаяся против часовой стрелки вода в сливе. Вода, уходящая вниз, в длинные и ржавые стальные трубы. Иногда меня страшит сама перспектива. Трубы уходят вниз на многие метры, в темноту, куда-то под город, где темно, тесно, где не может быть никакой жизни в принципе. И все-таки она там есть, это жизнь. Где-то там она есть.

Теперь я иду за ним – по старому маршруту, потому что так он ходит всегда. В этот раз я не испытываю страха. Один раз я почти пошел за ним, но одумался. Его путь лежал через трущобы. Через районы, в которых я никогда не бывал, мимо домов, в которых страшно представить людей живущими. Страшно – с позиции человека, родившегося и выросшего в комфорте и уюте. Но нет ничего страшного в них для этого угрюмого вестника; он здесь – свой, он сын этого запустения, лучший и самый любимый.

И я наконец-то понимаю, кого он напоминает мне.

Да, его давно потерявшая цвета одежда превратилась в серые слипшиеся лохмотья. Да, его волосы немыты и спутаны, из-под их завесы видна распухшая кожа нездорового оттенка и губы в трещинах. На самых краешках губ время от времени проступают капельки крови, но он не обращает на них внимания, и две эти подсыхающие вновь и вновь дорожки – как грим печального клоуна, как память о той эре, когда этот самый уставший человеко-бог – или очень похожий, просто менее потрепанный, – восходил на Голгофу в сопровождении грешников.

История человеческих божеств повторяется. Это я усвоил, пока готовился к своей работе. История человечества повторяется совершенно также – мы движемся по спирали. Каждый виток просто окрашен по-разному. Но достаточно потереть рукавом позолоту времени – и старая реальность начинает быть узнаваемой.

Разве не этому нас учат в университетах – преемственности поколений?

Я почти вижу эти раны – на его ногах, на его запястьях. Вижу зрением ученого, зрением зарождающегося исследователя. Ученые слепы по большей части, но прозрения и их посещают изредка. Вот как с этой аварией на объездной автодороге. Я не называю себя особенным, я принимаю многие вещи как есть. Быть может, поэтому я все еще жив?

Мы доходим до конечной точки. До старого фабричного здания, одного из умерших гигантов прошлого. Ржавые ступени перекрученной лестницы уходят вниз, в темноту, в подвалы. Я не боюсь. Я готов принять правду, ведь, в конце концов, я не могу тянуть вечно со своей работой. Рано или поздно мне нужно будет ее сдать.

Здесь темно. Темно и сыро, и о мое лицо бьются большие тонколапые москиты, ленивые гости из внешнего мира. Мне требуется время, чтобы привыкнуть ко мраку. Я иду наощупь. Наугад, слепо шаря перед собой руками.

Только натолкнувшись на него, безучастно застывшего в темноте, я понимаю, что готов далеко не ко всему. Когда он поворачивается ко мне...

Я чувствую, как кончики его разлагающихся пальцев мягко – поначалу – вдавливаются в кожу моих щек. Это очень странные прикосновения – будто несколько залежавшихся, податливых виноградин вдруг заняли место его фаланг; будто не было в этих пальцах никакой плоти, кроме несколько застоявшейся, терпко пахнущей теплой воды, что течет по вделанным в дерму асфальта ржавым трубам.

Он резко подается вперед, и его губы – все в шероховатой корке из запекшейся крови – касаются моих губ.

Это не похоже на поцелуй. В сути, это инфицирование, это заражение знанием, это еще одно испытание на пути к цели моей работы. Помню, как я только-только начинал писать ее. Открыл текстовый документ-образец, расставил колонтитулы, скопировал все заготовки. Поставленные задачи должны отвечать цели работы. Цель работы: изучение божеств, их влияние на ключевые этапы человеческой истории.

Мой язык беспомощно скользит по его зубам – в абсурдном жесте взаимности. Один из этих зубов шатается. Я это ощущаю – мой язык расшатывает его. А у него языка и вовсе нет. Вместо него – какой-то спрей, аэрозоль, газ. Вполне осязаемая и довольно плотная струя из миллионов маленьких капелек, каждая из которых горчит. Она устремляется прямо мне в легкие, заполняет их своей колкой, невесомой горечью, и я понимаю, что не могу больше дышать – всё. Теперь у меня не было ни тела, ни осознания, ничего такого, что могло бы хоть как-то задеть, дать почувствовать, намекнуть. Я существовал лишь как чье-то зрение.

И я видел:

мы-то думали, что, возведя города, оставили своих божеств во мраке зараженных джунглей, в дебрях непроходимых таежных лесов, в безымянных топях и туманных горных долинах. Какое же наивное заблуждение. Это они, божества, подарили нам секрет города. Я все видел теперь: оскорбительно юный, пышущий красотой барон Суббота вышагивал по улицам Либревиля, пока они становились все респектабельнее, все краше, все более заселенные и протяженные, и белая улыбка сияла на черном, как уголь, лице; в смоге, изрыгаемом подпершими свод неба трубами котельных, резвился Тескатлипока, тараща несмышленые красные плошки глаз на подпитывающие его забитые автомобилями до отказа магистрали. Невидимые, неосязаемые, но не менее реальные, чем ты, я или фонарный столб, они были там, в мире тех, что назвали их божествами, живые и значимые.

Но ход времени требовал от них перемен, новых решений, и вот они, все эти вероломные и всемогущие сущности, стали отвергать свой индивидуализм ради новой, куда более благородной цели. Глупо было думать, что божества косны – они способны на принятие и понимание перемен. И вот грянула она, стройка века, отвечающая всем новым стандартам и веяниям. Здесь не будет Города-Сада – здесь будет Город-Идол. Стальные сваи пронзали бесхребетное тело нового, зарождающегося с нуля Бога – даже, скорее, выстраивающегося, возводимого, словно некий величественный архитектурный проект. Становившиеся все более мутными очертания старых божков, низведенных до уровня прорабов, каменщиков и мастеровых, блекли перед выступавшей из облачной дымки величественной конструкцией с миллионом тускло поблескивающих граней.

И вот она, разрастаясь, становясь все масштабнее, породила эти маленькие выступы – эти зарубки на величественной шкуре – и передо мной, из мглы, жара и напряженной атмосферы зодческого труда тех существ, что подарили нам само понятие "зодчество", – выступили огни городов. Далекий шум. Облака смога.

Явились и мы, маленькие паразиты, живущие в этих язвочках – явились мне в истинной и весьма неприглядной природе. Рожденные случаем, побочно зачатые смогом и старыми божками, мы бились в этих каменных теснинах, бегали вдоль охваченных жестокой серостью и бессмысленностью тротуаров, наивно полагая, что питаемся городом, что получаем некие блага, которых больше нам нигде не достать. Величайшая мистификация – ибо мне открылось, что в конце концов мы все, до единого, должны были вернуться к нашим прародителям и отдать последние частички собственной энергии во благо стройки. Тогда цикл будет завершен, баланс восстановится... и Модернистский Современный Бог сделает свой первый могучий вдох.

Я не помню, как очнулся, не помню, как вышел из этого захудалого ада. Меня попытались как-то беззлобно и ненавязчиво обобрать, но я убежал. Дойдя на плохо гнущихся ногах до проржавевшей насквозь автобусной остановки, я упал на лавку. Меня стошнило.

Его не было там, в темноте, со мной, когда я открыл глаза: быть может, поделившись знанием, он, наглядно демонстрируя уготованную всем нам, городским жителям, судьбу, слился с процессом возведения. Ведь все-таки он был немного человеком. Но какая разница: и чадо, и родитель в этом случае должны были пойти по одному пути. Воссоединение – и установление баланса: именно эти слова я повторял снова и снова, ища вслепую выход.

Его не было рядом, но горечь в легких осталась. Его не было, но на моих губах были чешуйки запекшейся крови... не моей.

С тех пор я начал бродить по городу и выискивать стройки. Моя жизнь превратилась в блуждание, исследования заняли ее целиком. Почти всегда мне удавалось находить пролазы. Иногда меня прогоняли. Меня, очарованно задравшего голову – глядящего на хребты свай и скелеты зданий. Теперь истина была еще более очевидна: почти все они пытались хоть сколько-нибудь точно отразить образ, строившийся здесь и сейчас – но на совершенно другом уровне существования. Я был очарован... но так не могло продолжаться долго, конечно.

Никогда не узнаю, что случилось в тот день. Была ли это халатность прораба или предначертание. Но то был плохой день; моя работа была осмеяна, мой куратор начал что-то говорить о пошатнувшемся душевном здоровье, все они смеялись над этими судорожно исписанными листками. Я пошел туда, где смог бы зализать свои раны и подумать о том, как быть дальше. Как донести добытую правду до заблудших.

То была большая стройка. Почти завершенная. Шестнадцатиэтажный дом, один из моих любимых. Меня никто не заметил, у рабочих был перекур. И я сам не заметил того момента, когда плохо закрепленный на стреле крана груз обрушился вниз – туда, где я, по своему обыкновению, стоял, задрав голову.

Я не стал противиться. Не стал бежать. От удара первой сваи мой череп треснул, раскололся, словно старая, щербатая чаша. Колени моего тела подогнулись, и оно упало на асфальт, разбрызгав все свои мысли о городе и божествах.

И хуже всего – то, что я не умер тогда.

Я продолжаю жить и сейчас. В асфальте. В стремительно впитывающихся каплях. В чахлых ростках травы, что пробила этот асфальт. Те люди в метро – они были правы.

Но горечь, та горечь в легких, с которой я прожил последние дни, с каждым днем все сильнее, и я понимаю, что когда-нибудь окончательно впитаюсь – в ту землю, где лежит мой обезглавленный труп, в этот асфальт, в эту траву. И тогда, только тогда, мое предназначение станет очевидным.

Тогда я пойму, каково это – быть частью божества.