Метательница копья
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
I. Встреча
Первые декабрьские морозы я всегда встречаю с головной болью и обострившимся артритом.
Я влезаю в стёганое пальто и юбку, завязываю пуховый платок под челюстью и поверх нахлобучиваю шапку, в конце – чёрные полусапожки на низком каблуке: они удобны и в них я чувствую себя устойчиво. Так я одеваюсь каждую зиму уже пятнадцать лет, и последнее, что я поменяла в своём гардеробе, была пара босоножек на летний сезон.
Спускаюсь с третьего этажа легко, ноги у меня, вопреки болям в суставах, всё ещё крепки и помнят спортивное прошлое. На улице гуляет ветерок, утренняя метель заснежила пустырь за школой. Вдалеке виднеются горы, с которых я когда-то давно смотрела на свой родной город Петропавловск-Камчатский. Заснеженные вершины напоминают мне об ушедшей юности, о том, что мне больше никогда не подняться на самую высокую точку нашего края, не почувствовать приятной усталости после восхождения. Скоро буду лежать в гробу и не видеть солнечного света.
В магазине я покупаю себе гречневую крупу, хлеб и свиной фарш. Замечаю, как молоденькая продавщица воротит нос от моего старческого запаха. Я мылась сегодня утром, однако вонь уже въелась в мою кожу, и я никак не могу от неё избавиться.
Иду к выходу, а передо мною едва передвигает ноги старушка. Я обгоняю её, даже не почувствовав усталости, и оборачиваюсь, чтоб посмотреть на её лицо: мне интересно, старше ли она меня или нет. Она смотрит в пол, под глазами у неё огромные чёрные синяки, и вся она какая-то заклёклая, вроде сушёной груши. Ей лет семьдесят на вид, а значит, разница между нами не превышает и десяти годков. Я ускоряю шаг и оставляю эту несчастную позади себя – не хочу когда-нибудь стать такой же развалиной, жить так будет мне невыносимо, и куда лучше было бы умереть раньше.
Ещё нет двенадцати часов дня, а я уже иду в сторону дома, так как мне нечем заняться. Я давно перестала гулять: молодёжь, которую я встречаю по дороге, всегда вызывает во мне зависть, и я чувствую себя негодяйкой, которая не насытилась собственными летними деньками и теперь хочет ещё. Хмурое небо лежит низко, и по ощущениям скоро должен пойти снег. Жить на Камчатке нелегко, и жилища наши воплощают в себе эту мысль. Вот здание, где я живу – это старая панелька, фасад её облицован гофрированным металлом, и он весь в ржавых потёках; краска облупилась, пятна сырости темнеют на деревянных застеклённых балконах. Под железобетонным козырьком дверь в подъезд, обитая коричневым ДСП, вся расписана гадостями, а от некоторых непотребств так и вовсе глаза на лоб лезут. Ветер завывает в щелях. Когда я иду от кухни к гостиной, под полом противно скрипит – там ломается всё, и скоро я провалюсь. Неоднократно обращаюсь в ЖЭК, но они ничего не делают, и я, старая женщина, страдаю ещё сильнее, так как никого мои жилищные проблемы не волнуют.
Я дохожу до подъезда и встречаю сидящего на лавочке деда, справа от которого на земле лежит сумка, набитая вещами. Я его вижу впервые. Лицо у него съехало вниз вместе с глазами, и похож он поэтому на бульдога. Взгляд у него плутоватый, а усы подстрижены неравномерно, из-за чего он приподнимает кончик рта, пытаясь в движении мышц скрыть перекос. Вообще он низенький, узкий, и одет не по сезону. На нём мешковатый серый пиджак, брюки и, к моему удивлению, кожаные шнурованные туфли. Вырядился как на свадьбу, но сидит твёрдо, не дрожит от холода, хотя я бы на его месте уже умерла от переохлаждения.
– Здравствуйте, – он улыбается мне и деловито закидывает ногу на ногу: ну франт настоящий.
– И вам здравствуйте. Чего вы тут?
– Да вот племянника жду. Он меня пригласил погостить у себя. Так что я тут, знаете, туристическая персона. Во!
– О как… Ну, на сопочку взберитесь обязательно, если силы ещё позволяют. Я по молодости тут все горы проскакала-пробежала, – я хохочу и усаживаюсь на лавку рядом с ним, ставлю пакет между ног, – хотя сейчас зима, тяжело будет.
– Ничего, ничего! Здоровье у меня крепкое. Выдержу. А мороза так и вовсе не чувствую. Закалён! Советская школа.
Советская школа, говорит. Знаю я эти школы, где воспитывали пролетариев, готовых за булку хлеба всю жизнь на заводах пахать. Ну да слава Богу закончилась пора эта красная, хотя и жить лучше не стало. Но молчу и говорю другое:
– На Мишенку советую взобраться. Виды оттуда красивые открываются.
– И непременно взберусь. Слушайте, а вас как зовут? Хоть соседями недолго пробудем, однако ж чего бы и знакомства не завести? Глядишь, и вместе на сопочку эту поднимемся! Я Григорий. Но для вас можно просто Гриша!..
– Катя я. А вы вот в своих туфельках по сопке далеко не убежите, там сноровка нужна. Я спортсменка в прошлом, и то по молодости уставала, хотя ого-го была.
Гриша со скамейки подскочил и встал напротив меня, как по стойке смирно. В глазах играет хвастовство.
– Я, Катенька, в шестидесятых и семидесятых по таким «сопкам» лазил – врагов народа выискивал, – что мне всё нипочём, ха-ха! Служба в КГБ она такая, да, там не за красивыми видами ходят… – он достаёт из грудного кармана пачку сигарет и, чиркнув спичкой, закуривает, пускает дымок в сторону от меня, – Так что по секрету скажу, для меня теперь каждая горка – это так, курорт.
Как довольный кот он прикрывает глаза; воспоминания на него, видать, нахлынули. Представляю его позади света настольных ламп, довольно причмокивающего на допросе. Смотреть на Гришу этого не хочу, на сволочь поганую, и губу нижнюю покусываю – взгляд у меня сейчас явно недобрый. Вот такая же падла и мужа у меня забрала, за то, что книжки, видите ли, неправильные он читал. Сгинул Сашенька мой в подвалах, и что там с ним сделали, даже представлять страшно; до сих пор кошмары мучают. Могилы мужниной не знаю, а пёс красный стоит тут, довольный, в брючках своих и курит, осматривает окрестности… Ненавижу тварь эту, ох как бы я его сейчас…
Встаю со скамьи и молча иду в подъезд.
– Катенька, вы что, замёрзли?
– Угу… – бормочу в ответ.
– Ну а что насчёт моего предложения, сходим на горку? Я вот, если что, в пятнадцатой квартире живу. Вы постучитесь, если надумаете. Ну или свой адресок дайте, я сам зайду, а? – слышу, как он ступает следом за мной.
– Холодно мне, потом, потом всё…
Эхо его голоса в подъезде:
– Я, может, и ботинки себе прикуплю. Для взбирания-то!
II. Сон
– Са-а-аш, смотри, что я нашла!
Он уже рядом и помогает мне доставать из-под дивана котят. Они всё никак не хотят заканчиваться. Какие чудные и красивые, боже мой, как их много! Я смеюсь и прыгаю от восторга, и Саша рядом со мной приятно пахнет своим особенным запахом корицы. Мы вместе ужинаем, я приготовила макароны по-флотски – я правда старалась, я плохо сделала в прошлый раз, но теперь должно быть лучше! Ах, как он ест, я бы смотрела и смотрела. Мы глядим в окно и уже темно, снег мерно опускается, и мне хочется спать.
– Ты самая красивая! Я тебя люблю, Катя! – он мило говорит, и поднимает меня, и начинает кружить, а я смеюсь и что-то пытаюсь сказать, но слова как-то вязнут у меня во рту.
Я пугаюсь, потому что не могу говорить. Словно ребёнок, тыкаю себе пальцем в рот. Пойми же меня, Саша, пойми! Я чем-то заболела, мне нужна помощь; сердце бьётся всё быстрее, и кто-то выключает свет у нас в квартире. Так темно, что я не вижу своего Саши, а потом из соседней комнаты звучит строгий голос:
– Вы арестованы. Давайте сюда ваши руки.
Руки? Зачем же руки? Я не могу встать, мне так плохо, ноги не слушаются, я болею – но я всё равно ползу к нему. В комнате сумрак, и я вижу только горящие лампы, направленные на лицо моего Сашеньки. А напротив него сидит Гриша и задаёт свои страшные вопросы:
– Сколько прочитал? Где достал? Почему не веришь в коммунизм, сука?!
– Читаю, что хочу… – отвечает Саша, так неправильно отвечает!
– Это мы ещё посмотрим. Лаврентий, введи-ка сюда псов.
Из окна вылезает Лаврентий, у которого погоны от плеч идут к макушке его головы и там повязываются навроде остроконечной шляпы. А за ним следом несколько овчарок, они сразу начинают лаять.
– Взять его!
Они набрасываются на Сашу, на мужа моего! Они рвут его! Я кричу и подползаю к Грише, бью его по ногам и пытаюсь укусить – но я такая медленная, я как будто нахожусь под водой! Почему так плохо? Я никак не могу навредить ему, а он стоит и смотрит на меня сверху вниз и говорит мне такие слова:
– Мы по дороге его грунтовой повезём, трясти будет. Но, кстати, двигатель поменян, и ехать нормально будем. Постарался Семёнов, понравилась мне его работа. Будет знать, сволочь, как литературу запрещённую читать! Согласна, чтоб он мне мотором послужил? А потом вместе с ним на гору взбираться будем, там его и того, и этого…
– Чего?! Что с ним?! – я визжу.
– Ну как чего? И того с ним, и этого, и так, и сяк, и в тот разок, и в этот, и потом, и завтра, и назад, и вперёд, и наверху, и внизу, и с участием, и безучастно, и просто так, и с намерением, и подстрижём, и не будем, усы его, которые не стрижены, и подстрижём, и не будем их, а потом мяса, и здравствуй, и пока…
– А-а-а-а-а!
– Лаврентий! Посмотри, куда его зубы упали-то. У меня у дочки день рождения скоро, к племяннику поедем. На гору взбираться будем, оттуда вид, ха-а! Недавно словечко услышал: сногсшибательный. Вид такой, Лаврентий, сногсшибательный будет! А? Молодёжный я или нет? Красивый или так, да сяк, или не шелковистый, или подстричь лучше будет?
– Рвут его собаки хорошо!
– Хорошо, купим мне новые ботиночки, к взбиранию сгодятся, а, Катюша?! – подмигивает, – Катька, ну чего, давай же, и оп, и ля! И ха-а… И о-о-о… Мо-о… (напевает) Взвейтесь кострами, си-иние ночи! Мы пионе-е-еры – дети рабочих! Близится эра светлых годо-о-ов…
III. Слежка
Я прикладываю ухо к обитой дерматином двери и прислушиваюсь. Пятнадцатая квартира молчит, не слышно ни шагов, ни шёпотов, но я знаю наверняка, что Гриша вместе со своим сообщником Лаврентием планирует покушение на мою жизнь. Сон мне ясно дал это понять. Не знаю, виноваты ли именно они, эти душегубы, в погибели моего мужа, но их причастность к палачам очевидна.
Через пару минут я спускаюсь на крыльцо и вдыхаю полной грудью свежесть утренней прохлады. На улицах никого нет, если не считать заведённый чёрный джип, в котором сидит полноватый мужчина, похожий на уголовника, и кого-то высматривает. Я присматриваюсь к нему и замечаю, что его взгляд направлен прямо на меня… Делаю вид, что не придала этому значения и медленно захожу за угол нашего дома, где, повалившись прямо в снег, стараюсь спрятаться за сделанным из покрышек лебедем. Наблюдаю издалека, теперь вконец убеждённая, что у КГБ примерно сто двадцать действующих шпионов, отправленных в Петропавловск выяснять обстоятельства моей незаконной в их глазах продолжающейся жизни. Они захотят выудить из меня сведения о моём погибшем муже, которого замучили, убили, растерзали… Захотят узнать, где он спрятал копии запрещённых книг. Живой им не дамся, нет, нет, ни за что не дамся. А по-хорошему – надо бы отомстить за Сашеньку. Я уже старая, мне терять нечего, а вот эти псы пускай узнают перед смертью, на что способна Екатерина, жена замученного Александра, вечная вдова.
Шпион выходит из чёрного джипа и идёт в сторону ближайшего подъезда. Ага! У них сейчас будет совещание, а значит, я уже сейчас могу кое-что предпринять, дабы испортить им их план. Я стараюсь как можно быстрее подняться с земли. Вдруг острая боль проносится у меня по спине, и я замедляю движения, опираюсь на стену и иду обратно к себе в квартиру. Уже внутри, даже не разуваясь (к чему мне чистые ковры в такое кровавое время?), устремляюсь к кухне и беру там кухонный нож.
Вновь на улице. Падаю на живот и ползком двигаюсь к кагэбэшному джипу – примерно сто метров, однако впереди детская площадка, придётся обогнуть её, расстояние немного увеличится. Чувствую, как пот выступает у меня по всему телу, я тяжело дышу и кашляю, но не сдаюсь и вот, примерно через десять минут, оказываюсь у колеса нужного мне автомобиля. Я втыкаю нож в шину и хорошенько там всё расковыриваю до тех пор, пока струя спускаемого воздуха не станет достаточно сильной. Успешно завершаю первое своё дело и точно так же, ползком, устремляюсь обратно к дому.
Позади себя слышу звук открывания двери – шпион вернулся и уселся за руль джипа. Я ускоряю темп. Ещё раз хлопок дверью – затем поток матов, слова раздаются такие зловещие, что у меня волосы дыбом встают. Да, так дурно выражаться могут только заправские мучители из КГБ.
Оказавшись у себя в квартире, я плотно задёргиваю шторы и оставляю маленькую щель у самого края. Мой глаз скрыт глубокой тканью бордового цвета, и он высматривает на улице подозрительные лица – и действительно, всего через каких-то пару минут я замечаю то тут, то там странные фигуры в плащах и шляпах, которые торчат из-за углов с подзорными трубами, лазят по крышам, полусогнувшись, думая, что я их не вижу. Стоит мне обратить внимание на одного такого человечка, как он тут же скрывается из виду, испуганный моей наблюдательностью. Вот они: шпионы, гады кагэбэшные, обступают мой дом со всех сторон. Наверняка обдумывают план штурма моей квартиры сегодня вечером.
Я подхожу к загашнику и открываю деревянную дверцу. Внутри лежат ящики со старыми вещами: там латунная настольная лампа с зелёным плафоном, под её светом мы вместе с Сашей читали разные книжки, а иногда просто лежали вечером и разглядывали лица друг друга; ещё одна вещь – овчинная бекеша мужа, которая до сих пор хранит его особенный запах корицы – я беру рукав и вдыхаю аромат; ещё одна вещь – чучело воробья на дубовой веточке, доставшееся мне от двоюродной сестры Сашеньки (ей подарили его на свадьбу, но она не любила таких вещей и при первой же возможности тайно передала птичку мне).
А там, позади всех этих вещей, прислонившись к стене, покрытое пылью, стоит моё спортивное метательное копьё. Я достаю его и тщательно протираю от насевшего за долгие годы прозябания сора. Вот и орудие моего мщения, то, чем я погублю кагэбэшные бездушные телеса. Копьё, идеально ровное, сделанное из авиационного алюминия, привычно легло мне в руку. На ощупь приятно прохладное, всё покрытое светло-серой эмалью. Я упираю наконечник копья в пол и легонько надавливаю на середину древка: снаряд жёсткий, не гуляет, а значит всё как надо!
Начинаю разминку, ведь я должна быть в форме. Кладу копьё на плечи за шею и обхватываю его руками. Наклоняюсь вперёд и поочерёдно тянусь левым и правым концом к правой стопе, и наоборот. Мышцы спины прожигает боль, но я терплю, не время для старческих жалоб.
Во время тренировки слышу за стеной шорох неясного происхождения. Это не похоже на крыс, они никогда так громко себя не вели. Значит, шпионы уже проникли в соседнюю квартиру и теперь устанавливают там жучки и другое оборудование, которое будет неизвестным мне образом влиять на меня, дабы я стала сговорчивее и выложила им координаты мужниного тайника.
Сдаваться нельзя, уже сегодня должно свершиться предначертанное…
IV. Последний бросок
Я густо мажу руки белым порошком магнезии для лучшего хвата. Мои мышцы болят после продолжительной тренировки, однако я чувствую в них узнавание давних движений, когда я была молодой и бежала по гаревой дорожке с занесённым над плечом копьём, затем бросок и приятная для ушей вибрация в воздухе.
Сейчас три часа дня, я уставшая, потная, с повышенным от физических нагрузок давлением. И вдруг слышу стук в дверь. Заглядываю в глазок, а там стоит Гриша. Дверная цепочка между мною и ним, он говорит:
– Катя, здравствуй! Надеюсь, не помешал? В общем, да, не удивляйся, ха-ха! Узнал у соседки твой адрес и вот, решил заглянуть, спросить, чего как… А кстати, и вот! – он указывает рукой себе в ноги, а там новые башмачки, – специально себе взял обувку поудобнее. По твоему совету.
Началось. КГБ приступило к операции. Ну ничего, буду разыгрывать роль ничего не подозревающей простушки. Пускай их бдительность ослабнет, а затем я нанесу свой удар.
– Гриша, ну ты меня удивил, конечно. Не ожидала, что так придёшь скоро… (клюнь на наживку, подлец). Я сейчас выйду. Как раз хотела немного освежиться.
– Конечно! Погода там сейчас замечательная. Солнышко даже светит. Кать, мне тебя внизу подождать?
– Нет-нет, я вот, обуюсь только и всё. Готово. Пойдём?
– Давай, давай!
Сажусь на лавочку у крыльца рядом с Гришей, продолжаю усыпляющий его внимание диалог:
– Ну что, решился-таки на взбирание?
– А то! Я вообще, знаешь, сейчас как будто в свои года впервые по-настоящему жить начал. До этого служба, разъезды туда-сюда, а теперь, наконец-то, могу и для себя в кои то веке пожить. Никаких обязательств уж нет, совсем как в детстве. Хочу, в одно место поеду, хочу – в другое. А ежели ничего не хочется – лежу себе дома и сплю. Ну сказка, а не жизнь! Согласись, Кать? Пускай, конечно, здоровье уже не такое крепкое, как раньше. Однако ж есть и свои плюсы.
Он усмехается «по-доброму» и закидывает ногу на ногу – видимо, его любимая поза для сидения. Поворачивается ко мне всем своим открытым, располагающим других к доверию, а меня к плевку, лицом и вновь разевает пасть:
– Я вот вообще думаю, что в народе укоренившееся представление о старости как о конце жизни в корне неверное. Да, конечно, до смерти уже рукой подать, но разве это повод унывать и забрасывать в дальний ящик все свои, пускай даже, юношеские начинания? Вот представь себе, я даже стихи писать начал! Хотя в последний раз таким баловался лет в восемнадцать. Вот так перерождение, а?
– Конечно, конечно, Гриша. Всё так и есть. Я тоже считаю, что и в старости можно решиться на кардинальные изменения в своей жизни, – вру, потому что какая же может быть жизнь, когда тебе за шестой десяток: скоро в гроб лягу, очень скоро.
– Понимаешь меня! Здорово как, а! Кать, ну вот мы с тобой родственные души, ей-богу. Я как увидел тебя, так сразу и подумал, что мы с тобой общий язык найдём. А нас ещё впереди гора ждёт, о-о-о… Да, приключений у нас, конечно, будет хоть отбавляй. Покажешь мне город-то? А то племянник сейчас на работе, а я тут сижу, скучаю. Вот прогуляться решил, а потом подумал: зачем ж одному идти, когда есть добрая соседка Катя? А, пойдём?
– Ох, давай я только приоденусь в городское-то… Ты меня вот… Ты меня там, на площадке детской подождёшь, хорошо?
– А чем лавка эта не угодила вашему величеству?
Не знаю, что ответить, смотрю на него молча как дура.
– Ладно, ладно! – он встаёт и неожиданно кланяется мне, – как ваша светлость прикажет, ха-ха! Вот там и подожду, а заодно оценю ваши качели Петропавловские! Кстати, чего это у тебя, руки в муке, что ли? Пирожки, небось, готовишь? – подмигивает мне.
– Ага, пирожки.
– Дашь попробовать?
Я киваю ему.
– Славно!
Палач закончил говорить, я поднялась к себе. Стою в спальне и смотрю на копьё, которое лежит на той половине кровати, где спал Саша. Слёзы наворачиваются мне на глаза, но я сдерживаю их: сейчас не время раскисать, сейчас нужно воевать.
Я беру копьё и крепко сжимаю его в руке. Но вдруг промахнусь, вдруг силы не хватит погубить этого подлеца? Нельзя сомневаться, а всё-таки… Иду на кухню и там достаю из холодильника пару банок с вареньем. Своими крупными старушечьими руками обхватываю крышки и начинаю крутить, открываю одну, затем другую – есть у меня сила, а значит я смогу совершить задуманное. Иду в туалет, достаю магнезию и ещё гуще смазываю себе руки. В отражении на меня глядит отчаявшаяся бабка, противное лицо с серыми морщинами и уставшими, блеклыми глазами. Седые волосы, обвисшая кожа – какая же старость отвратительная вещь! Ну да скоро буду в гробу лежать, ничего. Всё к лучшему, к Саше наконец-то приду и будем там рядом, под толстым слоем холодной земли лежать. И тишина вокруг, и покой.
Копьё в руке, я выхожу из квартиры и спускаюсь вниз. Сердце настукивает в груди такие ритмы, какие я уже давно не ощущала в себе. Хоть бы дойти, хоть бы не потерять силы перед самым броском.
На улице впереди меня площадка, и там Гриша, который стоит и разглядывает наш двор. Он замечает меня и машет мне рукой, удивляется, что-то там весело кричит. Думает, что ли, я лыжню несу?
Я приподнимаю копьё, оно на уровне уха, я вижу себя молодой, вокруг меня трибуны, много людей. Я опять молодая, я смогу сделать бросок. Мышцы слушаются меня, я бегу вперёд и, набрав нужную мне скорость, отвожу руку назад, плечи разворачиваются параллельно линии разбега, и в талии возникает знакомое ощущение скручивания. Гриша смотрит на меня, и я вижу, как его лицо бледнеет – о, как приятно смотреть на испуганного, загнанного в угол пса!
Делаю резкий стелющийся шаг вперёд правой ногой и торможу. Вот момент. Таз и грудь по инерции летят вперёд, я натягиваю мышцы живота и груди и затем поднимаю копьё над ухом. Хлёстким движением намереваюсь кинуть копьё, но чувствую, как судорогой сводит мои мышцы спины, я осеклась! Я сделала не то. Но копьё уже летит в сторону Гриши. Я целилась как надо, я попаду ему в сердце, но вижу: копьё прорезает метры между нами и вонзается ему в плечо. Он орёт на всю улицу и резво убегает от меня в сторону дороги, неуклюже поддерживая торчащее из себя орудие. Он живой и убегает от меня. Я ошиблась, старое тело предало меня в самый последний момент.
Развернувшись, я как можно быстрее возвращаюсь к себе в квартиру. Всё кончено, старость сгубила последнее моё волевое решение. Я должна была отомстить за Сашу, но вместо этого лишь ранила негодяя. Я срываю с окон шторы и бросаю их к порогу входной двери, собираю постельное бельё, что есть у меня дома, и раскидываю его повсюду. Затем включаю газовую плиту на кухне, беру всё, что содержит спирт – антисептики, водку, лак для волос – и скидываю это в кучу.
Поджигаю спичками как можно больше вещей у себя в квартире, а потом достаю из шкафа бекешу мужа и ложусь с нею на кровать. Вокруг меня разгорается огонь, а я лежу в обнимку с его полушубком и смотрю в потолок, и даже не хочу ни о чём думать. Вот последние минуты моей жизни, я сгораю в огне и забираю с собой наше жильё, где мы прожили вместе совсем недолго.
Я лишь хотела быть вместе с Сашей, я никогда не просила слишком многого от жизни. Но и этого мне судьба решила не давать, и теперь только вечное никогда между нами. Пускай же всё сгорит, смерть наконец-то избавит меня от этих никчёмных обносков тела. А теперь спать навсегда. Спать, спать, спать…