Абдусциус
- Сборник
- Русский ужас (2023)
Абдусциус, или Как всё сошлось
Абдусциус родился на заброшенной детской площадке.
Он выглядел так несуразно, этот странный, задвинутый на задворки спального района участочек расчищенной земли. Все девятиэтажки находились как бы в стороне от него. Эта площадка вполне могла быть размещена точнехонько между ними, в самом центре скобы, как какое-нибудь капище среди мегалитов, но почему-то оказалась в стороне. Никто не мог сказать, почему. Может, это и не особо-то важно. Подобные строительные аномалии – не редкость.
Площадка утыкана деревянными скульптурами божков. Вообще-то, когда-то это были персонажи сказок. Лихой казак. Солдат со штыком и медведь, услуживающий ему. Баба Яга и Иванушка-Дурачок, а может, Емеля, кто теперь разберет. Но эти резные деревянные фигуры до того неухоженные, так сильно потрепаны гуляющими здесь негостеприимными ветрами, что в них не осталось ничего сказочного – только мифическое. Это божки, злые, одичалые и никем не любимые. Кстати, возможно, именно эти ветры поспособствовали тому, что площадка стала заброшенной. Где-то здесь раскрывает свой колючий бутон роза ветров.
И здесь родился Абдусциус – но только после того, как малолетняя убийца явилась на площадку, чтобы спрятать в центре груды мусора, наваленной посреди площадки, голову отца, с таким упорством отделенную от тела при помощи лобзика и брошенную в простой потребительский полиэтиленовый пакет.
Отец был никудышным человеком. Конечно, не таким плохим, как мать – мать просто ушла, но забрала только маленького братика, – но и до звания «хорошего» ему было очень уж далеко. Отец, конечно, не пил, зато прочно сидел на «опии-сырце», которым делился с ним какой-то старый друг-сослуживец, ветеран Афгана (и ему всегда нужно было голосом выделять это отвратительное слово – сырец). Отец, конечно, не бил и не насиловал убийцу, но он частенько утомлял ее, мешал заниматься любимыми делами. С ним совсем не о чем было поговорить, и он вел себя неадекватно, он часто пердел и воняло от него скверно. Он много на нее орал – и вот к чему это все привело.
Убийца стоит у груды мусора, в которую спрятала голову отца. Лобзик у нее с собой, в рюкзаке, аккуратно завернут в три полиэтиленовых пакета. Она не знает, как поступить дальше, куда девать себя. Абсурдная мысль: приставить лобзик к руке и отпилить ее: и если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё… и так далее. Но нет, если уж она решит, что жизнь не стоит продолжений и сиквелов, она решит вопрос как-нибудь иначе. Бесполое существо в бесцветных обносках, обдуваемое злым ветром кривое и скособоченное пугало, она/оно стоит и думает об одном: как же вышло так много крови? Куда больше, чем во всех этих фильмах.
Убийца осторожно косится на дома. Некоторые окна, конечно, горят. Но, может, ее и не увидел никто. Да даже если увидели – какая разница? Пускай это будет просто еще одно обстоятельство, из целого ряда вон… За каждым окошком – человек. Может, стоит кому-то еще познакомиться с зубчатым возмездием? Хотя, конечно, никто не портил ей жизнь так сильно, как отец, чья голова запихнута в груду мусора под покровом темноты. Но сама возможность так ярка и заманчива. Темнота покроет все счета. Под ее покровом так много можно сделать.
Да не. Надо оно ей. Искушение сильное – возможно, даже очень сильное, – но ей стоит одуматься: впереди целая жизнь. Поэтому она спускает рюкзак с плеча, достает лобзик – и пихает его в ту же кучу. Вытряхивая из пакетов, потому что на пакетах отпечатки убийцы есть, а на лобзике – нет. Сделав дело, она спешит прочь, мимо домов, к пустой автобусной остановке: все пакеты при ней, и даже тот, самый первый, куда отправилась голова. Может, стоит оставить их на память. Вообще, неплохо было бы сжечь или закопать, или бросить в какую-нибудь реку. Куда податься – непонятно, но пока можно просто поездить по городу, хоть бы и кругами.
А ветер всё свистит в странном нагромождении, воздвигнутом посреди заброшенной детской площадки. Свистит под взглядами злобных языческих божков. Тут много всего – какие-то палки, алюминиевые жестянки и бутылки, и даже такая штука для выбивания половиков, у которой и внятного названия нет – скажем, «ракетка», но это не совсем точно. Все эти распорки опутаны изнутри странным вьюном, истрепанным и утратившим былую упругость. Не понять даже, что это за растение, и почему несколько пауков, попробовавших сплести на нем паутину, умерли. Какое-то чуждое семечко было привлечено ветром, каким-то чудом оно здесь проросло. Такое случается.
Кровь из обрубка шеи капает на вьюн. Кровь из пустой глазницы капает на вьюн. Глаз забрала не убийца, а война в Афгане – старые раны раскрылись. Поначалу изменения будто бы незаметны, но чем больше крови скапливается в странном переплетении отростков в основании мусорной башни, тем эти отростки живее. К ним возвращается былая упругость, некая жизнь. Ветер уже не сушит их, а помогает разогнать новую жизнь по патрубкам. Злой ветер, что дует здесь дни и ночи напролет, приносит откуда-то издалека терпкий запах еще более свежей крови…
Да, здесь, совсем неподалеку от того места, где малолетняя убийца оставила свое подношение, крови тоже предостаточно. Еще живой, текучей. Ужасно проспиртованной, но и такая, пожалуй, сгодится. Всякий выпад молодого кулака в старую, небритую челюсть в какой-то степени увеличивает удельный пролитый объем. Тот, кто принимает удары, уже давно не видит тех, кто их наносит – все вокруг него сплошь серая круговерть с алыми прожилками, хоровод смешков и тычков, в котором противное искусственное цвырк-цвырк издают камеры смартфонов, противно щелкают банки с энергетиками, передаваемые из рук в руки, противно гудит его собственная старая голова, и кажется, вот-вот сверзится с плеч от столь сильных встрясок. Удары находят безвольную цель, несть им числа. Избиваемый бедолага давно уже не кричит – так, кашляет, скорее, «бухтит нутром», как мог бы сказать отец малолетней убийцы, чья отпиленная голова была принесена в жертву заброшенной детской площадке.
Ну, в общем-то, не на что здесь смотреть, это просто дети развлекаются. Просто дети, ну, строго говоря, уже подростки, четыре штуки, все – из семей средней благополучности, избивают – кто ногами, кто руками, – местного забулдыгу Палыча, вконец опустившегося, бездомного. Но, кстати, Палыч – вполне себе настоящий ведьмак. Не такой, как в книжках пана Сапковского, конечно – но таких, как у пана, и не водится уже. Палыч даже мог бы рассказать этим детишкам, как стать ведьмаком; в нынешнем своем состоянии – запросто выболтал бы. Нужно просто – так еще его бабка-знахарка рассказывала, – натопить баню в заброшенной деревне ровно в полночь, там ведь в это время черти моются, и труп черной кошки, принесенный с собой, вскипятить прямо в котле на полу. Тогда в бане появится из-под лавки красная собака, станет блевать. Кто ту блевотину слижет – тому быть ведьмаком, чаротворцем. Чем больше слижешь, тем щедрее мощи колдовской вберешь. Палыч, видать, слизал совсем мало, да и ведьмачьи проделки у него выходили пустяковые – например, чтобы охранник в «Пятерочке» не заметил, как он выносит себе поесть и похмелиться, или чтобы в одном из домов дед Пётр, выходящий покурить, забыл убрать кирпич и закрыть домофонную дверь, или чтобы эти волчата, молодняк, сбивающийся в стайки, не заметили, как он крадется к заброшенной детской площадке – поспать на лавке, – вот бы только они не заметили его вообще…
Не всегда у него получалось. Далеко не всегда – вот и сегодня не вышло. Поэтому он, Палыч, и лежит на боку, на земле, вяло трепыхается, принимая удары, бухтит нутром. Та самая заброшенная детская площадка теперь кажется недосягаемой – удаленной на пару-тройку световых лет. Волчата с ним, похоже, почти разобрались. Палыч давно забыл, какая на вкус рвота красной собаки, он почти все забыл, и даже сейчас понимает только одно – что-то многовато крови из него вышибли, так и хлещет. Он пробует ползти вперед – ведь плевать, сколько там световых лет, главное – добраться до языческих божков, забраться под сень поваленного грибка и мирно забыться, хоть на час, хоть навсегда, – и ноги ребятишек охотно помогают ему. Удары метят в поясницу, но из-за его позы проходят по касательной – то в зад перепадет, то в ногу.
- Блин, прям между булок попал, – радуется Алешенька, самый младший в стайке. – Прикинь, как у него очко засвербело. Грязное, небось!
- Да хватит с него, – нарочито пристыженно замечает Глеб, на вид – обычный такой тихоня, скромный мальчик с водянистыми глазами, которые выражают что-то вроде грусти, если смотреть, особо его не зная, а на деле – просто ничего не выражающие. Ему вся эта затея, кажется, приятнее всего, и он сам не знает, зачем пытается кого-то осадить; хотя, нет, знает – если осаждаешь, почти всегда поступают наверняка, значит, веселье продолжится.
- А по-моему, мы только разогрелись, – говорит бойцеватый Спартак, стукая кулаком о кулак, разогреваясь. – Правда ведь, Серег?
Серега – один из тех, кому лично знакома малолетняя убийца, думавший даже как-то развести ее на перепих, но получивший от ворот поворот, самый старший, но точно в этой компании не самый смекалистый, – угрюмо кивает. Он вообще по природе парень не особо-то многословный.
И они, конечно же, продолжают. Продолжают, потому что такая у них суть, больше им нечего (пока что) особо предложить миру. Не в глобальном плане, конечно – Спартак, например, хорошо рисует, а Алешенька отлично успевает по математике, – так, в сугубо сиюминутном. Палыча пинками загоняют на заброшенную детскую площадку, потому что там – даже лучше продолжать. Мрачное, конечно, местечко, ну да зато никто там особо не шастает. Попинают еще немного да разойдутся по домам. А нечего было приставать этому старому стремному черту к Катьке и Тамарке. Что он от них там хотел? «Крови со шмонди полизать»? Старый извращенец, мерзкий! Пил бы себе втихаря, таскал бы по мелочи из «Пятерочек», жил бы как жил – и не отмудохали бы. А такое, конечно, безнаказанно нельзя оставлять. Материал уже готов – Алешка с Глебом все засняли. Пусть знают, кто округу в чистоте держит, падлы. Так с каждым будет.
- Давай, давай, в дышло ему, – подначивает Спартак, отступая, давая товарищам доступ к телу. Отходит на шаг, оскальзывается на чем-то. Земля влажная, чавкает – грязно, видать, еще и разлили что-то. Ну и пускай с ним, земля – не говно. – А подтащи-ка его сюда – видишь, тут жижа какая-то. Давай, давай, рожей его сюда. Во, вот так!
Палыч, потомственный ведьмак, аводник, как хотите – так и называйте, утыкается лицом в столь желанную кровь. В нее он бухтит нутром и бормочет какое-то полузабытое не-пойми-что на не-пойми-каком языке, что-то вроде того, что бабка его кричала, когда помирала, да так страшно кричала, что пришлось в сенях, где она лежала, крышу разобрать – только тогда дух и отлетел. Это, конечно, не девственная кровь, и даже не блев красной собаки, а так, просто мертвая водица, натекшая из отпиленной головы. Мертвая, тухлая. От такой проку нет. Но сквозь серый туман боли, тычков и криков, краешком обглоданного нелегкой жизнь сознания Палыч понимает, что что-то его здесь слышит. Вот только совсем не то, чему лучше знать, что его зовут. Типун на язык! Но поздно – шевельнулось, подняло уродливую голову, взглянуло Палычу в самые остатки души неприятным, остекленевшим взглядом. Взглянуло – так Палыч и помер: еще немного побухтел нутром и затих, иссяк, как свечка на ветру.
А ветры здесь, известно, злые.
- Да погодите вы! Погодите! – Сейчас Глеб уже беспокоится почти всерьез – не очень-то ему понравилось, что старый опущ-извращенец как-то вдруг дернулся всем телом, ноги протянул подальше и так и застыл. – Хуёво ему, че, не видите? Нам на хрен не упало, чтобы он коней двинул! Полегче давай, полегче!
Вьюн, слепо оплетающий конструкцию из палок, запустивший свои ростки в глазницу мертвой головы и находящий себе дорогу к подпорченному, но вполне питательному серому веществу, эти звуки уже почти может слышать – через мертвые, забитые серой уши, – но понять не может. Да и не стремится. Что, по сути, он есть, этот случайно зародившийся паразит? Кровь, мясо, тухлый эфирный дренаж, заполняющий пространство между разным мусором – неорганическим и органическим, наваленным здесь. Роза ветров поет скорбную песнь возмездия, распускаясь еще пышнее, и становится на место то, чему, не сложись вот так обстоятельства, не сойдись звезды, надлежало бы оставаться разобщенным. На самом деле, такое иногда случается. Неосознанно и почти без умысла. Девять туш мертвых китов, двадцать тонн спутавшихся саргассовых водорослей с застрявшими в них трупами гадов морских, соленый морской ветер, странный электростатический разряд – и вот уже злобный бог-спрут Катула наводит страх на полинезийцев несколько веков кряду, покуда Джеймс Кук не режет его надвое бортом судна «Резолюция» (тем, главным образом, и разбередив туземный гнев, ведь бога не только боялись, но и любили).
Стонет, скрипит мусорная куча, пока вьюн силится вытянуть собственное средоточие из земли, стукаются друг о друга палки-кости. Лобзик кренится, аккуратно соскальзывает в протянутую травяную руку, и синяя пластмассовая ручка, еще недавно ходившая в потной ладошке убийцы, выгибается дыбом – будто тоскуя по тем девичьим прикосновениям. Всю, ну или почти всю кровь из земли выпили пустые трубки-стебли, но им этого мало. Надо еще. Куча стонет и скрипит, но эти звуки не слышны толком из-за галдежа столпившихся у тела Палыча парней. Перестарались, бойцы уличного фронта, умер бедняга-ведьмак. Никто уж не сунет ему чеканную монету в грязную ладонь.
- Че он там? Ну че? – взволнованно повторяет Алешенька, пряча смартфон в карман.
- Да тише вы! Услышат – сбегутся! – шикает Спартак на него, хлопая Палыча по щекам, и Глеб его поддерживает:
- Давай, если что – скорую вызовем… скажем, нашли…
- Да какую скорую? – подает возмущенный голос Серега, и как раз в этот момент земля под мусорной кучей выплевывает миниатюрную мусорную ракету, отхаркивает ее в мир. Парни разом поворачиваются – и толком ничего не успевают увидеть.
Все-таки мусорные кучи – это зло. Чего только там не попадается, в этих уличных формах непризнанной жизни. Летят по воздуху осколки бутылок – вонзаются в бледное мальчишеское лицо, ошпаривает глаза самая мелкая стеклянная пыль: как мало, по сути, надо, чтобы кого-нибудь ослепить. Глеб ойкает, опрокидывается на землю. Острая крышка консервной банки, приобретя ускорение от толчка из-под земли, чиркает по глотке Сереги – говорила же мама, не играйся с острым и ржавым. Ударяет прямо в висок – и это очень сильный удар, а височная кость самая тонкая, – черенок лопаты, еще крепкий, недавно сюда подсунутый, Алешеньку. И только Спартак, ниже всех склонившийся над телом Палыча, всего этого как-то избегает. Он мало что успевает понять – видит лишь краем глаза, как валятся с ног сперва Глеб, затем Серега, замечает, как роняет телефон Алешенька, – и уже через несколько секунд остается в полной темноте, потому что единственный фонарь, чей свет еще худо-бедно достает до заброшенной детской площадки, гаснет от перенапряга, от резкого выброса энергии, которую слабенькие перемычки внутри него понять не в силах. Но темнота недолго остается беспросветной, потому что злым, коварным огнем загораются вдруг глаза языческих божков, обструганных и неухоженных, натыканных кругом. И тогда Спартак, подхлестнутый животным ужасом, бежит прочь, совершенно забывая про своих друзей. За шиворот ему забились осколки кошачьих костей, выметенных из-под земли выбросом. Много их там, оказывается, лежало.
Одиноко завывает сигнализация на какой-то машине, смолкает. Тетя Валя, бдительная пожилая женщина, выглядывает из окна. Заброшенная площадка погружена во тьму, ничего не видать – глаза божков уже погасли. Опять, видать, хулиганы балуются – хлопушки свои взрывают. Качая головой, тетя Валя задергивает штору – и тогда, по вот этому тайному сигналу, Абдусциус снисходит в мир и начинает собирать себя по кускам.
Голова у него уже есть, в принципе. Есть и какое-то подобие инструментов – все эти палки, оплетенные вьюном, лобзик и некоторое количество заостренных консервных крышек. Без всего этого, впрочем, Абдусциус и так может обойтись, ведь он – демон, коему под силу корчевать деревья. Но все же как приятно будет почувствовать себя в теле. Если ты в теле, ты в деле, мог бы сказать этот демон. Собирая пролитую кровь ртами-патрубками, он крепнет. Когда он достаточно крепнет, он ставит на ноги Глеба и вручает ему лобзик. Лобзиком Глеб сперва отпиливает ноги еще живому Алешеньке, а потом себе – руку, которая держала этот лобзик. Он действует методично, уверенно, вкладывая в работу немалую силу – ничего иного не требуется от безмозглого послушного автомата. Сереге придется отпилить другую руку, а потом запихнуть ржавую консервную крышку в рот и достать язык, чтобы еще немного подкрепить Абдусциуса. Острая стекляшка, оставшаяся от пивной бутылки, ныряет под веко, с влажным причмокиванием проворачивается, тащит наружу мякоть нерва. Глаз тоже пригодится, просто так, для престижа. Вьюнки запихивают его в пустую глазницу, и там он застревает – мертвый, ни на что не пригодный.
С тела Палыча Абдусциус берет только одежду. Больше ведь и взять-то нечего – все, что имелось по жизни, за эту же жизнь и вытряслось, выбухтелось. По запаху демон находит ближайший канализационный люк – оттуда, из нечистот, сладко постанывают позорные и презренные нимфы стоков, – и кое-как подцепляет крышку. Ну, вы уже можете догадаться и так – туда вскоре отправятся тела. Их, конечно, найдут, и поднимется страшная шумиха. Каких только версий не выкажут – ужасно правдоподобных и ужасно далеких от истины. Впрочем, так и появляется устный фольклор – когда люди много судачат.
Малолетняя убийца так и не дождалась автобуса, поэтому решила идти пешком.
Просто идти, не разбирая дороги.
Она все такая же бесполая и неприкаянная, не знает, как поступить дальше и чем себя занять, и уже всерьез подумывает о том, что зря она в этот вечер так разозлилась на отца. Может, и не стоило ничего этого делать. Ну, что есть – то есть. Она делает пару кругов по району на мерзнущих ногах, останавливается на маленьком мосту. Мелкая речка несет свои нечистые воды под ее ногами. Нечистая речка – и пахнет, соответственно, какой-то гнилью, нечистью. Убийца вздыхает. Все в этом мире несовершенно.
Ноги сами несут ее обратно, виноватые, неуправляемые ходилки, но она понимает, что обратно – нельзя. Можно, конечно, у подруги переждать, если пустит. Когда-то все равно придется идти назад. Кто отца хватится? Ну разве что тот его друг с сырцом. Может, сказать, что это он его – того?.. Могут ведь и поверить, друг у отца был тот еще псих с закидонами. Главное – пакеты эти куда-нибудь деть. Хоть бы и в эту речку…
Грязно-желтый снаружи, черно-красный внутри, полиэтилен скользит по грязным водам. Под самым мостом – уцепляется за какую-то корягу, там и остается висеть. Сначала сердце убийцы тревожно екает, но в следующую же секунду – остывает, то есть, приходит в норму. Да и пусть себе. Так даже лучше. Все вымоет эта вонючая река. Следов никаких не оставит.
Убийца бредет прочь. Знакомые дороги, постылые пейзажи. Переходы за переходами, все – тянущиеся в безвестность. Она вытряхивает из рукава застиранной куртки наушники. Когда все вокруг – такое, лучше послушать музыку, отвлечься. Песни на ее телефоне все сплошь задорные, веселые, ни одного минорного мотива.
Убийца идет по улицам, безлюдеющим к ночи, и не слышит, как Абдусциус ступает следом. Демону хорошо и легко в новом теле. Оно, конечно, несуразное и может в любой момент дать слабину, распасться так же случайно, как собралось, но Абдусциус – существо тоже довольно легкомысленное. Он пробует вырвать тоненькое молодое деревце, которое попалось ему на пути – да какое это деревце, так, палка, ниже малолетней убийцы, чья-то неприкаянная рассада, – и по-детски радуется, когда у него это выходит. В следующий раз он вырвет дерево побольше. Но сперва он хочет догнать убийцу и поблагодарить ее.
Вот она идет между плохо освещенных приземистых пятиэтажек – с одной стороны дорога, с другой полоса ободранных кустов, вполне привычная для любого из множества постсоветских городов картина. Что-то настораживает ее – неправильно ложащаяся тень, какое-то странное движение воздуха за спиной, странный запах, который так ей знаком с недавних пор, но абсолютно неназываем, сознание не хочет давать таких названий. Она оборачивается – и поначалу выдыхает: просто какой-то бездомный плетется на небольшом отдалении. Нет, конечно, шаг лучше ускорить, но у нее ведь при себе перцовка имеется, если что – мало не покажется дурачку. Фигура очень странно переваливается из стороны в сторону, будто все тело разбито какой-то болезнью, голова странно скошена набок.
И вот в этой-то голове – вся проблема, потому что это голова ее отца.
Холодная судорога пробегает через все ее тело.
На провисшей лямке рюкзак соскальзывает с ее руки. Она подхватывает его чисто инстинктивно, шарит внутри в поисках баллончика. Да никакой это не отец, совсем другая фигура. Не может это быть отец, перво-наперво. По ряду очень простых и понятных причин – не он.
Но эта голова слишком хорошо ей знакома, потому что еще недавно она держала ее в руках, таращилась в пустую глазницу и подумывала, что же поделать с таким интересным предметом? Может, просто вынести в подъезд, к мусоропроводу, и запустить вниз по этой долгой стальной кишке, послушать, как плешивое темя смачно бьется о стенки и, наконец, приземляется где-то внизу, утыкается носом в чей-нибудь сор, в пользованную туалетную бумагу или, скажем, в гнилой арбуз, в какую-нибудь человеческую погань, отброшенную и неприкаянную, как и сама отпиленная голова.
Глазница, кстати, больше не пустая – глубоко в нее запал глаз, потихоньку уже на стылом ветре остекленевший, идеально-голубой, совершенно не отцовский.
Абдусциус подходит почти вплотную и кладет ей руку на плечо. Руку, которая, того и гляди, открепится – уж больно крепко в земле сидело то второе, покрупнее, деревце.
- Пап? – спрашивает убийца писклявым голосом, и ее качает вперед. Бесполезная перцовка издает звяк-звяк, катясь по щербатому асфальту.
Абдусциус неловко подхватывает ее за волосы, отрывает от земли. Он благодарит ее единственным способом, доступным демону его ранга – сворачивает голову, практически отрывает ее от шеи, подставляет под струю крови патрубки пустотелого вьюна, скомканные во рту головы и протянутые через пальцы взятых от разных тел рук, будто струны. Но кровь слишком уж горчит, приливает к голове – и отторгается, как оно, собственно, и было при жизни убийцы и жертвы. Абдусциус разочарованно закидывает тело в кусты. Он не очень-то разочарован. Есть, в конце концов, и другая кровь. Крови очень много в этом мире, и всякая она – чудо, магия, таинство.
- Не, ты видел? – спрашивает молодой росгвардеец у того, что постарше. Ему не очень нравится этот глухой, беспросветный район, и он все время – немного на взводе, все время настороже.
- Что? – спрашивает его товарищ, понурый и раздраженный тем, что так и не хлебнул перед дежурством кофе.
- Да мужик какой-то подозрительный. Идет – и влево головой косит. Еще и в руках палка какая-то с ветками… будто кустик из земли вынул и с ним идет.
- Ну косит и косит, кустик и кустик, тебе-то что?
- А вдруг бухой? Отвезем его в вытрезвяк, сдадим – пусть обсохнет там немного.
- Ну если только так, для галочки… – вяло бросает товарищ по дежурству.
Две одинокие фигурки устремляются в темноту за третьей. А третья все идет и идет, и наслаждается, наверное, каждым неуклюжим шагом; поет скорбную песнь роза ветров, стылые потоки гуляют вверх и вниз по темнеющим улицам, звезды в небе перемигиваются о чем-то им одном известном – как, собственно, и должно быть всегда.