Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Случай

Сборник
Русский ужас (2023)

Утро встало таким славным, свежим, на миг я забыл, что через несколько минут Туманов будет стрелять в меня. Мелкая роса обсыпала листву, серебрилась в паутинках. Жирно блестела влажная чёрная земля, с деревьев сыпались песни жаворонков. Опушка весеннего Сокольницкого леса словно кричала: ну и дурак ты, брат! Погляди вокруг! Слов нет – дурак!

И в самом деле, дурак и есть.

– Позвольте, Дягилев просил поинтересоваться насчёт письмеца.

– А?

Кривицкий, мой несчастный секундант, вырядившийся словно к смотру, с туповатым добрым лицом прилежного коновала, повторил вопрос. Оказалось, что мы с Тумановым условились в карман положить по письму, где сами себя обвиняем в кончине, на всякий случай. По крайней мере, так рассказал мне Кривицкий. Это звучало настолько глупо и пошло, что я сразу поверил.

Я и про вызов узнал от Кривицкого. Поначалу не поверил. Был яркий свет, была боль, было туповатое доброе лицо, которое туповато трясло мои плечи.

– Да просыпайтесь же, просыпайтесь, никак нельзя нам опоздать!

– Кривицкий, клянусь, если вы от меня не оставите, я задушу вас тотчас же.

– Эх вы, Пётр Иванович! Ваше счастье, что я – ваш друг!

– Я бы такого счастья не пожелал и врагу.

Полупьяному, полусонному, полуживому мне Кривицкий рассказал, какая вчера вышла сцена. По его словам (напоминаю – весь этот эпизод пропал для меня), мы с Тумановым повздорили из-за девицы.

– Ну, повздорили и повздорили – тоже мне! Молю, Кривицкий, дайте поспать!

Оказалось, что этот дурак, Туманов, отвесил мне пощёчину. Кривицкий пересказал мою шутку, и я нашёл её вполне невинной. Так чего же он так?

– А сами-то как думаете?

Зашло это как-то неприлично далеко, зашло в весеннюю лесную глушь, от которой уже намокли мои сапоги, зашло в ларец морёного дуба, отделанный чёрным бархатом, из которого Кривицкий с Дягилевым достали по пистолету.

Недоразумение. Глупость. Молодой дурак. Оба. Сейчас, всё разрешится. Когда я последний раз стрелял? Про Туманова говорят, что он в своём полку лучший стрелок. Разве ж это справедливо? Это малодушие, но и я пожил немного, душа ещё не успела подрасти, отчего стремилась сохранить ὁμοιοστάσις[1] с телом. Я просто извинюсь, тем более, что я ничего и не помню, так что извиняюсь как бы не за себя, а даже за него, за Туманова, за его глупость. А ведь и он сам может. Ну да, конечно. Ведь вся Москва, наверное, уже знает… Его дед землю пахал, а я – граф. Он не посмеет. Ну да. Вот сейчас.

– Никаких извинений, решительно! – на другом конце поляны крикнул Туманов Дягилеву, который делал попытку к примирению, выполняя долг секунданта.

Рот Кривицкого, приоткрытый, как у тех, кто плохо дышит носом, скривился и застыл. Время потянулось медленнее. Никаких извинений. Шельма! Я подтянул руку к левой щеке. Вспышка. Раскрасневшийся Туманов. Пощёчина. Да как он посмел, да о чём он думал, да ещё из-за какой-то девки! Одно слово – крестьянин, крестьянский сын, даром, что отец его выслужился! Да мои отцы при Иване Великом… Я – столбовой дворянин, я – граф! И мне извиняться перед этим подлецом!

Видно, всё отразилось в моём лице, оттого Кривицкий так и не задал приличный к месту вопрос. Я несколько секунд посмотрел на него. Я ждал. Он молчал. Позже я несколько раз возвращался к этому мигу. Кривицкий промолчал. И я в его молчание помотал головой из стороны в сторону. Ничего не сказал.

Мы с Тумановым стояли шагах в пятидесяти напротив друг друга, по концам поляны. Сабли Кривицкого и Дягилева торчали между нами в десяти шагах друг от друга. Вот и всё. Сейчас он пойдёт на меня, и будет стрелять. По дороге в Сокольники Кривицкий пытался разъяснить мне, как действует пистолет, и я почти понял. Наверное. А Туманов… Это только выглядит дуэлью, а решается в суть хладнокровное убийство. Бежать. Нет, бросить пистолет, на колени, и умолять, умолять, спастись. Жить и дышать дальше.

– Противники отказались от примирения. Насчёт три предлагаю господам сходиться. Раз! Два! Три! – крикнул то ли Дягилев, то ли Кривицкий.

Словно заколдованный индусом, я пошёл, повинуясь этой смертельной команде. Туманов наставил на меня поднятый до этого пистолет, и я, зачарованный, сделал то же. Вот сейчас он выстрелит в меня и убьёт меня. Какая глупая смерть. Я попытался вызвать образ Софьи Павловны, из-за которой стрелялись, но ничего не получалось. Жирная родинка на носу у Туманова. Какие у него тонкие губы! Неужели это конец?

Два громких хлопка, один за другим. Сначала был первый. От неожиданности, от животного напряжения в нервах, от страха – я весь вздрогнул, вскрикнул по-бабьи и тут же по реакции нажал на спусковой крючок. Птицы взлетели тёмными брызгами от поляны, заполненной густым терпким дымом. Я не чувствовал своё тело. Так вот, каково это. Я запрокинул голову, чтобы не смотреть вниз. И понял, что могу запрокинуть голову. Выходит, тело на месте. Значит, от раны я умру не сразу? Условились на два выстрела. Не хотелось бы мучится днями, это пошло, больно, да и просто некрасиво. Туманов – дурак дураком. Не смог с первого раза! Я начал злиться на него, и потому заискал его глазами. А где же он?

Дягилев присел на корточки рядом с бесформенным кулем, отчего край его пальто опустился в весеннюю лужу. Маленькие близко посаженные глаза Туманова были полузакрыты и полузалиты грязно-красной дымучей кровью, растекающейся из рваного отверстия во лбу. Кривицкий тем временем подбежал ко мне.

– Ну как ты? – от волнения он сошёл с «вы».

Я поднял с земли оброненный пистолет, и начал рассматривать его, будто увидел впервые. Слабый ветер лениво двигал молодой орешник. Росистое утро медленно сменялось горячим днём.



Отец уладил дело почти сразу. В конце концов, он был граф, а Туманова дед пахал землю, а отец, хоть и вырвал штыком на Кавказе дворянское достоинство себе и сыновьям, но был сын крестьянина.

– Удивил. Думал, ты – размазня, – по-военному прямо сказал отец, с размаху опустив руку на моё плечо, которое ещё ныло от непривычного мышцам выстрела. – Так их и надо, а то взяли себе прави́ло!

Я хотел много пить, и не мог, потому что много думал. Вернее сказать, я и думать не хотел – мысли накидывались на меня сами по себе, как гончие на потраве. Если бы я тогда не выпил, поссорился бы я с Тумановым? Человек он, в сути, недурной. Конечно, я вывел бы всё в шутку. Да это и была шутка! А если бы он не напился? Да если бы он, дурень, просто не пришёл в тот день к Уварову! А как Уваров бы задержался в Бадене, и мы вовсе бы не собирались у него. А если бы я сказался больным, или уладил бы через отца. Размазня. Если бы Кривицкий спросил меня тогда? Если бы я сам тогда сказал. Человеческая жизнь.

Отец не понимал моё состояние, но уважал достаточно, чтобы не докучать к тому, что не выхожу к обедам, и к ужинам. Вышел я на третий день, к ночи. Отец сидел в гостиной в коконе сладковато-терпкого дыма и, жуя трубку, читал Московские губернские ведомости. Он окликнул меня, но я пронёсся мимо.

Адрес я ещё вчера узнал через лакея. Извозчик не довёз меня до дома, остановил загодя. Я молча сунул ему рубль и спрыгнул – прямо в лужу. А, к чёрту. Может, поехать обратно? Чушь, конечно – не верю я в знаки. Я хотел было окликнуть извозчика, но тот уже тронулся. Было бы глупо его останавливать, да ещё и возвращаться на нём же, только приехав. Мне оставалось пройти ещё сколько-то до того самого дома, и я установил себе, что если встречу по пути экипаж, то тотчас его и возьму. Горчичный свет масляных фонарей едва рассеивал сыроватый сумрак вечерней Москвы. Вместо камня в этой части города дорога была выложена доскам, которые чавкали собранной под ними грязью всякий раз, как на них наступали. Так и не встретив ни одного извозчика, я дошёл до дома Туманова.

В небольшой деревянной избе, сложенной на крестьянский манер, которая в городе выглядела то ли по-сказочному, то ли как шутливое оскорбление вкусу. Пожалели даже резных наличников. Я украдкой заглянул в окно. Во главе стола сидела старуха с плоским лицом, какие бывают у калмыков. Это была мать Туманова, от которой он унаследовал чуть раскосые глаза. Я вспомнил, как видел их последний раз, залитые кровью, кровью, которую пустил ему я. Отец Туманова погиб во время набега черкесов, оставив за собой двух сыновей в новообретённом дворянстве и старуху вдову. Туманов за отцом пошёл по военной части, а младший брат его, шестнадцати лет, готовился к университетским занятиям.

Я разглядывал тех, кто собрался на поминки. Изба была почти крестьянская не только снаружи, но и изнутри. Вдоль стола протянулись лавки, на которых локоть к локтю сидели сослуживцы Туманова. Перебирая людей одного за другим, пытаясь разгадать в них Туманова, меня и то, что я сделал, я наткнулся на ту, что смотрела прямо на меня. Я отстранился от окна и прижался спиной к стене. Выпуклые брёвна приятно холодили даже через плащ. Через несколько мгновений скрипнула дверь, и показалось лицо – то самое, которое только что было обращено ко мне.

Мы смотрели друг на друга, и это было как дуэль. Конечно, она меня знает – меня знают все в Москве. И она знает, что я сделал. И куда пришёл. Но кто она? Сейчас я в её власти. Конечно, отец замял историю, тем более что при Туманове было пресловутое письмецо. Но всему есть свой предел. Сейчас она закричит про меня, и повалят из избы сослуживцы несчастного поручика. Какой позор! Но она молчала.

– Вы же ко мне пришли? Ну, разумеется, ко мне! А что же раньше не приходили? Я же ждала вас. Нам ведь наверняка необходимо объясниться, после всего, что произошло…

Это выяснилась София Павловна, та, за которой стрелялись. Она схватила меня за руки и потащила к сараю – подальше от глаз и ушей.

– Простите, я, наверное, не к месту, я ведь…

– Ах, Пётр Иванович, Пётр Иванович, что вы такое говорите, для меня вы всегда к месту! Особенно после того, что вы сделали ради меня…

Выяснилось, что Туманов вот-вот должен был просить руки Софьи Павловны у её тётки, что взяла к себе девицу сироткой на воспитание. По крайней мере, теперь понятно, почему молодой дурак из совершенно безобидной шутки разогнал целую драматургию. Но возникло вот какое обстоятельство: Софья Павловна выдумала, будто стрелялся я не за глупость, а за любовь, причём за любовь именно что к ней. Та горячность, с которой она изъяснялась со мной, почти убедила меня в том, что она влюбилась в меня. Если бы я не знал обстоятельств её жизни, то и вовсе бы поверил.

Не знаю, что случилось в тот момент со мной. Она так говорила про любовь, а ещё этот Туманов, его полузакрытые глаза, все в крови. У Софьи Павловны высокий визгливый голос, его сложно слышать. Дура. Набитая дура. Я бросился к ней.

– Пётр Иванович! Что вы делаете?!

Я резко развернул её, задрал платье. Она стонала, вопила. Да тише ты, не нож же я в тебя втыкаю, подумал я. Надо же, я могу думать, просто удивительно. Что я вообще здесь делаю? Сарай на окраине Москвы, у дома человека, которого я убил несколько дней назад, и я уединился с его невестой. Как же она кричит!

Видимо, привлёк звук. Заскрипела дверь сарая, мрак разрезал тусклый коктейль лунно-фонарного света. От темноты мои глаза сделались особенно чувствительные, и я узнал лицо, плоское старушечье лицо. Дверь раскрывалась вечность. У неё в руке лампа, я прикрылся рукой. Софья Павловна запищала, как суслик. Закричала старуха. Я подтянул штаны и бросился к двери. Хотел было оттолкнуть старуху, но зацепился за её глаза, словно ударился мизинцем о вековой камень. Они почти такие, как были у Туманова. Старуха почуяла, как я ударился об неё, и замолчала. Лицо её в одной части начало словно сползать, тянуться к земле. Демон! Свят, свят, свят! Я покрестился и кинулся в ночь.

Не помню, как добрался до дома. Помню только, что когда я в очередной раз послал лакея за бутылкой, он с бесчеловечной деликатностью сказал:

– Никак не могу, барин не велит.

– А я тебе что, не барин?

Лакей виновато пожал плечами и примирительно улыбнулся, причём выражение лица у него было такое на редкость отвратительное, что мне захотелось, чтобы он больше не улыбался никогда. Я покачивался на него, а он, дурак, и не представлял, что сейчас творится во мне. Куда ему.

– Ну, Егорка, ну… А, господь тебе судья! Сам, всё сам!

Только я вышел за ворота поместья, как тотчас мне в лицо полетела перчатка. Я глубоко вдохнул. Выдохнул.

– Шельмец. Тебе очень, очень повезло, что у меня есть одно крайне важное дело, откладывать которое я не имею никакой возможности. А иначе отходил бы тебя так…

– Трус!

Это было слишком. Нет, это – было слишком. Я схватил его за грудки и поднял над землёй – это было несложно, ведь отец мой был кавалергард когда-то, как и его отец; одно слово – порода! А мальчик был… Наконец я рассмотрел его. Это был Володя Туманов, младший брат. Я тотчас отпустил его.

– Прости, я…

Я попытался лебезить, заискивать перед ним, я чувствовал, что это вот так надо сейчас. Я пытался оправдаться, объясниться, но выходило нелепо, нескладно – и немудрено, ведь я сам не до конца понимал. Я сказал, что мне жаль, что я готов принести любые извинения, что он может вполне рассчитывать на мою протекцию. Всё это время мальчик молчал. Замолчал и я. Он посмотрел на меня – сверху вниз, хоть и был ниже на две головы. Тут я понял, что это уже ничем не могло быть предотвращено, что происходящее уже не зависит от моей воли.

– Принимаю.

Володя Туманов кивнул.



Пока мы с Кривицким тряслись на дороге к Сокольникам, я крутил в голове во все стороны. Нет, примирения я не прошу – да и как можно. Это был не демон, а мать Туманова – Тумановых – разбил удар, а вовсе не демон. Или я прогнал демона крестом? Получается, я в каком-то смысле спас старушку. Может, если рассказать Володе… Ерунда. Я сделаю так. Выстрелю в воздух и пойду к барьеру. А там… Никак невозможно, чтобы я стрелял. Он горяч, молод, в нём есть честь. Он не будет стрелять в меня. Да, случай вышел пренеприятный, но мы, может быть, сойдёмся, станем приятельствовать…

Мне показалось, что роща эта – та же самая, и в земле я, кажется, увидел кровь, кровь того Туманова. Присмотрелся – то алели ягоды Daphne mezereum[2]. Конечно же. Ну какая кровь? Володя Туманов подрагивал. На этот раз короб для пистолетов был перламутровый – по условиям дуэли пистолеты должны быть такие, чтобы ни один из нас не имел с ними знакомства, так что использовать предыдущую пару никак не вышло бы.

На этот раз речь про перемирие не вели. Всё тот же Дягилев с моим Кривицким размеряли шаги, воткнули шпаги. Это всё становится рутиной, а в рутине – такая пошлость! Может быть, Володя согласится со мной, примет этот argument puissant[3]?

– … Три! Сходитесь!

Что, уже? Я засмотрелся на паутинку на кусте чубушника, с которой играло солнце – то пряталось за кроной клёна, то вновь выглядывало, отчего капельки росы на серебряных нитях то загорались, то вновь потухалии. Так что там надо было сделать?

Раздался выстрел. На этот раз я не дрогнул. То ли паутинка утянула меня, то ли привык от прошлого раза. Интересно, а что паук делает с водой в паутине? Мы подошли к барьеру. Десять шагов. Кажется, Володя промахнулся? Что будет, если я сейчас выстрелю?

И я выстрелил. А как ещё проверить? Я придумал это спонтанно. Какая-то странная дорога. Что, если пойти по ней? Слюнтяй. До конца? Володя лежит совсем как брат. Всё повторяется. Как там было у Гегеля? История повторяется хирально?



К вечеру пришла Софья Павловна. Она через слово нервически всхихикивала, отчего мне начало казаться, будто у неё икота.

– Может быть, вам выпить воды? – сказал я с раздражением.

Софья Павловна опять говорила про чувства, про любовь. Говорила долго, обстоятельно, повторяла по кругу одни и те же слова. В конце концов мне всё это надоело.

– Чего же вы, в конце концов, хотите от меня? – спросил я, шлёпнув себя по бедру.

Софья Павловна застыла. Кровь отлила от её лица, отчего она стала как античная статуя. Бледнота облагородила её грубоватый вид.

– Да я, собственно… Я… Я пойду, наверное.

– Ну смотри, стрелец! Ещё одна подобная выходка, и даже моей личной дружбы с, – тут мой отец поднял тонкий длинный палец и задрал голову, – может не достать, чтобы избавить тебя от неприятностей.

На следующий день вместе с запиской от Софьи Павловны и новостью о том, что «барыня повеситься изволили», пришло известие о том, что старуха Туманова преставилась. Из хорошего – у Софии Павловны не было родни кроме тётки, что не любила её, а потому очередная дуэль мне, по всей видимости, не угрожала.

Слухи в Москве ходили самые невероятные, а в столице – и того невероятнее. Одни говорили про судьбу, Сенеку, Спинозу, другие – про humanismus, Цицерона, Петрарку. Меня хотели видеть всюду, а потому я уехал в Карлсбад, примирив таким образом Спинозу и Цицерона.

Говорят, что век кавалергарда недолог. Это чушь, спросите хотя бы у моего отца. Или у его отца. Что доподлинно известно – так это то, что недолог век любой, пусть даже самой шумной новости. Из Святой Земли приехал молодой человек, который, как говорят, раскопал в Александровском подворье в Иерусалиме то ли Грааль, то ли могилу Христа, и обо мне все забыли.

История, которая случилась со мной в те несколько весенних дней, когда сгинуло всё семейство Тумановых и сиротка София Павловна, стала забавным курьёзом, потому как любую драму время делает комедией, стоит только как след сгладиться сырым эмоциям. Иногда в дружеской компании я раскуриваю трубку и под одобрительные возгласы товарищей рассказываю этот анекдот, и мы смеёмся. И я – громче всех.


[1] ὁμοιοστάσις (др.-греч.) – гомеостаз

[2] Daphne mezereum (лат.) – Волчеягодник смертельный

[3] Argument puissant (фр.) – весомый аргумент