Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Танковая атака

Сборник
Весенний конкурс (2022)

1.

Поддерживая тяжелую после учебного дня голову рукой, Антон уставился в пасмурный октябрьский день через окно троллейбуса. Серые дома перемешались с рекламными плакатами и вывесками магазинов. Зрелище действовало на Антона удручающе. Когда это город потерял свой колорит? На старинных фото или картинах он видел улицы: красивые и скучные, грязные и чистые, центральные и окраинные ― они выглядели стройно. Сейчас создавалось ощущение, будто Антон находится в сущем хаосе. Дома советские облеплены ядовито смотрящими магазинчиками, дома современные натыканы вообще черт знает где. Город однажды сошел с ума, и больше нет в нем изящной красоты. Осталась лишь суматоха.

Антон себя представлял живущим в конце девятнадцатого века. Его любимое время, пожалуй. Большие города все так же кипят жизнью, но они являются Городами. Целостная система, романтичный образ, колоритные дома обладают душой в разных районах. Он как-то был в историческом центре Елабуги — вот образец города. Или районы хрущевок. Пока что современные крупные города вызывали у Антона отвращение. Особенно в пасмурную погоду (хотя, дождь и тучи он очень любил), когда унылые дома тускнеют, и в душе воспитывается брезгливость к окружению.

Поэтому прогулки с приятелями (которых было раз-два и обчелся) Антона не интересовали. Им было скучно бродить по лесу или дворам на окраине. Парень приучился ходить в одиночку. Сказав маме, что идет встречаться с друзьями, он выдвигался шататься под музыку и собственные мысли, иногда аудиокниги. Благодаря такому досугу, он много рефлексировал, рассуждал о жизни, о недостатках общества. Очень скоро Антон сделал открытие, что человечество в общем-то не достойно уважения. Оно хранит в себе столько пороков, совершенно себя не сдерживает. Как вышло, что человек стал называться разумным? ― самый частый вопрос, задаваемый им в пустоту. И чем больше он проводил времени с самим собой, тем больше росла в нем ненависть ко всему стадному, массовому и лживому. К последнему Антон относил рекламу, популизм, политику и коммерцию.

Антон вышел на своей остановке. Равнодушная улица, равнодушная остановка, равнодушные люди на ней ― все здесь дышало, питалось, существовало благодаря равнодушию. Бесхозные люди вынуждены влачить жалкие жизни, наполняемые минутными радостями из мира потребления. Ничего духовного в них нет. "Человечество с самого начала появления было заражение пустым мещанством. С тех пор болезнь только обострилась. В наши дни мещанство достигло предело. От части благодаря сытости. Сытое время не рождает великих людей," ― говорил человек, которого Антон очень уважал.

Маму иногда беспокоила неприязнь сына к обществу, а еще сильнее волновали проблемы, возникающие на этой почве. Недоверчивое предубеждение к коллективу, невозможность найти нормальных друзей и, что самое страшное, обладание теми же пороками, которые он сам презирал ― из-за всего этого Антон не хотел становиться частью человечества, да и ему он был не нужен. Парень написал как-то в тетради: «Я ― человеческий брак. Эволюция делает свое дело. Она отсеивает ненужных для вида индивидов. Я вижу, как сам уничтожаю свое будущее. Естественный отбор доведен до совершенства. Я ― самоуничтожающийся биомусор». Учитель обществознания провел серьезную беседу с учеником, как прочитал сочинение, хотя и оценил его по достоинству. Антон оправдывался: «Я писал свои мысли, свою правду. Мне трудно врать, тем более вам. Из уважения». Учитель ответил: «Правда? А кому нужна правда?»

Слова произвели глубокое впечатление на восьмиклассника. Он взял их себе на вооружение. Стал врать всем, где не было необходимости рубить правду-матку. А так вышло, что никаких приемлемых для общества мыслей у него не было, поэтому врал он приятелям, учителям, маме… Да всем он врал, чего таить.

Только постоянная ложь не сделала его счастливее. Антон чувствовал, что понял правила общества, играл по ним, но он не стал его частью. Вместе с враньем его преследовало одиночество: в школе, на улице, в компании приятелей, дома. Антон видел себя другим, не таким, как остальные. Ему нет места, у него нет четко выраженных интересов, он знает все и не знает ничего, слишком крутой для всех и слишком ничтожный, чтобы представлять из себя что-то.

Моросящий дождь объединился с ветром. Антон сошел с троллейбуса и поежился. Он ожидал такую же теплую погоду, какая была утром. Надев косуху с парой нашивок, которую он до этого держал в руках, Антон почувствовал прилив уверенности. Да и погода немного улучшила настроение Антона. Как будто природа прониклась его душевным состоянием и сопереживала.

Громкий свист пробил слух Антона сквозь наушники. Мужчина, похожий на грека, со свернутым набок носом, что-то экспрессивно говорил парню, размахивая рукой. Антон снял наушники и услышал:

― О, ты ведь металлист! Да?!

― Не, я панк, ― ляпнул Антон. Панком он себя не считал.

― А! Панк… Я вот тебе что должен сказать: у меня дома пластинки Sex Pistols. С дочкой мы их слушаем, когда она в гости приходит.

― Неплохо.

Мужчина безумными глазами уставился на Антона. Этот взгляд, вкупе с буйным поведением и сломанным носом наводили на парня страх. Мужчина с ловкостью кошки и с силой льва схватил руку Антона, пожал и отпустил только через какое-то время. Все это ставило Антона в очень неловкое положение. Сверлящие и остекленевшие глаза безумца так и прилипли к нему. Он не знал, надо ли смотреть прямо в них или лучше избегать прямого контакта. Смотреть на переносицу не выходило ― получалось так, будто он пялится на сломанный нос безумца.

― Ты ведь слушаешь Sex Pistols?

― Да.

Ответ Антона привел мужчину во всплеск чувств. Безумец под возгласы «мужик» и «крут» опять сжал руку, несколько раз одобрительно коснулся кулаком плеча Антона (прямо в одну из нашивок), а потом завис на некоторое время. Когда Антон аккуратно извлек руку из ладони мужчины, тот опомнился и сказал:

― Ты ведь знаешь как меня зовут? ― он громко свистнул. ― Меня зовут Танкист.

― Хорошее имя. Ты ведь… ― Антон осекся. Как-то неловко спрашивать о войне такого полудурка. Вдруг он взбеситься и разорвет его на клочки. ― Меня зовут Анатолий.

― Толя, Толян! ― Танкист повторил процедуру рукопожатия с последующими легкими ударами в плечо и остолбенением.

Антон сказал:

― Я вот домой иду. Ты чем занят?

― Домой? Домой ― это здорово! ― Танкист свистнул, опять сжал руку Антона, а потом добавил: ― Я живу недалеко.

― Ладно, тогда я пойду…

― Ну иди, конечно! Меня зачем спрашивать?

Безумец напоследок сжал руку Антону. Когда парень продолжил путь домой, он уже слышал, как Танкист, сопровождая речь оглушительным свистом, крикнул: «Девушка! Брось сигарету!»

«Ну и тип!» ― подумала Стася, затушив окурок. Стоило ей выйти  из дома за газировкой (школу она прогуляла), как наткнулась на сцену: какой-то мужик пристал к сконфуженному пареньку, общение с которым ему явно доставляло. Он то и дело радостно вскрикивал и бросался брататься с собеседником. Для безумца было как будто что-то притягательное в этом молодом пареньке, ровеснике Стаси.

Девушка пошла дальше. Так вышло, что ее путь совпал с дорогой парня, и они зашли в один и тот же магазин почти сразу. Стася взяла себе банку апельсиновой газировки и пачку сигарет, которую ей не продали. Ей еще предстояло отпраздновать семнадцатилетие через несколько месяцев, и выглядела она соответствующе своему возрасту. Оплатив покупку, она вернулась домой.

Прихватив с собой толстую тетрадь, она села на балконе. Солнце показалось из-за облаков, и, сидя в его лучах, изредка бросая взгляд на желтеющую осеннюю листву, Стася зарисовала в тетрадь сначала безумца, потом того парня, а затем решила составить из этого комикс. Примерно тридцать минут у нее ушло на создание небольшой раскадровки, достаточно забавной. Ей удалось изобразить живые глаза безумного Танкиста. Стася слегка изменила его одежду, добавив ей неопрятный вид: появились штопанные скотчем места. Парня же она наградила милой внешностью. Худой и высокий, слегка растрепанный и с большими кругами под глазами. Волосы его были убраны под капюшон толстовки. Выражение его лица постоянно менялось: то испугом, то смущением, то хандрой.

Изображение хандричных персонажей ― страсть Стаси. Сколько таких было оставлено на листках, на полях, но больше всего их было в ее драгоценной тетради. Проникшись этим состоянием, оно стало главной эмоцией ее жизни. Только рисование или совсем необычные происшествия оживляли ее. В остальном она была не от мира сего. Высокомерная и оторванная от окружения, Стася больше находила себе отраду в создании рисунков, сюжетов, по-настоящему живых героев, а не тех кукол, что окружали ее. Творчество стало главной ее деятельностью, в которую она вкладывала душу.

Чего ей не хватало, так это достойного умения рисовать и таланта, чуть большего размера, чем она имела сейчас. Ее рисунки редко отличались красотой, эстетикой. Стася вообще не рассчитывала их кому-либо показывать. Это был ее способ уйти от реальности, который вполне работал. У нее скопилось внушительное количество работ, созданных за полтора года. После завершения первого комикса ― творческий поток хлынул с такой силой, что его было не остановить. Круглыми сутками она только и думала о рисовании. Стася запоминала каждый момент своей жизни, любую мысль в собственной голове, старательно записывала, но садясь за бумагу ее фантазия разыгрывалась до того, что она не успевала реализовать всего запланированного. Краткий скетч превращался в длинную историю. Комикс порождал множество сторонних рисунков и зарисовок.

Стасе приходили идеи привести свое творчество в порядок, попробовать издаться или, может быть, завести авторскую страницу в социальных сетях. Но пока мир был не готов к ее внутреннему миру, а девушка была слишком замкнута, для того чтобы оголяться на публику. Ей был комфортнее творить в тайне ото всех. Хотя, о увлечении Стаси знали родители и ее приятели, но никто не догадывался о его душевном масштабе.

Стася закончила рисовать безумца и смущенного парня после прихода родителей. Все-таки еще надо было помочь им с домашними делами и выучить уроки. Но перед сном работа возобновилась.

2.

Пробежавшая мимо толстая женщина с ребенком чуть не сбила Антона с ног. Они запрыгнули в уходящий троллейбус; мама обрадовалась удачным обстоятельствам, а ее дочь подхватила мамину радость звенящим сквозь шум транспорта смехом. «Они счастливы в этом театре. Я же отчего-то все время страдаю. Мне бы их отношение к жизни,» ― подумал Антон.

Задумавшись о причинах своего несчастья, он шел от троллейбусной остановки домой. Погода разогнала людей по домам и навесам ещё утром. Антон, одетый в джинсовую куртку, почти полностью промок. Сейчас он мечтал о том, как придет домой, наденет сухую одежду, выпьет горячего чаю…

Люди вокруг него как будто исчезли. Антон даже оглянулся, опасаясь что попал в какую-то загадочную историю с исчезновением всех людей на земле. Но машины продолжали разъезжать по мокрому асфальту, а отдельные прохожие ― спешить по своим делам, скрывшись от непогоды дождевиками и зонтами. Антон часто наблюдал за людьми. В основном, в школе и на культурно-массовых мероприятиях. Каждый раз он удивлялся от того, до какой же степени они могут быть поверхностны. Радуются здесь и сейчас, забыв о том, что жизнь, собственно, несправедлива и полна несчастий. Люди вокруг умудрялись веселиться, болтать о ерунде, слушать музыку как приятное сочетание звуков. Антон никак не мог ужиться с ними. В его плане юмор был инструментом, обличающим противоречия жизни. А разговаривал с людьми он вообще с трудом. Антон не мог выстроить диалог с человеком, если не питал к нему или уважения, или доверия. Он просто неловко молчал, отвечал односложно. Чуть легче обстояли дела, если у разговора была четко определенная тема, например, по учебе.

Антон снова вернулся к мыслям о человеческом счастье. «Быть может, они не счастливы (но и не несчастливы!), а всего лишь умеют радоваться мелочам? ― думал он. ― И правда, с чего это я решил, что они счастливы? Хорошее настроение и жизнерадостность еще не означают счастье. Но даже если так, то почему мелкие хорошие события не поднимают мне настроение? Наверное, это как-то связано с моим восприятием окружающего. Но, блин, я не хочу радоваться тому, что успеваю на троллейбус! Вот если бы мне удалось совершить… что-то такое…» Антон задумался о великих делах. Его не раз посещали мысли о какой-то высшей цели. У него не было ощущения предназначения, но он все время желал свершений. Антон думал иногда: «Было бы неплохо перекроить мир. Избавить его от мещанства и душевной пустоты».  Вот только сил сделать это он в счёте не находил.

Так же неожиданно, как в первый раз, перед Антоном появилась низкорослая фигура Танкиста. Он держал в руках какой-то портфель, который поставил на мокрый асфальт, завидев парня.

― Слушай сюда, металлист!

― Привет.

Танкист рывком схватил руку Антона, немного потряс и отпустил. Он продолжил:

― Я вот сегодня отца хоронил ― он скончался на прошлой неделе ― выхожу из кафе и вижу толпу кавказцев, представляешь?

― Ну, да. И что дальше.

К разговаривающим подошла девушка и поприветствовала обоих. Она была чуть ниже Антона, голова закрыта капюшоном черной кофты, большие зеленые глаза подчеркивали красивые черты лица. Антон сконфузился, когда оказался в компании с такой симпатичной девушкой. Танкист продолжил, не обращая внимания ни на дождь, ни на нового человека:

― Кавказцы стояли перед кафе и танцевали лезгинку. Я как на них наехал! ― тогда он сделал выпад вперед с громким свистом. ― Они сразу оторопели, ― Танкист вздрогнул, всем телом изобразив испуг кавказцев, ― и смотрят на меня. Танцевать перестали. Я им показал, как правильно танцевать. Оп, волной их уделал, ― Танкист сделал танцевальное па с профессионализмом истинного хореографа.

Девушка прыснула, но ее смех утонул в шуме проезжающих мимо машин. Ловкость движений с одновременной несуразностью Танкиста удивили Антона. Он и представить не мог, чтобы какой-то безумец с улицы мог демонстрировать настолько высокое умение танцевать.

Проехавший автобус привлек внимание Танкиста, который тут же выпалил:

― Оп! Это мой. Прощаюсь с вами, ― и испарился.

Антон остался наедине с привлекательной девушкой, смотрящей на него из-под капюшона светлым, чуть ли не бледным, лицом.

― Меня зовут Стася, ― представилась она, ― но ты можешь звать меня Маргарита.

― А я Антон, ― и потом промямлил что-то вроде «приятно познакомиться».

― Нам ведь идти в одну сторону. Не будем мокнуть, пойдем.

― А ты откуда знаешь, куда я иду?

― Я все про тебя знаю. Слежу за людьми время от времени.

Антон усмехнулся на шутку Стаси, и они пошли рядом, будто старые знакомые. Девушка продолжила разговор:

― Видела, как ты в прошлый раз общался с… ним.

― А, тогда. Мда, я, признаться, немного испугался.

― По тебе видно было.

Стася посмотрела на Антона через свои большие и обворожительно красивые глаза. Он чуть не покраснел, но вовремя собрался и промолчал. Девушка пыталась вести непринужденный разговор и вместе с тем не могла определиться, нравится ли ей Антон. В нем не было чего-то особенного во внешности, разве что стойкое напряженное выражение лица не давала понять его самого. Вот если бы Антон расслабился, общался свободно, тогда возможно он смог бы раскрыться как интересный и красивый во всех отношениях человек (каким Стася его предчувствовала).

Медленно шагая и впитывая в себя капли дождя, они добрели до своротки во двор. У Стаси тут же созрел спонтанный план, воплощать в жизнь который было настоящей глупостью. Она засуетилась, попыталась скрыть колебания. Антон, заметив ее неловкость, сказал:

― Прикольная стена, ― и тут же смутился сказанной глупости. ― Ну, ладно. Пока.

― Погоди! ― Стася перебила его. ― Ты промок. Впрочем, мы оба промокли…

«Шерлок, представьтесь,» ― подумал он.

― Я хотела предложить тебе попить чай… Может быть, дождь к этому моменту закончится…

И здесь Антон почувствовал, как душа его с оглушительным треском и воплем падает прямо в пятки. Он был настолько сбит с толку, что даже сначала не понимал где находиться. Лишь через какое-то время он почувствовал капли дождя на своем лице, а потом к нему вернулось зрение. Антон увидел две желтые пятиэтажки, магазинчики на первых этажах и ту самую девушку. Стася, немного поблекнув, смотрела все так же прямо. Ее глаза, в которые Антон уже медленно влюблялся, изучали его остолбеневшее лицо под вымокшими прядями русых волос. Еще немного побродив вокруг, его сознание все же вернулось обратно, и Антон смог произнести одно слово:

― Давай.

В квартиру они поднялись молча.

3.

Когда Стася, завидев Танкиста и Антона, решила подойти к ним, ее влекло инстинктивное желание, которое она даже для себя не могла объяснить. Тот же порыв чувств смел скуку, навеяв приятное расположение духа. Тот же порыв чувств заставил ее позвать молодого человека к себе домой. Тот же порыв чувств теперь путал мысли в ее голове и заставлял ее руки дрожать.

Стася, не сказав ни слова, сбросила кеды, стянула носки и прошлепала босыми ногами в свою комнату. Антон растерялся ― ему не сказали проходить в какую-либо комнату. Сбросив с себя мокрую джинсовку, повесил ее на крючок и пошел вслед за Стасей. Приоткрыв дверь, Антон тут же отшатнулся. Девушка меняла мокрую футболку, поэтому была в исподнем. Он, пока она не обернулась, как можно тише прошел обратно по коридору, а затем сел на кухне. «Здесь нейтральная территория, здесь ее можно подождать,» ― подумал он.

 Стася вернулась быстро, поставила на плиту чайник. Она была уже в голубой футболке и шортах, ее золотистые волосы спадали на плечи, ловкие руки мыли две кружки и намазывали батон маслом. «Ты же будешь бутерброды?» ― спросила она. Антон утвердительно кивнул. Перед его глазами до сих пор стоял стройный стан девушки, ее тонкая талия и черный спортивный лифчик.

Девушка закончила приготовления и пригласила Антона пройти в ее комнату. Он немного замешкался на входе в кухню, потому что то решал пропустить ее, то ― пройти первым. По пути он наткнулся на дверной косяк одной из комнат, от чего шарахнулся на стену напротив. Наконец, они добрались до обители гостеприимной девушки. Показав на кровать, Стася подала кружку Антону и села на стул. Он, присев на самый край и чуть на скатившись на пол, сделал малюсенький глоточек.

В комнате повисло неловкое молчание. Книжный шкаф, стол, стул и кровать составляли всю мебель. Антон не мог не отметить большое количество стопок тетрадей, альбомов и просто разрозненных листков (обязательно содержащих какие-нибудь рисунки). Его глаз определил Стасю как доморощенную художницу и был прав. Весь ее мир находился внутри ее работ.

Стася прервала затяжную паузу:

― Танкист странный.

― Странный? Да он просто… Ненормальный! Если можно так выразиться, я не в плохом смысле.

― Ага, ― Стася взяла свой бутерброд и передала тарелку Антону, ― он вносит в нашу скучную жизнь каплю разнообразия.

― Эта капля ― ложка меда. А почему ты решила, что моя жизнь скучная?

Стася хотела пошутить, ответить в стиле «Таксиста», мол, чувствует между ними связь, они похожи, она за ним следила и наговорить прочей чепухи. От отсылки ее сдержал только недолгий срок знакомства, который не давал ей понять, как Антон отнесется к такого рода юмору. Она ответила:

― У всех жизнь скучная.

― Ну-ну, ни тебе Великой войны, ни Великой депрессии.

«Ах, значит он может отсылаться на фильмы. Ладно, еще небольшая проверка,» ― подумала Стася и спросила:

― Как чай? Не «белый русский», кончено, но что было ― тем угостила.

― Да и я не Джефф «Чувак» Лебовски.

Стася засмеялась. Наконец-то кто-то понимал ее. Они какое-то время помолчали, прихлебывая чай, чувствуя комфорт наедине друг с другом. Антону надо было куда-то деть свой мечущийся взгляд, он никак не мог остановиться на одной точке, пока не достиг ступней Стаси.

Они представлялись ему чем-то неприкосновенным в этот момент. Ведь девушка не просто проявила к нему внимание, а даже некоторую заботу и доверие, впустив к себе домой. А ее ноги… Антон питал страсть к женским ступням и старался скрывать это ото всех. Ноги Стаси были… Антон все никак не мог подобрать определение их виду. Идеальны, что ли? Речь не идет о длине, пропорциях, форме и дефектах кожи. Ступни были стройны и хороши во всем, чего не коснись. Антон почувствовал прилив крови в паху. «Пока я сижу, это незаметно, но вот когда встану… ― Антон с трудом сдержал смешок над глупым каламбуром, ― Когда поднимусь на ноги…» Чудовищная тяга манила его к ступням девушки, ему хотелось дотронуться до гения чистой красоты, ощутить текстуру нежной кожи, их тепло (или холод?). Антон был в шаге от того, чтобы предложить девушке сделать массаж, но она, смутившаяся от долгого молчания и пристально зависшего Антона, спасла его:

― Я ведь встречала его несколько, наверное, дней назад. Он был такой же безумный, как сегодня или как когда ты его встретил в первый раз. Встретила я его возле магазина. Он допивал йогурт (да-да, с клубникой), а я собиралась купить себе кваса. Танкист был как будто пришибленный. Без громких криков и своих обычных свистов. Глаза тоже стеклянные. Знаешь, как у покойника или пьяного. После того как я с ним поздоровалась, он схватил меня за предплечье и сказал: «Скоро война. Большевики придут к власти.» Он сказал это таким могильным голосом. Пришибленным, по сравнению со своим обычным криком. Я спросила, знает ли он подробности, и он ответил, что я их не выдержу.

Антон слушал. Он чувствовал напряжение внутри себя, боялся пошевелиться, но вдруг испугался, что его лицо выглядит глупо. Он бросил взгляд на Стасю: она, казалось, не замечает этого.

― Было в целом очень смешно и пугающе. Никогда я не встречала столь явного бреда в своей жизни. Не знаю даже, что нашло на меня, но мне почему-то стало тяжело. Я как будто переняла состояние Танкиста. Смотря на его мрачное лицо, прибитые движения и сдавленный голос,  мне самой становилось жутко. Только это продолжалось недолго. Потом он взял меня за руку и дотронулся до плеча. Сказал: «Передаю тебе свою энергию.» Я чуть не посыпалась тогда. После он сказал мне, что я заколдована, а когда я уже отвернулась, Танкист показал на меня пальцем и истошно завопил: «Ангел-хранитель!»

И Стася засмеялась тем смехом, который свойственен только по-настоящему красивым девушкам или роковым женщинам. «Гильда!» ― подумал Антон.