Мари и Софи
- Сборник
- Весенний романтический конкурс (2021)
Проклятая рука внезапно напомнила о себе вечером, когда я выдавливал пасту на зубную щетку. Я решил, что мне просто показалось – ведь я кормил ее почти два месяца назад, в апреле, а значит, рука должна была спать как минимум до августа. Застыв перед зеркалом, я несколько раз сжал правую кисть в кулак, а потом пошевелил пальцами – будто играл на пианино.
- Врешь, - прошептал я, - Ты же ела. Не дури.
Нехорошее ощущение в руке пропало. Широкая ладонь с длинными пальцами – на безымянном блестит обручальное кольцо – была на месте. Несколько раз глубоко вдохнув, я окончательно убедил себя, что мне просто показалось. Через пару минут я уже был в спальне, нежно пощипывая под одеялом Таню за округлое бедро. Абсолютно нормальной правой рукой.
Свою ошибку я осознал лишь ночью, проснувшись от мучительных пульсаций и знакомого чувства чужого голода. Почти не дыша, я посмотрел направо и чуть не заорал от ужаса: рука ниже запястья расплылась по кровати темными щупальцами, которые медленно, но хищно обвивали Таню. Та крепко спала, даже не подозревая о том, что ей грозит.
- Нет, - одними губами произнес я, - не смей!
Я беззвучно выполз из-под одеяла, осторожно потянув гроздь щупалец за собой. Те недовольно разворачивались, освобождая Таню, и понемногу втягивались в бесформенный бугристый сгусток ниже моего правого запястья. Этот черный и липкий комок недовольно дергался, пока я на цыпочках выходил из спальни. Сзади сонно вздохнула Таня, переворачиваясь на другой бок.
Перешагивая через скрипучие ступеньки, я спустился на первый этаж, а затем вышел на задний двор. Вдали по ночному нежно дважды ударил церковный колокол. Освещаемый полной луной, я подошел к загончику с кроликами. Зверьки безмятежно спали под навесом дружной пушистой кучей; лишь иногда дергалась чья-то лапа или ухо. Я аккуратно извлек оттуда Морица – упитанного пятилетнего кролика, который всегда откликался на имя и с удовольствием сидел у меня на руках. Безусловно, он меня любил. Или как минимум считал другом, который всегда угостит морковкой и почешет за ухом. Я взял его за шкирку и слегка встряхнул, чтобы он проснулся. Мориц удивленно смотрел на меня, чуть прядая ушами.
- Прости, дружище, - тихо сказал я, - Вот и твой черед пришел. Так надо.
Я поднес пульсирующий черный комок к Морицу и отвернулся. Короткий писк бедняги Морица заглушило шелестом щупалец, хрустом и чавканьем. Завтра опять придется врать Тане, что забыл закрыть загон с кроликами. Или валить все на куницу.
Почему рука проголодалась так рано? Раньше ей хватало кролика почти на полгода.
Я аккуратно скосил взгляд на правую кисть. Та снова была совершенно нормальной, а неприятные ощущения исчезли. О произошедшем не напоминало ничего, кроме пары клочков кроличьего пуха, упавших мне под ноги. Остальные кролики безмятежно спали. Совсем как Таня.
Меня передернуло. Об этом нельзя думать даже в шутку. Никогда. Но что, если это не мои мысли? Что если об этом думает она? Что я вообще знаю про эту тварь, притворяющуюся моей рукой? И которую я вынужден кормить теми, кто испытывает ко мне теплые чувства. Преданность и дружбу, как Мориц. Или любит, как Таня…
- Перестань! Ты же поела, что тебе еще надо? Спи! – прошипел я.
Возле сарайчика с инструментами я разглядел движение. От плотной ночной тени отделился силуэт, и под лунный свет вышла Мари – такая же, какой я ее запомнил десять лет назад. Она всегда появлялась после кормежки, но раньше это были дрожащие отражения в лужах и зеркалах. А сегодня передо мной стоял настоящий призрак, в чьей размытой и просвечивающей фигуре безошибочно узнавалась девушка, перевернувшая мою жизнь.
- Привет, Антон, - сказала она, как будто мы попрощались вчера.
***
Да, все началось десять лет назад, когда я в очередной раз переехал. Так уж сложились обстоятельства моей жизни, что за два с небольшим десятка лет мне пришлось сменить четыре страны. Затем случился пятый переезд – из гостеприимного шведского Гётеборга в совсем незнакомый мне витильский Штодт. У меня были причины покинуть Швецию; поэтому, когда подвернулась возможность завершить образование девятью градусами южнее, я охотно ей воспользовался.
В сентябре того памятного года я стал одним из сотни студентов так называемой Абитурколлег – фактически, нулевого курса университета Штодта. Мы должны были подтянуть витильский и пробежаться сквозь слегка урезанную программу местной гимназии, чтобы затем поступить в университет наравне с местными. Так я в очередной раз оказался в пестрой мультикультурной среде; только в этот раз языком, объединяющим албанцев, корейцев и сенегальцев был не шведский, а витильский, знакомый мне еще со времен второго переезда.
Мари я заметил в первый же день занятий. Она относилась к тому типу девушек, от которых у меня останавливалось дыхание – невысокая, со стройной, почти мальчишеской фигурой. Одно ее лицо, с аккуратными, чуть обозначенными скулами и парой внимательных глаз цвета крепко заваренного чая, казалось мне произведением искусства. Оправой для этой красоты служила темно-русая косая челка, доходившая до точеного подбородка. Стоило признать, что в ее внешности присутствовал также некий трудноуловимый изъян (чуть более широкий, чем следовало бы, рот? Слишком выпуклый лоб? Я так и не смог сформулировать), но это лишь делало ее красоту настоящей.
К сожалению, я всегда был слишком робок, чтобы просто подойти к понравившейся мне девушке и познакомиться. В моем представлении, знакомства должны были происходить как-то сами собой. Оставалось лишь бросать осторожные взгляды с соседней парты, да аккуратно собирать информацию. В журнале учащихся она была записана как Марина Дамежина, родом из Москвы.
«Так мы почти земляки!», - обрадованно подумал я тогда. Сам я появился на свет чуть севернее, чем она, да еще и пятью годами раньше; но факт оставался фактом – мы с ней были единственными русскими во всей группе. Этот пустяк отчего-то радовал меня.
Тем не менее, я всегда называл ее Мари – по-витильски она говорила с французским акцентом, да и несколько тяжеловесное «Марина» никак не сочеталось с ее изяществом и внешней хрупкостью.
Странно, но я до сих пор не могу вспомнить, как именно мы познакомились. Совершенно точно это произошло в начале октября, когда студентов Абитурколлег вывезли подышать воздухом предгорий в местечко Штойгодн. Кажется, это называлось «интеграционный семинар». Никак не могу восстановить правильную последовательность событий. Если закрыть глаза и сосредоточиться, то можно увидеть обшитый темным деревом холл католической школы, в которой нас разместили и две фигуры под мягким светом настенной лампы. Я нависаю над миниатюрной Мари, которая не достает мне даже до плеча – и все равно умудряется смотреть на меня сверху вниз. Значит, я все же набрался смелости и подошел познакомиться? Не помню. Это воспоминание словно засвеченная фотопленка – видны лишь размытые образы.
Как и меня, Мари изрядно помотало по Европе – она успела поучиться в Шотландии, Париже, а также каком-то швейцарском пансионе. В Штодт она приехала, чтобы стать архитектором и, в отличие от меня, сумела попасть в общежитие при Абитурколлег – восьмиэтажную башню, стоявшую прямо напротив учебного корпуса на тихой Лазаретной улице. Что и говорить, жить в минуте ходьбы от аудитории удобно – сам я снимал комнату на окраине и по утрам тратил почти час на дорогу.
Мы шли сквозь обтянутые колючей проволокой холмы, а в наш разговор врывался лишь далекий церковный колокол, да мычание коров на пастбищах. Мари прямо на ходу делала прекрасные карандашные наброски, и больше всего я сейчас корю себя за то, что не сохранил ни одного из них. Она чудесно рисовала; ей даже не требовались для этого бумага и инструменты. Так, утром второго дня Мари показала мне вполне узнаваемое лицо Венеры Урбинской, выложенное ею во дворе из опавших буковых листьев.
После поездки в Штойгодн мы перестали быть «просто однокурсниками», хотя дать четкую дефиницию нашим отношениям я бы все равно не смог. Но на парах мы сидели рядом, а после занятий, когда неизменно звучал ее боевой клич «Жрааать!» – все с тем же чарующим грассированием – мы вместе шли в столовую. Каждый обед за одним столом с ней становился для меня маленьким праздником.
Как-то раз на ее столовской карточке не хватило денег. Чувствуя себя рыцарем на белом коне, я гордо протянул кассиру свою и кивнул на наши подносы:
- Вместе, пожалуйста!
Обед был спасен.
Когда мы закончили с едой, Мари пригласила меня в маленькое кафе напротив столовой. За отвагу у кассы мне был предложен пончик. Я почти наугад ткнул пальцем в витрину и попал в шоколадный. Продавец не понял:
- Какой вам?
- Вот этот, коричневый, - пришла мне на помощь Мари.
- Это не коричневый, - с напускной серьезностью ответил продавец, осторожно вытаскивая пончик щипцами. – Это темный.
Мы переглянулись.
- Ооооо, – протянули мы хором. – Спасибо.
Мари передала ему двадцатку. Продавец ухмыльнулся.
- Синий, - сказал он, показывая на купюру.
«Его бы к нам в Абитурколлег, витильский вести. Какой талант пропадает», - подумал я.
- Зеленый, - продавец все с таким же серьезным лицом помахал салфеткой и вручил нам пончики с кофе. – Вообще, возникнут проблемы с цветами – заходите еще, с удовольствием объясню.
И тогда я впервые услышал, как Мари смеется. Россыпь нежных звуков, из которых пропадала ее обычная легкая хрипотца. Так переливались колокольчики на городской ратуше в воскресный полдень.
Еще одной из милых традиций стали совместные прогулки по окрестностям после обеда. Мы прохаживались по окрестным кварталам – без конкретной цели. Я чуть сбивчиво рассказывал то немногое, что знал про Штодт и Витилию, искренне надеясь, что эта компиляция из исторических анекдотов и энциклопедических статей ей интересна. Мари была прекрасным слушателем – никогда не перебивала и всегда задавала уместные вопросы. А я с легкой грустью думал, что отдал бы правую руку за право прикоснуться к ней. Со стороны мы выглядели счастливой парой, но при этом даже не держались за руки. Наверное, следовало сделать какой-то первый шаг, но мне было страшно. В свои «слегка за двадцать» я был настолько неопытен в общении с противоположным полом, насколько это вообще возможно. Допустим, я попытаюсь взять ее за руку, думал я. Но вдруг Мари отстранится? Назовет меня дураком? В конце концов, ударит? Нет, лучше уж идти вот так вместе сквозь октябрьский Штодт и ждать, когда она подаст знак… Какой? Так далеко мои мысли не шли.
Почти сразу же после нашего «сближения» я сделал неприятное открытие – у меня был соперник. А точнее – соперница. Подходя по утрам к Абитурколлег, я видел издали, как Мари общается с крупной, почти моего роста, девушкой. Она была похожа на валькирию с картин Эмиля Дёплера: статная, с широкими плечами, волной русых волос и волевым лицом. Периодически незнакомка подходила к Мари в атриуме Абитурколлег; но каждый раз, когда это случалось, я был слишком далеко, чтобы услышать хотя бы обрывок их беседы. Тем не менее, иллюзий в отношении этой девушки я не испытывал. Как-то раз наши глаза встретились – и я ощутил, насколько тяжел ее взгляд. Я почувствовал его физически, как крепкий удар в грудину.
Однажды, набравшись храбрости, я спросил у Мари – кто это такая?
- Софья, - просто ответила она.
- Подруга?
- Жена.
Это прозвучало настолько же исчерпывающе, насколько непонятно, но спрашивать дальше я не решился. Возможно, это шутка. Эвфемизм. Но не исключено, что мне повезло влюбиться в девушку, которой парни просто неинтересны. Я не сумел придумать, как тактично прояснить ситуацию, потому опять решил выжидать. Сижу с Мари рядом, хожу вместе с ней в столовую, а потом мы вместе часок-другой гуляем – что еще нужно для счастья?
Через несколько недель я начал подмечать определенные странности, касающиеся отношений Мари и Софи – как я стал называть соперницу про себя. Во-первых, я так и не смог понять, в какой она числится группе. Очевидно, не в нашей – но и в других группах о ней никто не знал! Мои осторожные опросы студентов из параллельных групп принесли вполне конкретный результат: Софи видели многие, но все были убеждены, что она с другого курса. Во-вторых, Софи появлялась только возле здания Абитурколлег и общежития. Я на каждой прогулке нервничал, что она выйдет из-за угла или что мы наткнемся на нее в магазине, но та неизменно возникала лишь на подходе к общежитию, когда я провожал Мари. Обычно она стояла у входа, сверля меня взглядом, от которого я немедленно начинал запинаться, а потом суетливо прощался и шел домой.
В какой-то момент я понял, что Софи буквально не сводит с меня глаз. Каждый раз, когда я между парами вместе с Мари переходил из одной аудитории в другую; каждый раз, когда мы здоровались утром в атриуме; каждый раз, когда мы шли на прогулку и когда мы возвращались с нее – я чувствовал внимательный взгляд, жгущий мне спину. Поэтому во время наших моционов я всегда старался отойти от Абитурколлег подальше: уже через пару кварталов ощущение близости Софи пропадало, и рядом со мной оставалась лишь Мари.
В начале нашего знакомства у меня было ложное чувство, что Мари за своей вежливостью и тактом скрывает нерешительность – как я. Это объяснило бы, почему она охотно проводит время в моей компании, но никак не намекает, что хотела бы перевести отношения на уровень выше. Но вскоре я понял, что это не так. Мари прекрасно умела брать инициативу в свои руки – когда это было необходимо.
Однажды зимой мы отправились в центр – Мари понадобилась какая-то хитрая штука для черчения, кажется, рейсшина. Мы ходили от одного магазина к другому, потому что она искала рейсшину конкретного размера и обязательно деревянную. Я решил воспользоваться возможностью и купить себе папку, в которую можно было бы подшивать листы с конспектами – такое решение я подглядел у Мари, устав возиться с тетрадями. Раньше таких папок у меня не было, поэтому я впал в легкий ступор, пытаясь понять, какую лучше взять. И тут Мари, внезапно, решила все за меня. Она довела меня до стеллажей с папками (здесь хочется сказать «за руку», но это, увы, было бы неправдой) и посоветовала взять набор из трех – по цене получалось лишь на талер дороже, чем за одну. Я удивился:
- Зачем мне столько папок? Думаю, одной хватит.
- Одну будешь носить на занятия, одну хранить дома, а еще одну можешь отдать мне – тогда у меня тоже будет две, - ни секунды не раздумывая, ответила Мари и протянула мне талер за папку.
Так я понял, что изображая неспособность выбрать из двух кистей в магазине или из двух кексов в кафе, Мари лишь притворялась. Она всегда контролировала ситуацию, и дистанция между нами была вызвана не столько моей неуверенностью, сколько ее расчетом.
На 14 февраля я, набравшись смелости, подарил ей розу: с толстым шипастым стеблем и лепестками сочно оранжевого цвета – я решил, что красный или розовый смотрятся слишком банально. Я сбегал за ней после занятий, а потом смущенно протянул цветок Мари, надеясь, что не слишком краснею.
Вероятно, нужно было что-то еще сказать. Но у меня как-то внезапно пересохло в горле, поэтому я лишь изобразил улыбку.
Мари могла засмеяться и не взять розу. Могла взять и… ну, например, привстать на носочки и дотронуться губами до моей щеки. Или шлепнуть меня этой розой по лбу, протянуть неизменное «Пойдем жрать!», и зашагать в столовую. Или приподнять бровь и укоризненно покрутить пальцем у виска. Я держал в голове много вариантов и считал себя готовым к каждому из них.
А получилось вот что: Мари, как мне показалось, несколько растерянно взяла розу, а потом посмотрела на меня. Такого выражения лица я не видел у нее никогда – с нее слетела обычная вежливая полуулыбка, а глаза вдруг лишились блеска, потемнели и остановились. Ее лицо стало строгим и неподвижным; так рисовали женщин на военных плакатах прошлого века. Это продолжалось не более секунды, затем Мари чуть слышно вздохнула и перевела взгляд куда-то за мое плечо. Я обернулся и за прозрачной дверью, ведущей во дворик между зданием Абитурколлег и общежитием, увидел Софи. Она, не мигая, смотрела на меня исподлобья.
- Извини, если я что-то… - пробормотал я, поспешно отвернувшись к Мари. Тяжелый взгляд из-за двери ощущался, как давящий в затылок холодный палец.
Мари подняла глаза на меня.
- Иди в столовую один, я тебя догоню. И этого, - она тряхнула несчастной розой, - больше не надо.
В столовой Мари так и не появилась; мои сообщения остались без ответа. В легкой растерянности я уехал домой, коря себя за глупую идею с розой. В конце концов, прогулки с Мари – это лучше, чем ничего. А я решил попробовать пресловутый «шаг навстречу» – и, скорее всего, остался ни с чем. Идиот.
Но когда я добрался домой, от Мари неожиданно пришло сообщение. Она интересовалась, хочу ли я сходить с ней в кино сегодня вечером. Единственно возможный ответ я набирал дрожащими пальцами, не веря своему счастью. У меня получилось. Получилось!
Мы встретились у кино в десять вечера. Фильм выбирала Мари – я был готов смотреть что угодно, лишь бы вместе с ней. Как выяснилось, ей нравятся ужасы. За сюжетом я, впрочем, не следил: во-первых, это был какой-то сиквел, а во-вторых, все два часа в зале я провел, размышляя, уместно ли взять ее за руку.
Когда мы вышли из кино, Мари неожиданно предложила прогуляться. Я демонстративно взглянул на часы. Полпервого – в такое время открыты лишь ночные бары.
- Ну и отлично, - улыбнулась Мари, - Пойдем?
Как я мог ответить «нет»?
В ночных барах я прежде не бывал и, разумеется, понятия не имел, где находится ближайший. Выручила Мари, которая уверенно махнула рукой куда-то в сторону.
Бар оказался удивительно маленьким и почти пустым. Мы уселись за круглый стол у окна – там не так сильно орала музыка. Улыбчивый бармен принес нам меню. Названия коктейлей мне ни о чем не говорили, но инстинкт подсказывал, что заказывать нужно быстро и решительно, чтобы не потерять лицо.
- Две текилы, - брякнул я наугад.
Бармен кивнул и вернулся с двумя стопками, солонкой и ломтиками лайма. Я растерянно уставился на этот набор.
- Понятие не имею, как правильно пить текилу, - признался я Мари.
Пара карих глаз удивленно уставилась на меня.
- Берешь солонку, насыпаешь сюда соли, - Мари щелкнула себя по основанию большого пальца. – Лижешь, пьешь, заедаешь.
Я послушно повторил за ней. «Вроде бы ничего так», - подумал я, впившись в лайм.
Потом я заказал коктейли, и мы болтали о каких-то пустяках. От меня не укрылось, что Мари в этом баре не нравилось. Она беспокойно крутила головой, всматриваясь в лица редких посетителей. Минут через двадцать моя спутница пожаловалась на духоту и предложила поискать место получше. К моему разочарованию, она настояла на раздельном счете.
Выйдя из бара, Мари зашагала в сторону центра, уверенно сворачивая в темные переулки и столь же уверенно выбираясь из них. Я совершенно не понимал, по какому маршруту она идет, но следовал за ней, пока мы не остановились перед неоновой вывеской.
- Давай посмотрим, что там, - подмигнула Мари.
Этот бар оказался совершенно забит, но Мари как-то неожиданно забыла про духоту, с интересом разглядывая окружающих – в основном, таких же студентов, как и мы, только старше. Свободных столиков не было. Я сумел пробить нам тропинку к длинной барной стойке и даже притащил из угла табуретку для Мари.
На другом конце стойки кучковалась небольшая, уже сильно поддатая, компания. Громче всех там вопил голубоглазый коротышка с трехдневной щетиной. Каждый новый трек вызывал в нем бездну восторга; он махал руками, орал, лез обниматься. Его заботливо придерживал за ремень высокий парень – иначе его общительный друг, вероятно, просто бы свалился с табуретки. Мари тоже заметила эту парочку и сказала, что они забавные. Я вежливо согласился.
Черт его знает, что Мари нашла в этом заведении. Мы даже нормально общаться не могли из-за оглушающей музыки. Тем не менее, Мари тут явно нравилось. Мы тянули коктейли, терпели случайные тычки локтями и обменивались короткими фразами. Из-за шума их приходилось кричать прямо в ухо, и сложно сказать, что волновало меня больше – губы Мари в каком-то дюйме от моей кожи или ее изящное ушко с сережкой-гвоздиком, в которое я вдувал слова.
После второго коктейля я понял, что свою норму на сегодня я выпил. Кажется, Мари уже тоже было достаточно. Дождавшись, пока стихнет очередная песня, я предложил закругляться. Моя спутница кивнула и отправилась в гардероб за курткой.
Итог вечера был вполне очевиден, оставалось только проводить Мари до общежития. А дальше… Как говорили древние, «дружба между мужчиной и женщиной очень слабеет при наступлении ночи».
Мари все не возвращалась. Прошло пять минут, потом десять, потом пятнадцать. Я начал беспокойно крутить головой, пытаясь разглядеть знакомый силуэт в полумраке бара. К моему удивлению, Мари нашлась у дальнего конца стойки, как раз в компании пьяного коротышки и его приятеля.
«Она сейчас подойдет», попытался успокоить себя я, - «Странно, конечно, обходить стойку с дальнего конца, но сейчас она подойдет. Это просто недоразумение».
Это не было недоразумением. Мне пришлось встать и подойти к ней.
Мари отреагировала на меня, только когда я прокричал ей в ухо, что пора идти.
- Подожди, - ответила она, - они такие забавные. Давай задержимся.
Конечно, единственным правильным решением в такой ситуации было бы пожелать ей хорошей ночи и удалиться. Да, обидно. Зато теперь нет никакой неопределенности и недосказанности, а в этой странной истории поставлена твердая точка. Ранка в сердце поболит и обернется шрамом. А шрамы, как известно, украшают.
Еще можно было бы, наконец, взять Мари за руку и уверенно вывести вон. Но на такой поступок мне не хватило уверенности в собственной правоте – ведь Мари не была моей девушкой, я лишь надеялся, что сегодняшний вечер, наконец, прояснит наши отношения.
Поэтому я выбрал самый неправильный вариант из всех возможных: остался. В конце концов, Мари явно пьяна, и мой долг – защитить ее от неприятностей, а также помочь добраться до дома целой и невредимой. Это обоснование звучало шатко, но другого у меня не было.
Пришлось знакомиться, улыбаться и жать руки. Коротышку звали Майклом, а его высокого приятеля – Морисом; они оба учились в местном политехе. Слушая бессмысленный треп Майкла, я пытался поймать взгляд Мари. Когда мне это удалось, я неожиданно понял, что она раздражена, а может быть даже и зла. Ее всегда спокойные карие глаза кололи как иглы; и мне немедленно вспомнился тяжелый взгляд Софи и та странная утренняя сцена.
Все с тем же недобрым взором, которого не замечали ни Майкл, ни Морис, Мари беззаботно прощебетала:
- Как забавно, у нас у всех имена на «М». Ну, кроме тебя.
Я вздрогнул. Мари смотрела на меня в упор; ее темные глаза как будто пульсировали. Чуть заметно вздохнув, она привстала на мыски и, не сводя с меня глаз, поцеловала Мориса – медленно, расчетливо, так, чтобы я увидел это во всех подробностях.
Следующие полминуты в моей памяти не сохранились. Я пришел в себя на улице, возле входа в этот проклятый бар. Вдали зазвучал церковный колокол, отбивая два часа ночи. Вдыхая зябкий февральский воздух, я промокнул глаза и медленно пошел прочь. Твердая точка была поставлена.
Я вышел из переулка и зашагал к остановке ночного трамвая. Через пару минут я уже ехал свозь пустые улицы спящего Штодта. Мысли расползались, как мокрая бумага. Сначала Мари сама пригласила меня, а потом отбросила, как окурок, не забыв потоптаться каблучком. Конечно, я тоже хорош – от меня, наверняка, ожидалась решительность, натиск, штурм унд дранг. Но зачем, вонзив нож, крутить его в ране? Так поступают лишь с теми, кого ненавидят. За что Мари меня ненавидеть?
Увлекшись бессмысленным диалогом с самим собой, я проехал нужную остановку и, разумеется, пропустил ночной автобус, который должен был довести меня домой, на южную окраину. Выйдя из трамвая, я обнаружил, что стою в одном квартале от Абитурколлег. Слегка пошатываясь, я направился к ней – в затуманенную алкоголем голову пришла идея, что это хорошая возможность объясниться с Мари. Я решил прямо сейчас написать ей письмо и оставить в почтовом ящике. Усевшись на скамейку напротив общежития, зажатую между урной и по-февральски голым каштаном, я достал из внутреннего кармана блокнот и ручку. Слова упорно не хотели складываться в предложения, скамейка все глубже погружалась в черный туман, и вскоре я перестал различать окрестные дома, здание общежития, уличный фонарь, забытую кем-то бутылку из-под шампанского на крышке урны…
Сложно сказать, сколько я сидел в этом забытьи. Меня привел в чувство резкий скрежет трамвая, а затем я разглядел два знакомых силуэта, направлявшихся ко мне. Морис уверенно вышагивал, иногда наклоняясь к повисшей на нем Мари, чтобы уточнить дорогу. Та несколько раз махнула в сторону общежития, а потом двумя пальцами протянула Морису предмет, хорошо различимый в свете фонаря – ключи. Затем Мари поскользнулась, и Морис ловко подхватил ее на руки. Похоже, алкоголь сделал свое дело, и она просто отключилась.
Глядя на эту пару, я неожиданно понял, что точка еще не поставлена – но у меня есть шанс поставить ее самостоятельно. Пусть я проиграл, но это поражение будет моим осознанным выбором. Взяв дрожащей рукой с козырька урны бутылку, я пошел наперерез Морису, и когда тот подошел ко входу в общежитие, я обрушил полтора фунта стекла ему на темя. Бутылка не разбилась, но Морис накренился и ничком рухнул на газон – но не раньше, чем я перехватил из его рук драгоценный груз.
Мари оказалась удивительно легкой, я спокойно удерживал ее одной рукой, пока второй поднимал выроненные Морисом ключи. Для очистки совести, я проверил его пульс. Все в порядке, ничего страшнее переохлаждения ему не грозит. Перехватив Мари поудобнее, я вошел внутрь и стал подниматься по лестнице.
Блузка Мари сбилась и задралась вверх, обнажая плоский белый животик, контрастирующий с чуть выглядывающими черными трусиками и лифчиком. Достаточно было одного движения, чтобы расстегнуть изящный перламутровый поясок, раздвинуть хлопковые границы и увидеть больше, но я отогнал от себя эти мысли. Мне хотелось поставить точку, а не писать еще одну главу, причем главу дрянную, позорную и липкую.
Я не интересен Мари, сегодня мне это продемонстрировали вполне наглядно. Но, по крайней мере, хотя бы этой ночью ее не будут лапать чьи-то потные руки. Донесу ее до комнаты, уложу на кровать, закрою дверь и уйду. А дальше останется как-то перетерпеть ее присутствие в классе. С июня наши дороги разойдутся по разным факультетам, я перестану ее видеть и, наконец, спокойно забуду.
Вот четвертый этаж. Я прошел по безмолвному коридору и остановился перед дверью в комнату 316. Мари безмятежно спала на моих руках – теплая, упругая, пахнувшая, несмотря на все выпитое, не алкоголем, а чем-то душисто-цветочным. Как все же жаль, что у меня ничего с ней не получилось…
Не без труда открыв дверь – пришлось помогать себе коленом – я вошел внутрь и включил свет. Комнатка Мари была крохотной, но обжитой. Ее обитательница разбавила казенную белизну стен своими рисунками, а на окне кусочками липких бумажек схематично, но удивительно похоже было передано лицо Венеры с картины Ботичелли. Большую часть помещения занимали узкая кровать с аккуратно заправленным одеялом, хлипкий шкафчик и совершенно не вписывавшийся в антураж массивный сундук, обшитый медными полосами. Мне доводилось видеть такие только в музеях и в фильмах про пиратов. Мари серьезно приехала сюда с сундуком? С ума сойти.
Я осторожно положил ее на кровать, расправив блузку и подтянув брюки, чтобы матовая белизна живота, переходящего в нежно-пологий холм снизу, не дразнила меня. Ключи, едва слышно звякнув, легли на тумбочку. Оставалось только выйти и захлопнуть дверь. Но я все медлил у кровати, слушая ровное дыхание Мари.
Наверное, я мог бы поцеловать ее, но этот жест был слишком мелодраматичным. Да и раз наши отношения умерли, не начавшись – какие тут могут быть поцелуи? Я нагнулся и негромко сказал ей на ухо:
- Спокойной ночи, Мари.
Она вздрогнула; на меня встревоженно уставилась пара карих глаз. Я испуганно отскочил.
- Что ты здесь делаешь? – почти закричала она, - Идиот! Уходи! Беги! БЕГИ!
Сзади раздался протяжный скрип, и я оглянулся. Крышка сундука была поднята, из-под нее струилось что-то вязкое и темное, похожее на сироп. Черная лужа расползалась по полу, стелилась по стене – подергиваясь, сокращаясь, выбрасывая вперед упругие антрацитовые жгутики. Я растерянно взглянул на Мари. Она вскочила с кровати и толкнула меня к двери.
- Убегай! Быстро!
В комнате погас свет. Я запнулся о стул и упал, совершенно потеряв ориентацию. Темнота сгущалась; я никак не мог понять, где дверь. Если шкаф справа, значит, дверь должна быть прямо передо мной – но руки беспомощно скользили в пустоте; не получалось нащупать ни ручку, ни хотя бы дверной косяк. Наконец моя правая рука легла на что-то влажное и пульсирующее, похожее на толстый садовый шланг. А через мгновение кисть взорвалась болью, пробивающей до локтя. У меня даже не получилось закричать – я лишь хрипло взвыл и шарахнулся назад.
- Не трогай его! Остановись! – раздался сзади отчаянный голос Мари.
В комнате на секунду стало чуть светлее. Я разглядел силуэт Мари, которая что-то с силой отдирала от стены. В лицо ударило ночным воздухом. До меня дошло, что она открыла окно.
- Прыгай! – выдохнула Мари мне в ухо, - Прыгай прямо сейчас! Иначе…
Сбитый с толку, полуослепший от испуга и жгучей боли в руке, я даже не вспомнил, что нахожусь на четвертом этаже, а за окном – вымощенный сетчатыми бетонными плитами пожарный проезд. Перекатившись через письменный стол, я рухнул в прохладный полумрак.
Кисть опять вспыхнула болью, за ней последовали грудь и нога. Первое, что я увидел – свою странно короткую правую руку, где выше запястья ничего не было. Лишь красное месиво, из которого, пульсируя, в рукав лилась кровь. Понимание, что у меня больше не было правой кисти, пришло через несколько секунд. Я попытался подняться, но боль в ноге стала невыносимой, так что моих сил хватило только на то, чтобы перекатиться на спину. Из окна четвертого этажа на меня смотрела Мари, за которой, будто от ветра, колыхались какие-то непроницаемо черные лоскуты. А потом из-за ее спины выглянула Софи, и мое сознание опять утонуло в густом тумане.
Я очнулся от того, что изящная женская ручка отвесила мне оплеуху. А потом еще одну. Я лежал все там же за общежитием, рядом сидела Мари, тревожно вглядываясь в мое лицо. Осторожно скосив глаза направо, я увидел, что моя изуродованная рука перетянута тонким перламутровым поясом.
- Что это было? – прохрипел я.
- Почему ты не поехал домой, идиот? – прошипела Мари, - Что нужно сделать девушке, чтобы ты потерял к ней интерес, а?
Мелко вздрагивая, я поднял пульсирующую болью правую руку.
- Это точно перебор… Слушай, надо скорую вызвать. По-моему, кровь не останавливается…
Мари не ответила – она о чем-то сосредоточено думала.
- Ты слышишь? Я встать не могу. Кажется, я еще и ногу сломал. Ч-черт, сейчас вся общага проснется…
- Не проснется, - коротко отозвалась Мари.
И действительно, общежитие оставалось совершенно безмолвным – как и вся улица. Не доносился даже звук проспекта в двух кварталах отсюда. Казалось, что во всем Штодте остались только мы с Мари, да еще Софи, стоявшая в открытом окне и безотрывно смотревшая на меня.
- Так, - сказала Мари, - Нога у тебя сама заживет. Что же касается руки… Ее можно вернуть, но твоя жизнь после этого изменится.
- Куда уж дальше, - попытался улыбнуться я.
- Ты согласен? – ее лицо нависло надо мной, как хирургическая лампа.
- На что? Я вообще не понимаю, что произошло. Что это было?
- Это была Софья. Настоящая Софья. Она живет в сундуке, и ее надо кормить, - раздельно и четко произнесла Мари, - Сегодня она должна была съесть этого идиота из бара… как его…
- Мориса, - на автомате подсказал я.
- Да. А вместо этого она откусила руку тебе. Потому что ты феерический кретин, не понимающий намеков.
- Каких намеков? Мы гуляли вместе, мы сидим за одной партой. Я думал… Я… Я просто хотел…, тут я сбился и замолчал.
- Я поняла, что ты влюбился, - ровным голосом ответила Мари, - Это очень мило. И гулять с тобой тоже интересно. Проблема только в том, что Софья как раз питается теми, кто меня любит. Или хочет.
Тут она слегка искривила губы в подобии улыбки.
- Но те, кто любят, ей нравятся больше. Поэтому ты у нее был кандидатом номер один.
- Так что же не съела? Она на меня все время пялилась…
- Во-первых, не совсем она. Настоящая Софья живет в сундуке, это лишь ее образ. Ожившая выдумка, которая существует лишь вблизи ее реального тела. Во-вторых, есть простое правило: не гадить, где живешь. Зачем мне привлекать внимание и изводить однокурсников, когда есть случайные люди из баров и клубов? Кстати, куда делся этот Морис?
- У входа… лежит… - пробормотал я и добавил. – Наверное…
Софи в окне тут же исчезла.
- А теперь слушай внимательно. Я попробую восстановить тебе руку, но это будет не простая рука. Это будет кусочек Софьи. И тебе придется его кормить, как это делала я. Ты должен будешь отдавать ей тех, кто испытывает к тебе симпатию, любовь, нежность.
- Зачем? – прошептал я. Голос Мари звучал глухо, как сквозь подушку. Земля становилась мягкой и уютной, словно нагретый чужим теплом матрас.
- Она этим живет. Соберись, - встряхнула она меня, - У тебя будет маленький кусочек Софи, ему хватит каких-нибудь животных. Заведешь себе каких-нибудь мышек, будешь за ними ухаживать, чтобы они тебя любили. По одной мышке в полгода. Ты понял?
У меня никак не получалось перевести на Мари взгляд. Глаза словно прилипли к одинокому уличному фонарю. Он все больше походил на человека в черной форме – будто бы отдающего салют лампой в вытянутой руке. На краю гаснущего сознания вдруг раздалась смутно знакомая песня. Эс габ айн тáпферен лампетрéгер…
Еще две пощечины. Мир снова собрался вокруг лица Мари.
- Ты понял? - повторила она.
- Да.
- Ты согласен?
Унд эр труг зáйне лампе хох…
Пощечина. Рывок. Пощечина.
- Ты согласен?
- Да.
Мари отошла в сторону, и меня в который раз залило липкой теплой тьмой. Но прежде чем я успел в ней окончательно утонуть, на мое предплечье легка прохладная ладошка. На мгновение придя в себя, я успел увидеть пульсирующий черный шар в ладони Мари.
- Лучше не смотреть, - коротко сказала она, и я с облегчением прикрыл глаза.
Искалеченное запястье вновь обожгла боль; потом по руке прокатилась волна зуда и щекотки. Когда я открыл глаза, кисть была на месте, пальцы превосходно двигались, кожа ощущала прохладу вялой февральской травы и грубость бетонных плит.
Мари достала телефон и вызвала скорую.
- Они скоро приедут. Придумай сам, что им сказать. Напился, упал…
- Влюбился, - грустно добавил я.
- Я сделала все, что могла, - пожала плечами Мари, - Даже взяла тебя с собой в бар, но ты ведь и после этого не сделал выводов.
Она встала и пошла ко входу.
- Подожди! – окликнул ее я, - А зачем тебе Софи… Софья? Кто она такая?
- Я же говорила – это моя жена. Я ее люблю. Мы были и всегда будем вместе, - не оборачиваясь, ответила Мари и скрылась за углом.
Из больницы я вышел где-то через месяц – ногу я сломал исключительно неудачно. В Абитурколлег мне предложили взять паузу по состоянию здоровья, чем я с облегчением и воспользовался. Меньше всего мне хотелось после всего пережитого сидеть в одном классе с Мари. Весну и лето я провел в неожиданно уютном, ставшем почти домашним Гётеборге, вернувшись в Штодт лишь в сентябре. Из Швеции я привез с собой клетку с мышами – уже в июне рука впервые дала о себе знать. После первой же мыши я понял, почему Мари в тот вечер напилась. Смотреть, как рука оборачивается скользким черным спрутом, запихивающим в себя несчастного зверька, было невыносимо. Да, я на месте Мари тоже бы делал всё, чтобы избавить себя от такого зрелища – тем более, что она скармливала твари из сундука отнюдь не мышей.
С опозданием в полгода я все же закончил Абитурколлег и поступил в университет. Жизнь наконец вошла в колею: учеба, встреча с Таней, диплом, работа, свадьба. Пару лет назад мы скопили достаточно денег и заплатили первый взнос за просторный дом в деревне под Штодтом. Сколько угодно чистого воздуха и всегда прекрасный вид на горы.
Конечно, Тане я про руку ничего не говорил. Да и как об этом вообще можно кому-то рассказать?
Мари с того ночи я больше не видел. По крайне мере, вживую. После того, как рука съедала очередную мышку – в деревне она перешла на кроликов – знакомое лицо начинало мелькать в зеркалах, лужах, утренней чашке с кофе, отражениях в вечерних стеклах… Потом пропадало – до следующего жертвоприношения.
Пережитый ужас как-то потускнел и стал одним из тех воспоминаний, в которых до конца не уверен – действительно ли все так и было, или это случайно впечатавшийся в память сон? А вот тоска по Мари с каждым годом становилась все сильнее. Ее тонкие руки, смех, огромные карие глаза… Наши прогулки по послеобеденному Штодту… Меня не покидало ощущение, что я был в шаге от чего-то прекрасного, но струсил, испугался, отступил. Затем я вспоминал, что счастливо женат и счастье нужно искать не в призраках несбывшегося, а в осязаемом настоящем. Липкий туман ночного Штодта на время отступал.
***
И вот, спустя десять лет, я вижу ее вновь. Не отражение, не знакомые карие глаза на периферии зеркала, а переливающуюся в лунном свете фигуру посреди своего заднего двора. Мари выглядела совершенно как в ту ночь, только ее тело было полупрозрачным – сквозь него просвечивал сарай и небрежно подстриженная живая изгородь.
- Сколько можно мучить бедных кроликов? – спросила она со знакомым смешком, от которого вздрогнуло сердце, - Ведь ты знаешь, чего хочешь.
- Еще как. Вернуться к жене и лечь спать, - произнес я, стараясь избавиться от дрожи в голосе.
- Нет. Ты каждый день думаешь обо мне…
- О ней, - оборвал ее я, - Ты – не она. Ты – та тварь, которую она кормила.
Мари улыбнулась.
- Это неважно. Ведь я могу стать ею; могу стать той, о ком ты мечтал. Разве ты не хочешь исполнить свою мечту?
Она сделала несколько осторожных шажков ко мне. Травинки, даже не шелохнувшись, пробивали ее кеды насквозь.
- Не нужно будет врать жене… Не нужно будет врать себе…
- Уходи, - пробормотал я.
- Ты меня боишься. И совершенно напрасно. Дай мне возможность показать себя! Ты получишь настоящую Мари, из плоти и крови, свою собственную! Но мне нужно что-то большее, чем кролики.
Она плавно подняла руку и указала на темное окно спальни под крышей.
- Всего одно любящее сердце, и я всегда буду рядом с тобой. Отдай ее мне! И взамен ты обретешь счастье.
Я задрожал.
- Уходи. Я люблю ее, я давал ей клятву.
- Врешь, - прошелестела она.
- Я не отдам тебе Таню. Сгинь!
- Тогда я возьму ее сама. Однажды ты потеряешь контроль… Кролики – скверная диета, но мои силы растут; понемногу – но растут. Ты и сам не заметишь, как это произойдет…
Меня начало трясти. Я понимал, что это не блеф – сегодняшняя ночь показала, что действительно не контролирую свою руку. И дальше будет только хуже. Я не могу рисковать Таней. Нетвердой походкой я пошел к сарайчику, вздрагивая от осознания того, что мне предстояло сделать.
- Ты не туда идешь, - рассмеялась Мари, - тебе же нужно в спальню, к жене.
Дрожащей рукой, я снял со стены топор, которым обычно колол дрова для печки. Опустив правую кисть на выщербленный верстак, я как можно крепче сжал топорище в левой руке и замахнулся.
Чтобы избавиться от ошибки десятилетней давности, придется вернуться на десять лет назад. Разрубить эту связь. Можно жить без руки, нельзя жить без сердца.
- Дурак, - фыркнула за спиной Мари.
Боль, последовавшая за глухим ударом, неожиданно оказалась терпимой – в тот раз точно было больнее. Отрубленная кисть мягко упала на пол. Надо вызвать скорую… Что я скажу Тане? Куница украла кролика, а я немного неудачно порубил дров в два часа ночи… Ладно, сначала нужно жгут наложить.
Я щелкнул выключателем и замер. Срез на запястье был угольно-черным, а сонно вытекавшая из него жидкость не напоминала кровь ни цветом, ни консистенцией; более того – она густела на глазах. Я поднял руку с верстака и вместе с ней оторвался набухавший черный пузырь, похожий на кулак в тугой перчатке. Через несколько мгновений я понял, что это и есть мой кулак. Его поверхность, антрацитно блестящая в электрическом свете, начала светлеть, обозначились ногти, волоски на фалангах, складки кожи на суставах. Правая кисть была на месте, не хватало лишь обручального кольца.
Сзади раздался звонкий смех Мари.